- Опять дома. На этот раз вечером, и как-то так получилось, что никого дома не было. Отчим был в служебной поездке, а мама в кино. Разговор протекал так же, как и предыдущие. Только в конце я спросил, будет ли он еще звонить. Он сказал, что да, но не раньше чем через полгода. И снова просил никому об этом не говорить. Последний, четвертый телефонный разговор был у нас три месяца назад. Это случилось в институте Барта.

- Так, значит, ты был в Пунто де Виста и не заглянул ко мне? - с упреком сказал священник.

- Я не мог. Было воскресенье и мы поехали с мамой и да Лимой в "Каса гранде" на целый день. В середине дня появился отец Алессандро. Когда они сели за бридж, я взял мотороллер и поехал в институт. Профессор просил, чтобы я обязательно побывал у него, когда буду в Пунто де Виста.

- А мама знала, что ты поехал к Боннару?

- Я не спрашивал разрешения, - гордо ответил мальчик. - Ну вот, я беседовал с профессором, когда зазвонил телефон. Профессор сказал, что это меня. Я испугался, что это мама. Но это был Он, и тогда я его спросил... Он ли это... Но Он не ответил. Только сказал, чтобы я не волновался, что все будет хорошо и что Он позвонит опять.

- Тогда в чем же была разница между этим разговором и предыдущими? Из того, что ты говоришь, ничего понять нельзя.

Марио молчал.

- Ты узнал что-нибудь новое, важное? - настаивал Альберди.

- Да. Он сказал мне такое, о чем мог знать только мой отец. Такое, что касалось прошлого... И оказалось, что все это было правдой, - добавил он с какой-то непонятной злостью.

- Говори яснее. В чем было дело?

- Нет. Нет. Этого я вам сказать не могу. Говорю вам - не могу.

- Ну что же делать. Коль не можешь, то не можешь.

- А что вы обо всем этом думаете? - послышался вопрос, полный нетерпеливого ожидания.

- Что?.. Странно все это выглядит. Но скажу тебе одно. Я не верю в то, что это был твой отец. Будь спокоен. Духи не разговаривают с живыми по телефону. Там, на другом конце провода, должен был быть живой человек.

- Вы так думаете только потому, что это был телефон? А чем телефон хуже голоса с неба? Или внутреннего голоса, как у святой Иоанны? А если бы вы слышали голос без телефона, скажем, среди ночи, в комнате, идущий от портрета или вообще неизвестно откуда? Или голос, издаваемый облаком на спиритическом сеансе? Почему только такой способ разговора должен быть более приемлемым для духов?

Альберди, по-видимому, не собирался упорствовать.

- Дело не в телефоне, а в том, что загробный голос вообще надо исключить. В наши времена подобные явления, увы, не случаются.

- Если вы верите, что это могло произойти несколько веков назад, то почему оно не может случиться и теперь?

- Не о том речь, - начал нервничать священник. - Я хотел только сказать, что нет достаточных доказательств. Любой такой случай следовало бы тщательно проверить. Выводы следует делать очень осторожно. Теперь пойдем спать, а завтра мы с тобой еще раз обсудим все "за" и "против". Если ты так веришь в то, что слышал голос отца, то я не собираюсь этого отрицать. Но то "ваше" слово еще не доказательство. Его мог знать кто-нибудь, услышать от твоего отца...

- Вы думаете, что я несу чепуху. Хорошо. Можете так думать. Считайте, что это бред, галлюцинации, а я - не в своем уме... Но этот последний разговор был при профессоре...

- Я тебе верю. Завтра поговорим...

Священник встал с кровати, и я почувствовал, что он идет в мою сторону. Я отступил к чулану, зная, что если сейчас зажжется свет, то спрятаться уже не успею.

К счастью, Альберди сразу прошел к двери и, отодвинув засов, осторожно приоткрыл ее. Некоторое время он прислушивался, потом вышел на крыльцо.

- Иди. Никого нет! - прошептал он.

Тень Марио промелькнула мимо меня. Я слышал, как священник и его племянник спускаются по ступенькам на тропинку.

