Помоги проекту - поделись книгой:
— Не ехидничай. Он чуть было не съел меня в лесу, очень похожем на ваш. — В моем мозгу, как озарение, пронеслась догадка, и я воскликнул: — Постой! А что, если пауки, вампиры и прочая гадость — это продолжение вашего дивного мира?
— Ты прав. Увы, это продукты нашей высокой цивилизации.
— Однако продукты у вашей цивилизации довольно странные.
— И весь мир наш покажется тебе странным. Частично ты видел его. А сейчас увидишь как бы изнутри. За считанные секунды, протекшие во внешнем мире, ты проживешь почти всю мою жизнь и тогда сам все поймешь. Начнешь с детства. Как я завидую тебе! Для меня оно позади, а ты к нему подключишься… Нет, ты заново родишься! После нескольких сеансов новой жизни ты психически, нравственно изменишься, станешь почти таким, как я. Это важно, ибо конь…
— Не говори о нем. Мне страшно и стыдно за себя. Как он посмотрел на меня! С каким омерзением!
— А ведь ты должен на нем вернуться. Но конь не подпустит чужака с гадкой душонкой… Ты не обижаешься?
— Нет, нет! Валяй. Продукты вашей цивилизации ко многому приучили. От них я слышал и не такое. Кстати, Шопенгауэра я здесь так и не встретил. Говорят, он не материализовался.
— Тоскуешь по своему любимцу? — насмешливо спросил он. — Еще увидишь в своей новой жизни. А сейчас вспомни наши тренировки и приведи свою психику в особое состояние.
— Состояние альфа-ритма? Помню.
— Перед этим отрешись от внешнего мира, забудь о нем.
Легко сказать — забудь. За окном послышался шум, в кустах заскакали тени, душу опять оледенил страх. Кто там еще? Неужели им мало вампира? Но тени улеглись, тихо и мирно сияла луна.
Страх отступил, и взамен вновь заерзало злое чувство. Змей-искуситель! Соблазнил меня «магией приключений». Да будь она проклята, такая «магия»!
Конечно, я свалял дурака, согласившись на авантюру. Но отступать уже некуда. Я вздохнул, сел за стол и… взялся за перо. Попробую вспомнить, с чего все началось. Привычная писательская работа лучше всего поможет отрешиться от окружающего. И… Попробую писать на немецком языке. Его здесь никто не знает.
Через полчаса, в половине первого ночи, я окончательно сбросил напряжение, лег и на удивление легко ушел в особое, наиболее спокойное состояние духа, состояние альфа-ритма. Незаметно и тихо погрузился в удивительный сон…
Это был сон-пробуждение! Надо мной склонилось лицо в сиянии утренних лучей, и я воскликнул:
— Мама!
— Вася проснулся! — засмеялась мама. — Смотрите! Засоня Василь встает…
Все… Кратковременная вспышка во мраке. Ни с чем не связанная картина, клочок жизни, выхваченный из небытия. Что было со мной до этого? Что после? Лучик вспыхнул и погас.
И снова пробуждение… Снова утро, но уже другое. Мне уже года два. На ярко освещенной стене прыгают, скачут тени. «Воробьи!» — рассмеялся я и вскочил на ноги… И опять мгла забвения, но уже тонкая, как кисея. Кажется, я бегу босиком по мягкой траве, и сзади меня кто-то окликает… Но почему меня зовут Василь? И почему могу летать в воздухе, как птица?
Эти вопросы — словно камни, брошенные в озеро и возмутившие его чистую гладь. Картины раннего детства, как отражения в воде, колыхались, дрожали и, затуманившись, исчезли совсем… Откуда-то издали, из неведомых глубин поднялся тихий, но встревоженный голос:
— В чем дело? Ты прервал сеанс…
— Не понимаю… Кто там родился? Кто малютка Василь? Я?
— Ты, конечно. Может, подключение твоей нервной цепи было неполным?.. Нет, нет! Не думай о подключении! Я не так выразился. Это не иллюзия, а твоя новая жизнь. Может быть, единственная и что ни на есть настоящая…
Странно все это, настолько необычно, что сейчас, когда пишу эти строки, не знаю, как и поступить. А не лучше ли, пока не привыкну, смотреть на себя, на нового себя как бы со стороны? Да, так лучше. Буду писать о себе… то есть о Василе — как о другом лице.