Шаги стихли. Через минуту до меня долетел глухой удар о стену со стороны чулана. Видимо, к крыше приставили лесенку. Нельзя было терять ни минуты. Дверь была раскрыта. На крыльце никого не было. Альберди и Марио находились по другую сторону домика. В принципе я мог теперь подойти к ним, сделав вид, будто только что пришел. Но не вызвало ли бы это подозрений? Несомненно, обстоятельства не благоприятствовали попыткам завоевать доверие мальчика.

Я осторожно спустился с крыльца и по аллее пошел к калитке. На лестнице, ведущей к церкви, я встретил Катарину. Она вконец изнервничалась.

- Куда ты запропастился? Я уже хотела искать полицейский участок. Думала, ты лежишь где-нибудь с разбитой головой. По саду бродят какие-то подозрительные типы.

- Это люди да Сильвы. Что касается меня, то если я расскажу тебе, ты не поверишь! Я оказался в глупейшем положении.

Я вкратце пересказал ей все, что со мной приключилось и что я услышал. Катарина сначала подтрунивала надо мной, но потом посерьезнела, и нетрудно было заметить, что все услышанное произвело на нее сильное впечатление.

- Заночуем в ближайшем мотеле, а утром ты привезешь меня сюда, сказала она, когда мы были уже на шоссе. - Я завтра еще раз попытаюсь сама поговорить с Марио и его дядей. А может быть, и с Боннаром, вместе с Марио. Жди открытий!

Я был удивлен тоном, которым она это сказала.

- Все гораздо сложнее, чем я думала.

- Ты считаешь, Хозе Браго жив?

- Не знаю. Ничего не знаю, - отрицательно покачала она головой, однако я не был уверен в том, что Катарина говорила правду.

8

В Пунто де Виста я снова оказался лишь спустя четыре дня после памятной ночной поездки. Тогда Катарина передумала, и мне пришлось отвезти ее домой. Она собиралась на следующий день сама съездить туда и поговорить с Альберди и Марио.

Я не мог себе простить, что чуть было не скомпрометировал себя в глазах священника и юноши. Правда, подслушанный разговор дал мне больше, чем я мог ожидать от непосредственной встречи с Марио, но контакта с мальчиком я не установил и смогу ли в дальнейшем завоевать его доверие - не известно. Чтобы как-то сгладить неловкость, я позвонил мужу сеньоры Долорес и сообщил, что Марио находится у Альберди и не собирается оттуда бежать, а также предложил, чтобы сеньора де Лима послала брату короткое письмо, в котором дала бы согласие на продолжительное пребывание мальчика в его доме.

На следующий день я пытался было дозвониться до Катарины, но дома ее не оказалось, а в университете мне сказали, что она на совещании. Когда же я позвонил вторично, то она уже ушла. Ее домашний телефон не отвечал ни вечером, ни следующие два дня, так что я совершенно потерял с нею связь. Вначале я пробовал утешить себя тем, что она поехала в Пунто де Виста, но потом понял, что она просто избегает разговора со мной.

Семейство де Лима не хотело терять времени, и в среду мне пришлось заняться вопросом эксгумации. Я неожиданно легко завершил все формальности, связанные с самим актом и судебно-медицинской экспертизой. Несомненно, у де Лимы была рука во влиятельных судебных и полицейских кругах. Эксгумацию назначили на пятницу в первой половине дня.

В Пунто де Виста я выехал в этот день очень рано, так как решил поговорить с Альберди и Марио до прибытия комиссии и де Лимы. Утро было ясное, но более холодное, чем обычно в эту пору года. Кратковременный ночной дождь прибил пыль, покрывавшую шоссе после многомесячной засухи, так что я наслаждался утренней прохладой.

Альберди я не застал ни дома, ни в саду. На крыльце сидела старая худая индианка и перебирала овощи. Она сказала, что священника нет и он, наверное, в церкви, потому что плотник должен был налаживать там амвон. Когда я спросил, дома ли Марио или он тоже в церкви, старуха подозрительно глянула на меня черными, глубоко запавшими глазами и повторила еще раз:

- Святой отец должен быть в церкви...