… И снова из самых глухих пластов жизни, из самого раннего детства выступают следы. Вижу блеск весеннего ручейка, слышу шум половодья… Потом, кажется, лето. Сладкий шелест листвы, солнечные блики…
Нет, так не годится. Все это вспыхивающие и тут же гаснущие искорки жизни, капризы неопределившегося бытия. Начну с того времени, когда мне… Когда Василю было четыре или пять лет. Картины тех лет текут в моей памяти связно и последовательно. И начну непременно с утра — с порога, за которым каждый раз по-новому открывался мир. Помню, отчетливо помню, с каким радостным, с каким солнечным ощущением жизни Василь пробуждался по утрам!
Пастушья свирель
Не то, что мните вы, природа:
Не слепок, не бездушный лик -
В ней есть душа, в ней есть свобода,
В ней есть любовь, в ней есть язык…
По утрам его будили воробьи. Звонко перекликаясь, они скакали на завалинке, с пушинками в клювах взлетали под крышу. Василь с улыбкой следил, как на ярко освещенной стене комнаты мелькают их тени. Сегодня у воробьев особенно шумно: начало весны, надо готовить гнезда.
Но вот луч солнца коснулся дверного косяка, и Василь вздохнул — пора вставать. Иначе невидимый Красавчик будет ворчать и браниться. Василь вскочил, принял лучевой душ, брызнувший с потолка, оделся и выбежал в соседнюю комнату. На столе его ждали вкусные хрустящие булочки и кружка молока. Это Красавчик постарался, но сам он уже исчез.
«А как увидеть папу?» Едва успел подумать Василь, а экран тут как тут — возник неведомо откуда и засветился в темном углу.
— Внеземная станция! — воскликнул Василь, увидев папу среди решетчатых сооружений. — Внеземная!
— Верно! — улыбнулся папа. — Сегодня я далеко. Жди только к вечеру и поступай, как хочешь. Мама, конечно, сердиться будет, но мы как-нибудь стерпим.
И папа заговорщически подмигнул. Мигнул и экран, погас и растаял. Будто и не было его.
Василь знал, что его отца, немало испытавшего в Дальнем Космосе, считают человеком волевым и суровым. Но Василь не чувствовал этой суровости. Отец всячески баловал своего единственного сына и давал ему полную свободу.
И Василь беззастенчиво пользовался ею. Миновав сенки, он босиком (видела бы мама!) выбежал на крыльцо. Нагретые солнцем доски приятно щекотали ступни ног. Но Василь нежился недолго. Он решил походить на папу и закалять волю.
Спрыгнув с крыльца, Василь с замиранием сердца помчался по снегу, еще белевшему в низинках, по холодным льдистым лужам. Потом сел на сухой пригорок, где уже золотились цветы мать-и-мачехи. Снова, как и вчера, обнаружил на ногах носки и греющие туфельки. «Кто-то опять постарался», — подумал мальчик. Но кто? Взрослые эту невидимую няньку называют Сферой Разума, иногда — Памятью.
Говорят, что их село — чуть ли не единственное на всей планете — целиком взято из Памяти, из какого-то далекого девятнадцатого века. С пригорка далеко видны уходящие ряды хат. Все они нарядно белые, под соломенными крышами. Яблони и вишни в садах стояли еще с голыми ветками, но уже вовсю сочился запах набухающих почек.
Из соседней хаты выскочили братья-близнецы, одногодки Василя.
— Сюда! Ко мне! — кричал им Василь.
Под пригорком, звеня льдинками, искрился под солнцем ручей. Ребята пускали по нему сухие прошлогодние листья-кораблики, а на быстрине долго мастерили водяную мельницу.
Незаметно текли минуты и часы, солнце уже припекало вовсю. Пора обедать! — вспомнил Василь. Он снял туфельки и носки, отбросил их в сторону. Не коснувшись земли, они вдруг пропали, ушли обратно в Память.
И снова босиком поскакал Василь по лужам. Только дух захватывало, да брызги сияющие сеялись вокруг. Влетел в хату и сел за стол. Сегодня он решил непременно познакомиться с домовым — домашним другом и помощником. В шутку его называли Красавчиком. Видимо, за то, что красотой он как раз и не отличался. Но как выглядит Красавчик на самом деле, Василь не знал.
— Красавчик, кушать хочу, — сказал Василь и затаился.
Из-за спины показалась рука и поставила тарелку с борщом. Василь живо обернулся, но сзади никого не оказалось.