Я понял, что из нее больше ничего не вытянешь, и пошел в церковь. Священник действительно был там. Увидев меня, он вроде бы встревожился, но тут же лицо его приняло спокойное выражение, и мы довольно сердечно поздоровались.

- Я уж и не ждал вас... - сказал он, словно оправдываясь.

- Мне хотелось побеседовать с вами до приезда комиссии, которая должна прибыть через час.

- Пройдем в ризницу. - Он дружески взял меня под руку.

- В воскресенье вечером я был у вас, но...

- Знаю. Мне говорила ваша знакомая, сеньорина Дали. Она еще дважды приезжала сюда. Мы беседовали долго и откровенно, - последнее слово он подчеркнул, как мне показалось, немного неприязненным тоном, но тут же его лицо прояснилось.

Мы вошли в ризницу. Альберди присел на диванчик у окна, движением руки указав мне на место рядом с собой.

- Слушаю вас, сеньор адвокат.

- Как вы, вероятно, знаете, есть серьезные основания предполагать, что Хозе Браго жив, - начал я, желая как можно скорее перейти к сути дела. Быть может, он даже скрывается здесь в институте.

Альберди внимательно смотрел на меня.

- То же самое мне говорила ваша знакомая. Но думается, это невозможно, - заметил он довольно категорически. - Я видел Хозе после смерти... Я же его хоронил.

- И вы уверены, что это были останки Браго?

- Я просил, чтобы ненадолго приоткрыли гроб. Правда, Хозе очень изменился, как обычно бывает после долгой изнурительной болезни. Но это определенно был он.

- А уверены ли вы, что труп не был загримирован? Не была ли это восковая кукла?

- Ну что вы! - с негодованием ответил Альберди и замолчал. Чувствовалось, что его что-то гнетет. И вдруг поспешно, словно желая как можно скорее сбросить с себя какой-то груз, он заговорил. - Я совершил над ним последнее помазание. Я имел на это право. Я имел право свершить над ним таинство условно. "Si capax es". Дело в том, что я с ним беседовал перед смертью и у меня есть основания предполагать, что он вернулся в лоно святой церкви...

- Так вы его видели перед самой смертью?!

- За две недели.

- И вы хорошо рассмотрели его? Это точно был он?

Альберди задумался.

- Откровенно говоря, - начал он медленно, словно колеблясь, - в комнате было сумрачно. Хозе раздражал свет. И голова у него была забинтована. Незадолго перед этим ему сделали операцию... Но лицо я видел. То самое, что и позже, после смерти... Это наверняка был он, - решительно добавил Альберди. - Прежде всего голос. Тот же голос, та же манера говорить... Несомненно.

- А потом, когда вы раскрыли гроб, в нем были останки того же самого человека?

Священник опять заколебался.

- Тогда я не сомневался. Но теперь, если подумать, не уверен. Однако в гробу определенно был труп!

- Следовательно, за две недели до смерти Браго исповедовался? - сменил я тему.

- Нет, нет, - поспешно покачал он головой. - Об этом не могло быть и речи. Вы не знали Хозе. Но из того, что "он говорил, я понял, что он готов... соединиться с богом. Поэтому позже я почувствовал себя вправе... Хозе был очень рад, когда я пришел к нему. Я думаю, он даже ждал меня.

- А вы могли бы пересказать мне содержание этой беседы? Строго между нами. Возможно, то, что говорил Браго, прольет дополнительный свет на дело. Разумеется, если вы связаны тайной...

- Он не требовал этого, хотя разговор был достаточно доверительным. Однако не думайте, что я опасаюсь вашей нескромности. Просто мой рассказ, вероятно, не будет представлять никакой ценности. Я мог забыть детали. Ведь прошло уже больше шести лет. Словом, не ожидайте подробностей. Мне запомнилось, что, когда я вошел в изолятор, Хозе спросил, кто пришел, хотя и смотрел на меня. Он уже очень плохо видел: поражение зрительных центров или как это там называется... Он постепенно терял зрение. Кроме того, как я уже говорил, в комнате было темновато.

Мне вспомнилась прочитанная несколько дней назад книга Браго.

- Я уже не помню точно, что он говорил. Во всяком случае, просил меня после его смерти присматривать за Марио. Вернее, - священник немного смутился, - он просил уговорить сестру, чтобы она дала согласие на то, чего он требовал в завещании, но о чем шла речь, сказать не хотел. Я возразил ему, что до тех пор, пока не знаю, что содержится в завещании, не могу этого сделать. Мой отказ он воспринял спокойно. Даже согласился со мной. Потом мы перешли на философские проблемы. И именно тогда он заговорил о вечной жизни. Он сказал, что верит в нее.

- А вы убеждены, что он имел в виду загробную жизнь в религиозном значении этого слова? Что это не была в определенном смысле метафора?

- Это не было метафорой. Правда, он тут же заметил, что католические философы и вообще любая религия понимают вечную жизнь неправильно... Но я уверен, что он воспринимал ее как неоспоримый факт, как реальность. А в его устах это означало огромный шаг к богу.

- Понимаю. Но о существовании бога, связи душ с богом, рае... Вы понимаете, что я имею в виду?

- Вы слишком многого требуете, сеньор адвокат. Хозе был непокорным и упрямым человеком... Кроме того, если даже он начинал понимать вечную истину, то, безусловно, не мог говорить об этом тем же языком, что и простой крестьянин из Пунто де Виста или даже вы или я... Он должен был бы это переложить на язык собственных понятий... Да. Хотя он ни разу не произнес слово "бог", я знал, что он его ищет, что наконец начинает замечать, чувствовать его милость. Скажу вам, я даже думал, что в завещании окажется что-то вроде признания веры. Но ему не хватило отваги на решительный шаг...

- А не говорил ли он вам чего-либо о... цене, которую приходится платить за бессмертие? - спросил я, внимательно глядя в лицо Альберди.

- Откуда вы знаете? - В глазах его отразилось изумление.

- Вы читали "Грань бессмертия" - последний роман Браго, вернее, последний из тех, что Боннар решил показать миру? Этот роман появился две недели назад.

- Увы... Я редко бываю в городе. Даже не знал, что вышло что-нибудь новое.

- Вы должны прочесть его. Как можно скорее. Подозреваю, что в нем можно найти ключ к загадке Браго. И... что это, по сути дела, его признание веры, - я почувствовал, что в моем голосе против воли прозвучала ирония.

Однако Альберди настолько был взволнован новостью, что ничего не заметил.

- Я должен прочесть его. Сегодня же. После обеда пойду в город...

- Я видел эту книжку у да Сильвы. Может, вы возьмете у него?

Альберди подозрительно взглянул на меня.

- Я бы предпочитал... - он замялся. - А, пусть будет так, - переменил он решение. - Пошлю ризничего с письмом.

Стоявшие в углу ризницы старые часы начали вызванивать десять. Ожидая, когда умолкнут последние удары, я раздумывал, стоит ли раскрывать Альберди все те сомнения, которые за последние несколько минут родились в моей голове.

- Как свойственно Браго, его роман полон философских аллегорий и сложной символики. Я попытаюсь в основных чертах пересказать содержание, а вы уж сами разберетесь, - сказал я, решив ограничиться пересказом фабулы. - В принципе это психологические переживания слепнущего художника, причем он начинает постепенно терять зрение во время работы над самым значительным произведением своей жизни - гигантской стенной росписью. О создании такого произведения он мечтал много лет, борясь с превратностями судьбы, нуждой, безразличием, непониманием. И вот, когда он оказался на пороге воплощения своей мечты, она становится для него недосягаемой. Так кончается первая часть книги.

Во второй части развитие действия принимает неожиданный оборот. Слепой художник добивается славы и признания, но причина этого отнюдь не в художественных достоинствах картин, созданных перед потерей зрения, и неоконченной росписи, которую он считал своим высшим достижением. Славу и богатство ему принесла картины, которые он писал, будучи уже слепым, пытаясь обмануть окружающих, скрыть от любимой женщины свое увечье и оттянуть момент полного поражения. Таким образом, герой романа в принципе добивается того, к чему стремился. Но вкус победы горек. Его мучит вопрос, действительно ли произведения, которые он сейчас создает, можно считать прекрасными или же просто сам факт, что их писал слепец, является истинной причиной успеха и признания? Увы, сам он никогда не сможет оценить их по достоинству... Так заканчивается вторая часть.

В третьей части действие постепенно развивается как бы в обратном порядке. Вокруг некоторых картин слепого художника идут споры, которые носят странный характер: каждый по-своему понимает суть рассматриваемых картин. Однако все сходятся на том, что у них высокие художественные достоинства, и все сомневаются в том, действительно ли художник был слеп, когда писал их. Герой романа, желая доказать, что они неправы, предлагает написать новую картину в присутствии экспертов. Эксперимент ожидается с большим интересом, к тому же он представляет собой отличный рекламный ход для импресарио художника. Отказ в таких условиях явился бы самоубийством, но тем не менее художник не появляется перед комиссией. Он тоже производит эксперимент - уже своим отсутствием художник дает в руки ценителей доказательство, что если бы он был слеп, то не смог бы написать картину. Но и таким путем он не может ничего добиться. Тогда он начинает подозревать, что все, что он слышит, - фикция, игра, инсценированная с той целью, чтобы он не надломился, потеряв, как слепец, все надежды. И все-таки он не показывает своих сомнений и не прерывает работы. Почему? он не знает сам. Вероятнее всего потому, что женщина, которую он любит и которая, как он предполагает, была инициатором этой игры, не должна сомневаться в том, что он счастлив. Так кончается роман.

- Странная вещь... - вздохнул Альберди. - Однако вы говорили, что это своего рода авторская исповедь. Я не совсем понимаю, что здесь общего с вечной жизнью, верой и религией?

- Я пересказал только действие. Это как бы внешняя оболочка... По существу все вращается вокруг проблемы бессмертия. Отсюда и название книги. Это бессмертие понимается, пожалуй, тоже символически. Герой совершенно не ценит ни богатства, ни славы в смысле, так сказать, бренном. Он мечтает о бессмертии, выражающемся не только в вечности произведений в человеческой памяти, но основывающемся, прежде всего, на их способности вызывать волнение, радость общения с ними. Однако это тоже, пожалуй, лишь один из аспектов книги. Это мнение не только Мое, а прежде всего сеньорины Дали. Потеря зрения, по ее мнению, представляет собою в данном случае нечто вроде символа смерти.

- Я не совсем понимаю...

- Наверное, я не очень ясно выражаю свои мысли. Впрочем, это трудно пересказать, надо прочесть самому. Тогда вы почувствуете, что имел в виду автор. Герой все время находится на пороге бессмертия и не может его переступить. Ему кажется, что он уже позади, а потом оказывается, что это иллюзия. К тому же за это бессмертие он постоянно вынужден платить определенную цену, все более высокую. В конце концов он даже платит сознанием личного существования, если мы примем, что "собственная" жизнь произведений представляет собой именно это существование, продолжение попыток достичь бессмертия. Вы меня понимаете?

Альберди молчал, бессознательно кивая головой в такт каким-то своим мыслям, потом неуверенно сказал:

- Я обязательно должен прочесть сам... - он еще раз кивнул головой. Однако, мне кажется, вы правы... А я был глуп... Какая наивность, - горько вздохнул он. - Я не понимал, о чем он говорил... Интересно, когда Хозе это написал? - вдруг вернулся он к обычному деловому тону.

- Сеньорина Дали утверждает, что "Грань бессмертия" - самое позднее из опубликованных произведении Браго. Возможно, он окончил эту книгу перед самой смертью, если, разумеется, отбросить фантастические предположения, будто последние книги Браго - результат работы машины, пишущей в его стиле.

- Она говорила об этом. Но из всего сказанного вами я делаю вывод, что это исключено. Я даже начинаю скорее верить, что Хозе жив, а в его гробу покоятся останки другого человека.

Я взглянул на часы. Комиссия могла прибыть с минуты на минуту, а я не успел выяснить даже половины того, что имело решающее значение для моего дальнейшего поведения. Следовало поторопиться.

- Вы позволите задать вам несколько вопросов? Прежде всего меня интересует младший Браго. Он что, действительно страдает какими-то психическими расстройствами?