— Опять спрятался, — обиделся Василь. — Покажись.
— Нельзя, — голос Красавчика слышался уже из соседней комнаты. — Испугаешься. Я страшный.
— Не испугаюсь, — говорил Василь, тихонько подкрадываясь к двери. Заглянул, а в комнате пусто. Только тень какая-то мелькнула и растаяла.
Вечером Василь жаловался отцу:
— Красавчик злой. Он не хочет подружиться со мной.
— Он добрый и старается не пугать маленьких.
— А он страшный?
— Не страшный. Однако и не красавец. Что поделаешь, таким его создала народная фантазия еще в глубокой древности.
— А сам он фантазия или живет на самом деле?
— И да, и нет. Сложный это вопрос, малыш. Потом поймешь. А сейчас посмотрим маму. Она выступает где-то на орбите Сатурна.
Мама у Василя — знаменитая танцовщица. Но где Сфера Разума отыщет ее? И каким вообразит себе папа экран? Взрослые иногда такое выдумывают…
Под ногами разверзлась вдруг мглистая бездна, усеянная звездами. По спине мальчика поползли мурашки: вместе с лучом-телепередатчиком он совершал межпланетный перелет. Василь догадывался, что вместе с папой сидит в хате. Но его не покидало жутковатое чувство, что со скоростью света мчится в ледяных просторах. Вот уже Марс остался позади, сверкающими камешками промелькнули астероиды, и через несколько минут Василь влетел в искусственную атмосферу Титана — спутника Сатурна. На его освещенной стороне, в недавно выращенных лесах, люди что-то строили. Но вот ночная сторона. Вместе с папой Василь приземлился перед освещенной сценой под открытым небом.
— Опоздали мы, — огорчился папа.
Зрители, аплодируя, уже провожали со сцены маму. Появились акробаты. Но все внимание Василя приковало черное полотнище космоса, где среди звезд медленно плыла хвостатая комета и где полнеба занимали кольца Сатурна.
Через час вернулась мама, и Василь с ухмылкой взирал на шутливую ссору, возникавшую всегда из-за него.
— Какой дикарь! — глядя на сына, мама в ужасе хваталась за голову. — Взлохмаченный, грязный дикарь. А ноги? Скоро они потрескаются от цыпок. Опять по лужам бегал? Босиком?
— Пусть закаляется, — пытался вставить слово папа.
— И за что я люблю этих варваров? — недоумевала мама. — Все люди живут в городах, в удобных домах и дворцах. А мои? Древнее село им подавай. Ностальгисты, видите ли. Затосковали по старине.
— Наши хаты по гигиеничности не уступают твоим дворцам и по-своему красивы. К тому же… — И отец подмигнул сыну: сейчас, дескать, выкрутимся. В голову ему пришла, видимо, спасительная мысль. — К тому же, в твоих дворцах домовые не водятся.
И Василь видел: довод этот сразил маму. Красавчика она обожала.
— Вчера мы с ним не доиграли шахматную партию, отложили, — улыбнулась мама и взяла сына за руку. — Идем спать, а то Красавчика испугаешься.
— Это он меня пугается, — обиженно ответил Василь, но покорился и ушел в свою комнату.
Он лег и пытался заснуть. Но за дверью то и дело слышался смех, веселый разговор. Василь садился на кровати и прислушивался.
— Меня обманули! — с возмущением воскликнул Красавчик. — Я не откладывал такую дурацкую партию.
— А мы можем проверить, — смеялась мама. — Или сдаешься?
— Красавчик никогда не сдается, — заявил домовой. — Красавчик непобедим.
Как закончилась игра, Василь так и не узнал: сон сморил его.
С утра Красавчик ухаживал за Василем все так же заботливо, но на просьбы показаться не откликался, оставаясь в своей невидимости. Только зимой понемногу наладилась их «видимая» дружба. Но Василь помнит зиму очень смутно. От нее остались лишь ощущения шумных вьюг за окном, домашнего уюта и того завораживающего холодка, с каким он слушал страшные старинные сказки. Их рассказывал Красавчик, иногда мама.
Снова пришла весна, зацвели яблони, и в воробьиных гнездах вовсю попискивали крохотные птенцы. Вместе с весной в жизнь Василя вошло что-то новое, неведомое и значительное — по утрам его будили уже не воробьи, а таинственный гость. Взрослые называли его Пастухом. Говорят, что он вместе с вечерними сумерками и туманами приходит неизвестно откуда, чуть ли не из прошлых веков, и всю ночь пасет в степи лошадей. К утру вместе с табуном Пастух появлялся вблизи села, и люди просыпались от звуков его удивительной свирели — таких нежных, задушевных мелодий не давала ни одна флейта, ни один кларнет. Все попытки увидеть Пастуха кончались ничем: гость неясной и бесшумной тенью уходил в туман.
Однажды Василь проснулся, и от задумчивой музыки древних степей ему стало так сладко, тревожно и грустно, что захотелось когда-нибудь непременно познакомиться с Пастухом, узнать, кто он.
Когда луч солнца коснулся косяка дверей, Василь быстро оделся, позавтракал и поспешил на улицу. Со своим другом Андреем он договорился уйти сегодня из села надолго, может быть, до самого вечера.
Жил Андрей по другую сторону оврага. По его дну протекал ручей. Ранней весной он разливался шумным пенистым потоком, но сейчас воды в нем стало намного меньше. По деревянному мостику Василь перешел ручей, преодолел крутой склон и очутился на обрыве. Здесь под вербами его ждал Андрей со стаканчиком мороженого.
— Хочешь? Я научился брать из Памяти.
Андрей был годом старше, поэтому многое умел и знал куда больше своего друга. По его словам, не только мороженое, но и все вещи невидимками живут в Памяти — в травах и вербах, в их корнях и листьях, во всей природе.
— И в крапиве тоже? — спросил Василь. Он только что, поднимаясь по склону, обжегся об эту траву и сердился на нее.
— Конечно.
Василь не поверил другу, но спорить не стал. Он засмотрелся на дали, где стлался и курился туман. Вербы и тополя громоздились в нем диковинными башнями и становились за селом совсем смутными и расплывчатыми, как дым. А еще дальше почудилась Василю все та же еле слышная музыка древних степей. И снова сладко и тревожно заныло в груди.
— Идем скорее, — дернул он за рукав своего друга. — Может быть, увидим его.
— Кого? Пастуха? — рассмеялся Андрей. — Да никогда!
За крайними хатами и в самом деле пусто и так тихо, что слышно было, как с ветвей лозняка падали капли влаги. Солнце взбиралось все выше, легким паром поднимались к нему таявшие росы. Туман как-то сразу пропал, раскрыв перед ребятами просыпающийся луг. И уже пчелы вовсю гудели, золотым дождем падая на подсохшие клевера.
За холмами и высокими травами скрылось село. Ребята, не желая потерять к нему дорогу, шли вдоль берега. Ручей, напитываясь влагой полей, ширился и в одной из рощ, похожей на шумный птичий город, стал небольшой речкой. Попалась еще одна роща… и ребята очутились наконец в лесу. Небо скрылось за густым кружевом листвы; вверху среди ветвей прыгали солнечные пятна, темнели гнезда с горластыми птенцами. Легкий ветер шевелил верхушки деревьев, и те шептались, будто хотели что-то сказать.
— Дриады? — спросил Василь.
— В наших краях дриады редко бывают.
— А лешие? — Во рту у Василя пересохло от волнения. — Здесь водятся лешие?
— Не бойся, — ободрял его Андрей, но тоже почему-то шепотом. — Это в старинных сказках лешие злые. Они заводили маленьких ребят в глухие места. А сейчас лешие добрые. Они помогут, если что случится.
Однако никто не пришел на помощь, когда друзья попали в беду. Виновницей была кукушка, привораживающий голос которой слышался справа.
— Пойдем посмотрим, — предложил Андрей.
Ребята свернули от берега, миновали кустарник и очутились на залитой солнцем полянке. Большая серая птица, качнув ветку, вспорхнула, перелетела на другую полянку и снова заманивала:
— Ку-ку! Ку-ку!
Ребята — за ней. Сколько так продолжалось, они не помнят. А когда огляделись, поняли, что забрели в глухие, нехоженые места.
— Пойдем обратно по реке и выберемся, — заявил Андрей.
Но где река? Слева или справа? Еще через час или полтора Андрей уже не так уверенно, но еще храбрясь, сказал:
— Смотри под ноги. Ищи тропинку.
Но какая там тропинка! Кругом ни малейшего следа, ни одной примятой травинки.
Поделиться книгой: