Этаж шутов

Осмелев после первого, Вася привстал на цыпочки и, вытянув шею, с мольбой потянулся к Наталье губами, едва держась на кривых ногах в неудобной позе. Наталья наклонилась к нему. О ком она думала в этот краткий миг милосердного поцелуя? О Бироне или о нем? Неужели ему всю жизнь оставаться в просителях? Есть ли надежда, что однажды она сама захочет оказаться в его объятиях? Вася перевел взгляд на царицу, свою благодетельницу и палача. Непомерно толстая, облеченная непомерной властью, Анна Иоанновна торжествовала победу. Как ни странно, Бирон тоже выглядел победителем.

Когда гул поздравлений утих, государыня, обратившись к присутствующим, огласила подробности задуманного ею для жениха и невесты празднества. Нет причины откладывать брак этих детей, «явно созданных друг для друга». Дата уже назначена – 27-й день сентября. У жениха и невесты еще две недели в запасе, чтобы подготовиться к свадьбе. Венчание в Преображенском соборе со всей желательной роскошью. Затем молодые уединятся в специально для них подготовленном помещении, где и проведут первую брачную ночь. Памятуя о том, какой успех имела свадьба князя Голицына и калмычки, которые провели свою первую ночь в ледяном дворце, она собирается не менее интересно отпраздновать свадьбу бывшей фрейлины и шута. Однако нет никакого резона повторять представление, хотя тогда, как ей помнится, исполнители главных ролей не без сожаления покинули любовное гнездышко.

– Для наибольшего удовольствия я полагаю устроить что-нибудь против той забавы. Впрочем, преданный нам друг лучше меня объяснит, что я задумала.

Сменив государыню, Бирон изложил главное. Сразу после венчания молодых отправят на Васильевский остров в новые, построенные ради этого случая бани. Сопровождать их будут шуты в полном составе, скоморохи с учеными обезьянами и медведями и прочий люд. Далее их закроют в парной, где для них заранее приготовят брачное ложе. Артель кочегаров будет следить за огнем в печи и поддавать пару, так что молодожены проведут ночь не в северной стуже, как предыдущая пара, а в жарких тропиках. Несколько часов в духоте и жаре помогут им лучше узнать друг друга.

– Жаркая баня для жаркой любви! – весело сказала царица. – Утром по моему приказу банщики окатят молодых холодной водой. Это поставит их на ноги и взбодрит.

– А также пойдет на пользу здоровью, – добавил Бирон. – Ее Величество полагает, что первая брачная ночь в парной – это весьма необычно. Испытав один союз холодом, другой испытать жарой – как тут не подивиться и не похлопать веселым выдумкам нашей царицы!

Витиеватая речь Бирона была встречена одобрительным гулом. Родители Натальи тоже выглядели довольными. Немало удивленный задуманным наверху в его честь празднеством Вася в душе невесело усмехнулся: Наталье суждено увидеть вожделеющего к ней супруга не в холодной комнате, а в жарко натопленной бане. Испытание жарой было ничто по сравнению с ужасным моментом раздеться, остаться незащищенным в своей уродливой наготе, один на один с ее безупречным телом. Он согласился бы быть проклятым и гореть в вечном огне, лишь бы она, ослабев от желания, сама припала к его груди. А Наталью, казалось, не трогала предстоящая ей встреча в парной. Вася, еще на что-то надеясь, спросил:

– Не пожелает ли Ваше Величество, чтобы я после свадьбы вернулся к себе на этаж шутов?

– Нет! Твое место будет в семье. Первое время поживете с отцом, с ним все улажено. Потом он сыщет вам дом.

Краем глаза Вася взглянул на Наталью. Она еще не пришла в себя. О чем она сейчас думала с таким ангельски отрешенным лицом? О своем далеко не блестящем будущем ó бок с ним или о сомнительном прошлом с Бироном? Терзаемый запоздалой ревностью, Вася вздохнул: ему суждено страдать, еще не отведав плодов счастья. Жизнь холостого шута была гораздо счастливее, думал он. Но прошлого не вернуть, женатому человеку заказано быть шутом. А разве нельзя быть одновременно шутом и мужем? Может, Наталья потребует, чтобы он не приставал к ней с любовью, а развлекал шутовством? Опечалит это его или обрадует?

Императрица уже отправила людей по домам. Все было оговорено, жениха и невесту благословили, теперь каждому надлежало набраться терпения и ждать продолжения событий, доселе неслыханных. Вечером на этаже шутов приятели устроили Васе мальчишник. Хоронили его холостую жизнь. Вася изрядно пил, слушал Пузыря, который поздравлял друга с удачей и пел похвалы несравненной Наталье. Другие грубо подшучивали над его маленьким ростом, представляя, как надо будет ему изловчаться, чтобы ублаготворить жену. Вася смеялся их колким шуткам, догадываясь, что за шутками крылась зависть. Ему было жалко себя и жалко товарищей. От выпитой водки мутило, голова затуманилась. Уже засыпая, он со страхом пересчитывал дни, оставшиеся до свадьбы. Две недели отсрочки от ада или две недели надежды на рай? Лишь бы царица, скорая на решения, не придумала чего-нибудь нового.

IX

Церковный обряд венчания, такой торжественный и такой неспешный, был не для карликов: это странное ощущение не покидало Васю в течение всей церемонии. Ему было как-то не по себе среди ликов святых и горящих свечей. Не о его счастье пели печальными голосами певчие. Досадная мелочь: государыня распорядилась, чтобы шаферами, которые, согласно обычаю, держат венцы над женихом и невестой, были придворные карлики. Шаферу Васи было легко держать должным образом традиционный венец, однако тому, кто стоял за Натальей, приходилось вытягивать правую руку чуть не до вывиха. Собравшиеся в церкви люди, осеняя себя крестным знамением, едва сдерживали смех при виде судорожных стараний карлика. Казалось, и самому священнику стоило большого труда оставаться серьезным. Однако все шло без задержек и своим чередом… Жених и невеста обменялись кольцами, скрепили союз поцелуем, приложились к чаше. А когда пригубили вино, священник обвел их вокруг аналоя, с тем чтобы муж и жена и дальше, в совместной жизни, шли рука об руку. Обязанность шаферов – в течение всего таинства почтительно, не опуская венцов, следовать за женихом и невестой. Шафер Натальи не выдержал пытки. Золотой венец покачнулся в уставшей руке и неловко осел на голову новобрачной, сбив фату и попортив прическу. Однако у Натальи хватило духа не выказать недовольства. Приглашенные молчали, одновременно и сострадая, и кощунственно веселясь в душе. В этот момент прозвучали слова священника, скрепившие новый союз святыми брачными узами. И хор запел «Ликования».[14]

Вася по достоинству оценил хладнокровие нареченной, ставшей отныне его женой. Она оставалась спокойной и дальше, во время шествия под фанфары по улицам, полным народа, в этом веселом клубке шутов, который неотступно катился за ними до самого Васильевского острова. Праздничная толпа вокруг них хохотала, горланила, изощряясь в насмешках и шутовских поздравлениях. Шуты были в масках и на потеху публике выделывали смешные коленца. К шутам присоединились скоморохи с медведями и учеными обезьянами. Прекрасным зрелищем для народа был этот карнавал, устроенный государыней в честь свадьбы лучшего из своих шутов. Не было ни одного недовольного. Народ был благодарен Ее Величеству: в столице редко случалось повеселиться. Чтобы не понаслышке знать, что праздник действительно удался, государыня сама сопровождала кортеж в закрытой коляске. Ó бок с коляской, на белом коне, обряженном в красную сбрую, гарцевал Бирон. При их приближении радостный рев толпы стихал, переходя в почтительный шепот.

Наконец в одном из переулков Васильевского острова Вася увидел бани. В карауле у входа стояли солдаты в парадной форме. Небольшой духовой оркестр заиграл веселую музыку, Бирон слез с лошади и открыл новобрачным дверь ключом, который ему доверила государыня. Войдя первым, он пожелал молодым счастливо устроиться и тут же оставил их со словами «Да благословит вас Бог!». Народ на улице продолжал веселиться, приветствуя новобрачных. После отъезда Бирона баню заколотили снаружи, а в местах, означенных государыней, расставили часовых. В наступившей после шума толпы тишине Вася почувствовал, что сейчас ему предстоит доказать, что брак – это нечто большее, чем маскарад.

Просторная комната, с низким потолком без окон, – в ней проведут Наталья и Вася первую брачную ночь. Большая, спрятанная наполовину в альков кровать, перед огромной чугунной печью, в которую с другой стороны стены работники подбрасывают дрова. Время от времени один из них, крадучись, пробирается в комнату, плескает ведро воды на раскаленный металл и исчезает, причастный тайне. У Васи перехватило дыхание. Он ничего не видит из-за густого пара, словно попал в туман. Зато Наталья не замечает ни этой жары, ни спертого воздуха: похоже, ей интересно, необычная обстановка ее забавляет. Так как Вася застыл с опущенными руками, прячет глаза и молчит, она решает действовать первой и сама, не дождавшись, пока он попросит, распускает верхнюю часть корсажа. Взволнованный, Вася готов встать перед ней на колени в знак благодарности. Но она уже подошла к нему и, забыв про себя, принялась сноровисто раздевать его. Где она так хорошо научилась снимать одежду с мужчин? Безропотно ей подчиняясь, удивляясь ловким движениям рук, он одновременно огорчался и радовался, восхищался и ревновал. Кажется, то не Наталья, а какая-то незнакомая женщина снимает с него кафтан, рубашку и готовится снять штаны. Не женился ли он по неведению на прелестной колдунье, прошедшей школу Бирона, и не только Бирона, – вот о чем Вася сейчас себя спрашивал. Наталья тем временем, усадив его на кровать, стала стаскивать сапоги, что входит в обязанность женщины с первого дня замужества. Она низко склонилась над ним, снимая сапог. В полукружье корсажа мелькнула нежная ложбинка между грудей. Плоть шута взбунтовалась. А Наталья, как бы оправдываясь за свое нетерпение, шептала:

– Ишь, напустили пару!.. Уморят, не ровен час! Не стыдись! То не грех, что ты голый, грех – при такой жаре в одеже сидеть.

Раздев его донага, она нарочито медленно разделась сама, оставив на себе лишь легкие, розовые с фестончиками панталоны изо льна, чтобы, сняв их в последний момент, явить перед Васей последний секрет женской прелести. Обнаженная, в этих розовых панталончиках, она с улыбкой склонилась над ним и стала жадно разглядывать. Существо для забавы, Вася привык во дворце к любопытным взглядам на представлениях шутов, тому Бог свидетель. Но сейчас он растерялся. В этом странном союзе с обычной женщиной он не товарищ в любовной игре, а скорее кукла с оторванным ухом или ногой, кукла, которую девочка не бросает из жалости. Несомненно, уродству обязан он за такое внимание. Темный, сладостный интерес к калекам и христианское сострадание против воли тянут ее к нему. Поразмыслив, Вася вынужден был признать, что одно не лучше другого. Но ведь она его не отвергла, как он опасался, не отвернулась с холодным пренебрежением или, хуже того, с отвращением. Разве сейчас не это главное для него?

Глядя на Наталью, призывно лежащую на кровати, он подумал, что еще больше расположит к себе эту женщину, если не станет ей докучать ласками. Поспешность ее оттолкнет, надо себя сдерживать. Но едва они соприкоснулись горячими, липкими от пота телами, как Вася потерял голову и думал лишь об одном: поскорей получить «свой интерес», как некогда, в случайном соитии с девками. Пока он неловко старался доставить приятное ей и получить удовольствие сам, она с лукавым видом бывалой женщины наблюдала за ним. Теперь он не сомневался: Наталья еще до него познала все тайны плотской любви. Эта мысль раздражала, дурманила голову. Что более лестно – быть первым мужчиной у женщины или мужчиной, которого женщина предпочла другим? Попирая со злостью гладкое, в мягких округлостях тело, шут утолял темную страсть к разрушению. Жажду уродов оскорблять красоту. Потребность людей-недоносков утверждать свою власть над нормально рожденными, выставлять счет удачливым. Через какое-то время он свалился без сил и, опустошенный, лежал рядом с этим прекрасным созданием, женщиной, ставшей его женой по воле нелепого случая, и был благодарен за то краткое счастье, которое она ему подарила, не получив, по всей вероятности, ничего взамен. С пересохшим ртом, влажной кожей, она в своем неуборе была еще соблазнительней. А он, истекая стыдом и потом у чрева жены, думал о том, согласится ли она выдержать новый приступ, когда он придет в себя.

Следуя старинному обычаю, вокруг брачного ложа, по распоряжению государыни, были расставлены бочонки с зерном и снопы пшеницы, дабы у молодоженов сбылось все то, что обещает обычно церковь целомудренной паре. По недостатку житейского опыта, Вася не мог распознать, где у Ее Величества кончались большие имперские замыслы и начинались мелкие личные интересы. Уже не раз царица, оставаясь в тени, вершила его судьбу, а потому он привык думать, что она печется о маленьких людях так же, как о делах государственных. Ее незримое участие приободряло и побуждало к действию, почти как обнаженная плоть Натальи, которая, свернувшись рядом, с улыбкой наблюдала за ним, по всей вероятности, забавляясь его несоразмерным телу карлика детородным органом, хорошо сформированным, как у крепкого парня. Подстрекаемый нескромным вниманием, он вновь овладел ею и был теперь безупречен.

Как и ожидалось, простыни после любовных забав остались по-прежнему чистыми. Этого обычно бывало достаточно, чтобы муж подал жалобу и брак, по решению церковных властей, был расторгнут. Но Вася не возмущался, в глубине души его даже устраивало, что Наталья взошла на брачное ложе не девственницей: изъян жены смывал с него прошлые прегрешения и оправдывал будущие. Опозоренная до свадьбы невеста и жених-урод – у них не было повода для взаимных упреков. Сами того не желая, они поквитались. В порыве страсти Вася вновь набросился на уже остывшую, лежащую перед ним без желания жену. Наталья расхохоталась: мужская неугомонность карлика не вязалась с его сложением. В эту ночь они будут еще не раз кидаться друг другу в объятия, то с бешеной страстью, то с нескончаемой нежностью.

Потных, счастливых любовников наконец сморил сон. А верные государыне люди тем временем под руководством Бирона готовились распечатывать баню.

Фаворит пришел самолично справиться, как себя чувствуют новобрачные после ночи любви, проведенной в парной бане. Убедившись, что оба в хорошей форме, он распорядился облить молодых холодной водой. Из уважения к стыдливости, Васю препоручат профессиональному банщику, Наталью доверят банщице, после чего Бирон отвезет молодых во дворец, где муж под присягой заверит Ее Величество, что взял в жены девственницу и что у него есть тому доказательства. Вася незамедлительно и с охотой согласился на лжесвидетельство, уповая на то, что эту ложь перевесит подспудная правда. В самом деле, разве не он был первым и, скорее всего, последним карликом, совратившим Наталью, хотя и не был первым ее любовником?

X

Cразу же после свадьбы Наталью и Васю засыпали лестными приглашениями, одно заманчивее другого. За право выставить напоказ разнородную пару сражались самые уважаемые семьи города, так велик был соблазн, прикрывшись радушием, посмеяться над необычным видом супругов. Казалось, весь вельможный Петербург обязался в течение пяти недель чествовать тех, кого за глаза называл Красавицей и Чудовищем – старая французская сказка традиционным для сказок способом устно дошла до России. Наталье льстило внимание круга людей, близких к царице, тогда как Вася страдал, угадывая за их обходительностью насмешку.

Молодые жили на Мойке, в особняке отца, ожидая, когда освободится дом на другом конце города, из которого прежде надобно было выселить прочно обосновавшегося там жильца. Старый чиновник вот уже как двенадцать лет квартировал у боярина. К несчастью, почтенный старичок, сохранивший связи в верхах, отказался покинуть дом, пока не найдет подходящего для себя помещения. Поиски грозили быть долгими. Впрочем, переезд с одного конца города на другой Васю теперь не прельщал, хотя поначалу он ему радовался. Он понимал, что с переменой места в их жизни ничего не изменится. Оставаясь в столице, он будет по-прежнему обречен сопровождать жену на светские приемы, где люди будут тайком над ними смеяться. Если раньше он, актер, жадный до рукоплесканий, готов был служить мишенью издевок, то теперь, когда рядом была жена, ему с каждым разом становилось труднее сносить смех толпы. То, что было почетно для одного, для двоих звучало как оскорбление. Хотелось убежать от этих благополучных людей, избавиться от их унизительного внимания, поселиться с Натальей вдали от всех, найти такое пристанище, где они будут любить друг друга любовью, которую никому не дано понять.

Уединиться в деревне – в этом видел Вася спасение. Ему представлялось Болотово, где прошло его тихое одинокое детство. Именно туда разумней всего уехать, чтобы оградить семью от злых языков. Тем более что после женитьбы, пользуясь положением шута в запасе, он был волен жить где угодно и как заблагорассудится, разумеется, при условии быть готовым в любой момент по приказу Ее Величества явиться на службу. Вася попытался увлечь Наталью задуманным. Но у той нашлось полно отговорок. Среди прочих была и такая: «Провести медовый месяц в деревне среди дурно пахнущих мужиков и скота – глупо!» Ее поддержали Евдокия и Пастухов. Васино бегство не замедлит сказаться на настроении Ее Величества, придирчивой к мелочам. Не подумает ли она, упаси Господи, что Наталья и Вася оставили блестящее петербургское общество из неуважения к тем привилегиям, которые были дарованы новобрачным вместе с царским благословением? Поиграть в отшельников, убежав из столицы, – разве так собирался отблагодарить государыню шут, осыпанный ее милостями?

Остережения отца и Натальины уговоры возымели действие. В утро того дня, когда Вася прощался с мечтой, случилось радостное, взволновавшее всю Россию событие, о чем и трубили на всех перекрестках глашатаи.

23 августа 1740 года любимая племянница Ее Величества, выданная замуж в прошлом году за принца Антона-Ульриха, разрешилась сыном, которого незамедлительно нарекли Иоанном сыном Антона. Рождение наследника было тем значительней, что многие унылые головы предрекали бездетный брак, ибо помнили, с какой неохотой Анна Леопольдовна уступила настояниям царицы. По мнению Евдокии и Пастухова, появление в царской семье младенца было знаком, посланным свыше. Успех Анны Леопольдовны и Антона-Ульриха должен был ободрить Наталью и Васю при их непростых романических отношениях и способствовать продолжению рода, столь важному в мире смертных. В силу мечтательности характера Евдокия уверилась в том, что это сам Господь Бог чудесным образом указал карлику и его жене последовать примеру высокой пары, дабы подобно им обеспечить себе достойное будущее.

Однако ничто пока не говорило о том, что сноха понесла. За неимением отрадных вестей Пастухов удовольствовался тем, что отправился всей семьей на торжественное богослужение по случаю рождения наследника русской короны. Три дня подряд вся страна возносила хвалу Богу за ниспосланную им благодать. Неважно, что у наследника было мало русских кровей. Немец по отцу, сын герцога Брауншвейг-Бевернского, царевич Иоанн был кровно связан с правящей династией Романовых лишь отдаленным родством через Екатерину, дочь Иоанна V, единокровного брата Петра Великого. Но так как Анна Иоанновна удочерила племянницу и обратила ее в православную веру, то этой молодой женщине, как полагал Пастухов, должно оказывать те же почести, что и царице. Того же мнения держались Бирон и кое-кто из близких императрице людей. Соглашаясь с ними, Вася, однако, считал, что лучше быть в стороне от политических бурь и неразберихи по части чинов и званий у знатных персон. Страсть к Наталье поглотила его целиком, оставив одно желание – угождать ей в малейшем. Его приводило в трепет возникшее между ними согласие. Красоту, наверное, тянет к уродству, думал Вася. Насколько Наталья была скромна и пристойна на людях, настолько бесстыдна в любви. Теперь, когда она, забавляясь в постели, разглядывала его нескладное тело, он не стыдился ни своего убогого тела, ни горба, ни кривых ног. Он наслаждался сознанием, что вызывает у женщины иные, чем жалость и отвращение, чувства. Мысль о том, что ее привлекало то, что он привык считать безобразным, возбуждала. Он обнимал ее, покрывал поцелуями, сначала нежными, потом все более страстными, но уже без той унизительной благодарности за согласие лечь с ним в постель, а с удовлетворенным чувством самца, загнавшего самку. И все-таки он как-то ночью, не удержавшись, спросил:

– Как можешь ты отдаваться такому ничтожному?

– Спроси у баб, которых насильничают солдаты в захваченном городе, – вздохнула она, с трудом приходя в себя. – Некоторым это нравится больше, чем когда их берут по-обычному.

– Выходит, что я насильничаю?

– Еще как!

– И ты соглашаешься?

– Даже прошу!

– Жаль, что не я обучил тебя этой игре! – сказал Вася.

– Никто меня не учил. Я такой уродилась. Просто не было подходящего случая.

– А сейчас подходящий?

– Тебе видней!

– Ты не даешь мне передохнуть!

И Вася вновь страстно прижал к груди эту смертную, он, полубог, которому сейчас было все позволено.

Чувственное влечение, обычное между мужчиной и женщиной, встретив непонимание толпы, постепенно перерастало в тайный союз двух заговорщиков, в то, что встречается иногда у супругов, несхожих характерами, – в понимание друг друга. Красота и уродство объединялись, чтобы выстоять, подтвердить, помимо постели, основательность их семьи.

Наслаждаясь семейным счастьем, Вася перестал интересоваться слухами, и все же городские толки о делах государственных дойдут до него. После таких замечательных новостей, как благополучные роды Анны Леопольдовны и обеспечение престола законным наследником, народ снова забеспокоился. Верные люди намеками говорили о внезапном недомогании царицы. Ходили слухи, что она якобы страдает недугом, весьма опасным в ее возрасте, – камнями в почках. Вася, для которого двери дворца оставались всегда открытыми, поспешил туда, чтобы разузнать обо всем на месте. То, что он услышал, потолкавшись наугад по передним, его потрясло. Те, кто был вхож к царице, рассказывали, что она сильно мучается и что Бирон, который зорко следит за ее состоянием, настойчиво просит Ее Величество назначить его регентом, дабы он мог законно править страной до совершеннолетия царевича, разумеется, лишь после того, как оплачет ее кончину. Некоторые опасались, что фаворит, воспользовавшись своим положением, устранит наследника и вместе с подначальной ему немецкой шатией, окружившей трон, укрепится во власти. Родовитые, лелея мечту изгнать из страны иноземцев, заполонивших двор, считали, и не без основания, вопрос о власти делом сугубо семейным. И те и другие по очереди осаждали покои больной, одолевая ее просьбами и советами. В начале осени государыня объявила, что эти склоки у изголовья ее утомили и что она по совету лекарей решила развлечься – это пойдет ей на пользу лучше всяких аптечных снадобий. Бирону было приказано вызвать в помощь шутов. Хотя Вася числился в списке как запасной, его пригласили первым.

Войдя вслед за фаворитом в опочивальню Ее Величества, он с трудом узнал в этой затерявшейся в глубине кровати исхудалой старухе прежнюю Анну Иоанновну. От некогда тучной царицы остались обрюзглые складки у рта и над веками да пронзительный взгляд. Неподвижные руки, лежавшие поверх одеяла, напоминали руки покойника. Бирон подал знак, что Вася пришел. Царица с трудом приподняла голову, заговорила, почти не размыкая губ. Голос звучал глухо, словно пробивался сквозь толщу савана.

– Видишь, Вася, до чего я дошла, одни мощи остались. А ты все такой же! Женитьба тебе на пользу. Не подрос, однако же потолстел. Толстеют только счастливые люди. Я всегда была толстой. А теперь отощала. Это плохой знак. Худеют для домовины. Меня подкосили их мерзкие снадобья. На тебя вся надежда! Посмеши меня, как раньше смешил, до слез! Добрая шутка прибавит здоровья. Ну так чем ты меня порадуешь? Кого сегодня изобразишь?

Застигнутый врасплох, Вася лихорадочно перебирал в памяти свои заготовки, подыскивая историю, которая могла бы потешить прикованную к постели царицу.

– Говори первое, что придет в голову, мне все равно, лишь бы было смешно. Кстати, расскажи о своей первой брачной ночи! Кое-что до меня дошло, но соблазнительно услышать подробности от тебя самого. Ну, давай же! Не таи ничего.

– Да простит меня Ваше Величество, – смущенно пробормотал Вася, – но это была обыкновенна ночь, как все… Разве что со стороны новобрачной было чуть больше смущения, а с моей – неловкости и нахальства…

– Она тебе отдалась? – возбужденно спросила царица.

– Да, Ваше Величество.

– До конца?

– Да…

– Лежала неподвижно или помогала тебе?

Она перевела мстительный, злой взгляд на Бирона. Сейчас Вася более чем когда-либо чувствовал, что он был ставкой в сведении счетов между царицей и ее бывшим любовником. Прекратится ли это когда-нибудь? Сегодня партия разыгрывалась между одержимой ревностью умирающей женщиной и полным сил и здоровья мужчиной, который уже чувствовал себя победителем. Продолжая допрос, она наносила раны Бирону и одновременно травила свои.

– Когда ты тешился с ней любовью, какие слова она тебе говорила? Мне это интересно, вернее нам– мне и моему верному другу. Как она тебя называла в любовном пылу: дорогой, обожаемый или мой карапузик?

Сгорая от стыда, закипая от бессильного гнева, Вася сквозь зубы пробормотал:

– Просто Васей…

– Слишком уж незатейливо!

– Какие затеи в первую брачную ночь, Ваше Величество?

– Ну а после той ночи? – спросила она с усилием. – Непременно желаю видеть тебя вместе с ней. Ничто не доставит мне большей радости – несуразное и красивое рядом. Отправляйся за ней, Бирон! Приведи ее! Повеселимся здесь вчетвером!

Она нервно засмеялась, откинувшись на подушки, потом вдруг закашлялась, захрипела, стала хватать открытым ртом воздуху, глаза закатились, руки судорожно вцепились в простыни.

Бирон тут же выставил Васю за дверь и позвал лекаря, дожидавшегося в приемной.

Хотя внезапный приступ у государыни и расстроил Васю, тем не менее, покидая дворец, он облегченно вздохнул: кончилось его унижение. Наталья разделяла тревоги мужа. Они три ночи не прикасались друг к другу: было не до любви.

Через какое-то время из дворца стали поступать утешительные вести. Прошел даже слух о том, что императрица пошла на поправку якобы благодаря молитвам народа, который боялся «осиротеть». Люди с радостью рассказывали об улучшении здоровья царицы, не забывая, однако, добавить, что этим воспользовался Бирон: Ее Величество подписала бумагу о его назначении регентом до совершеннолетия наследника. Улучшение, увы, было недолгим. В народе опять зашептались: царица-де настолько плоха, что не узнает близких. А вскоре Пузырь, с которым Вася по-прежнему оставался в дружеских отношениях, сообщил, что Ее Величество впала в беспамятство.

28 октября 1740 года погребальный звон всех колоколов Петербурга возвестил о кончине высокочтимой и богобоязненной царицы Анны Иоанновны. Наталья и Вася будут присутствовать на отпевании покойной, а затем и на ее погребении в усыпальнице русских царей в самом центре Петропавловской крепости в соборе Святых Петра и Павла. Возвратившись домой, они будут в узком кругу по-семейному говорить о тех предполагаемых, но неясных пока переменах, которые повлечет за собой смена правления.

Как и опасались, Бирон не замедлил обнаружить свои истинные намерения. С холодной головой посреди общего беспорядка он начал с того, что разместил Анну Леопольдовну с ее мужем и сыном в подобающих их положению апартаментах дворца, хотя, по мнению людей сведущих, он уже тогда готовился любыми мерами устранить наследника и захватить власть.

Генерал фон Миних, бывший советник и любовник Екатерины I, предупредил Анну Леопольдовну о происках Бирона и настоятельно ей посоветовал не медля арестовать последнего. Анна Леопольдовна, страшась и одновременно желая переворота, положилась во всем на Миниха. В ночь с 8 на 9 ноября 1740 года солдаты генерала ворвались в спальню Бирона и, вытащив его из постели, тайно отвезли на Ладогу, в зловещую Шлиссельбургскую крепость. Далее его приговорили к ссылке в Сибирь. Приговор совпал с провозглашением Анны Леопольдовны правительницей страны до совершеннолетия сына.

Все эти новости обрушились на Васю с Натальей, когда опасность уже миновала и заговорщики успокоились. Оба они были опечалены внезапной сменой правителей, но сетовать вслух не осмелились. Васе хотелось бы знать, как Анна Леопольдовна распорядится штатом придворных шутов вообще и его, Васиной, судьбой в частности. Служба шута в запасе, хотя и непостоянная, все же приносила какой-никакой доход и обеспечивала ему покровительство влиятельных лиц. Не лишится ли он всего этого? Ждали вестей. Даже Пастухов был обеспокоен шумной возней вокруг трона. Несомненным было одно: при Анне Леопольдовне тайную власть унаследует Миних, сменив Бирона, который правил страной при покойной Анне Иоанновне. Одна женщина силой загнала другую во власть, а немец своего соплеменника – за решетку. У России был уже опыт: деспот в юбках и немец в советниках. Народ не видел в этом большой беды. Нация тяготела к матриархату. Никто не роптал.

Чтобы отметить вступление во власть, Анна Леопольдовна, мать наследника российской короны, а теперь и правительница страны, приказала выставить во всех кабаках спиртное для пособников своего торжества. Вся столица перепилась, утопив сомнения в водке. Дабы не отставать от других, Евдокия и Пастухов пригласили Сенявских отпраздновать радостное событие в семейном кругу. Вася с Натальей, которые в ожидании обещанного им жилья все еще обретались в доме отца, разумеется, тоже присутствовали за столом. Угощались и пили до двух часов ночи. Добравшись до постели после обильного возлияния, Вася забылся тяжелым сном, не прикоснувшись к жене. Наталья сама разбудила его среди ночи. Подумав, что она потребует от него супружеских ласк, Вася струхнул. Едва ли он сможет в таком состоянии ее удовлетворить. Но Наталья не вожделела к нему, ее что-то тревожило.

– Знаешь, Вася, – доверительным тоном, серьезно сказала она, – мне кажется, что со смертью Анны Иоанновны многое переменится.

– В стране, может быть, да, – ответил он, подавляя зевоту.

– Нет, Вася, в нашей семье.

– С чего ты взяла?

– Не знаю. Просто мне кажется… Что-то вроде предчувствия… Мои родители тоже так думают.

Васе настолько хотелось спать, что он тут же снова уснул, так и не поняв, что томило жену. На следующий день, едва пробудившись, он вспомнил их разговор и попросил Наталью вновь рассказать, но со всеми подробностями то, о чем она ему говорила ночью.

– Пустое… Не бери в голову! – с беззаботной улыбкой прошептала она. – Я уже об этом забыла.

Ответ озадачил Васю. Надо было очень любить жену, чтобы весь день притворяться беспечным. Вид туманного города, падающий первый снег за окном смягчили тревогу. Все выглядело безмятежным, привычным, будничным и вместе с тем обновленным, очищенным белизною снега. Его жизнь будет такой же. К чему было вновь тревожиться? Этим вечером он отправился во дворец на этаж шутов посоветоваться со старичками. Все, в том числе и самый мудрый из них Пузырь, заверили Васю, что у него нет причин опасаться новой правительницы. Анна Леопольдовна, имея здравую голову на плечах и великодушный характер, будет к нему относиться не менее благосклонно, чем покойная Анна Иоанновна.

XI

C тех пор как со смертью Анны Иоанновны к власти пришла Анна Леопольдовна, Васе стало казаться, что безумие с этажа шутов перекинулось во дворец. Стране предлагалось уродливое, смешное и вместе с тем тревожное зрелище – клубок нелепых событий, который вот уже скоро как год наматывался вокруг трона. Каждый день случалось что-нибудь неожиданное. Люди осведомленные в узком кругу обсуждали внезапный приезд в Петербург любовника Анны Леопольдовны графа Линара, доселе еще не забытого, и дьявольскую затею правительницы свести его со своей старинной наперсницей Юлианой Менгден, дабы избежать подозрений болезненно ревнивого мужа; говорили о щедрости, с которой осыпан был титулами и землями генерал фон Миних, ставший теперь вторым лицом в государстве после Антона-Ульриха, обманутого супруга и отца будущего царя; было немало толков и о французском после маркизе де Шетарди, а также о его соотечественнике из Ганновера придворном медике Армане Лестоке,[15] об их хитрых, почти неприкрытых действиях в пользу Елизаветы Петровны, давно и небезосновательно претендующей на престол. Народ затаив дыхание следил за неожиданными поворотами этого театрального зрелища, терпеливо ожидая конца представления. Наконец 25 ноября 1741 года отряд гвардейцев, подстрекаемый сторонниками Елизаветы Петровны, проник ночью в покои Анны Леопольдовны. Елизавета Петровна лично позаботилась об аресте правительницы, ее мужа Антона-Ульриха, а также малолетнего царя Иоанна VI, который был незамедлительно препровожден в надежное место. На следующий день после столь стремительной смены власти во всех церквях возгласили «Тебя, Господи, славим», войско присягнуло на верность царице-матушке, которая в одночасье уберегла Россию от иноземцев. Некоторые приверженцы Анны Леопольдовны были выдворены на родину, а иные приговорены к смерти. Самые верные исполнители заговора во главе с Разумовским, бывшим певчим царской капеллы, любовником, а теперь и советником победоносной царицы, были осыпаны милостями.

Даже не разобравшись до конца в этом хитросплетении интриг, Вася понял главное: новая царица управляла страной с благоговейной оглядкой на людей, не стеснительных в действиях. От них можно ждать самого худшего. Наталья, напротив, по своей склонности во всем видеть светлое радовалась победе Елизаветы Петровны: по крайней мере, к власти пришла прямая наследница – дочь Петра I. Продолжая все еще жить у родителей мужа на Мойке, она к тому же надеялась, что со сменой правления новые вельможи поторопятся с выселением жильца, занимавшего дом, обещанный Васе. Внешне рассудительная, Наталья восторженно верила в чудеса. Она утверждала, что якобы прочитала на небе тайные знаки, которые предвещали наступление счастливых времен для России, а значит, и для них с Васей. Родители Натальи разделяли ее надежды на лучшее. Сенявский, вспомнив, что когда-то был в наилучших отношениях с Елизаветой Петровной, теперь рассчитывал на благорасположение и даже некоторую щедрость с ее стороны. Пастухов тоже считал, что царица должна быть ему благодарна за то, что он в свое время не примкнул к сообщникам Анны Леопольдовны, когда те чинили препятствия дочери царя от царей, отказывая в народном доверии из-за ее родословной.

Чтобы узнать, чего держаться в общей неразберихе, Вася, как всегда, отправился во дворец, на этаж шутов. И, как всегда, Пузырь его просветил. Свободно захаживая во дворец, старый шут из разговоров с прислугой в несколько недель уяснил для себя достоинства и недостатки той, которая в тридцать два года унаследует одну из самых больших держав мира. Устроившись с Васей в общей зале за стаканом чая, он под самым строгим секретом поверял ему свои мысли, рассказывал об услышанном. Царица? Он не видел ее. Ни он и никто другой из шутов ни разу не были вызваны во дворец развлекать государыню с тех пор, как она там поселилась. Однако из того, что ему удалось узнать, выходило, что Елизавета Петровна, несомненно, человек примечательный. Легкомысленная, с переменчивым нравом, она была тем не менее, по словам Пузыря, женщиной весьма энергической. Балуясь по ночам с этим припускным жеребцом Разумовским, она днем находила силы ловко лавировать между Францией и Германией, тянувшими ее в разные стороны. Чего ей больше всего хотелось, так это быть коронованной в Москве по всем правилам, дабы положить конец ожиданиям тех, кто втайне еще мечтал посадить на трон малолетнего Иоанна VI, сосланного ею в Ригу вместе с родителями. В обычных беседах Елизавета Петровна старалась избегать разговоров о престолонаследии, хотя это сильно ее тревожило. Не перейдет ли после ее кончины корона Российской империи к этому незадачливому отпрыску, которого она имела слабость оставить в живых во время переворота? Дабы этого не случилось, она, если верить Пузырю, забрала себе в голову назначить своим наследником Гольштейн-Готторпского принца Карла-Петра-Ульриха,[16] круглого сироту, воспитанного в немецком духе родным дядей епископом Любеком и жившего до поры до времени в Киле. Она даже послала за ним людей. Четырнадцатилетний отрок, продукт германского воспитания и духа, только что объявился во дворце на горе приверженцам Франции. Видевшие его впервые были поражены безобразной внешностью, неуклюжими манерами и высокомерием назначенного царевича. Что до Елизаветы Петровны, то она, заметив общую неприязнь к юноше, удвоила заботы о нем, очевидно, в память покойной сестры Анны.[17] Чтобы этот, по ее словам, словно с неба свалившийся племянник имел представление о главных событиях в жизни русских царей, она пожелала, чтобы он присутствовал на ее коронации.

Весь двор суматошно готовился переехать на время из Петербурга в прежнюю столицу русских царей, Москву, где в конце апреля 1742 года в Успенском соборе должна была состояться коронация. Но уже с конца марта по разбухшим от весенних оттепелей дорогам потянулись дормезы,[18] колымаги,[19] повозки с багажом и прислугой.

– Ты тоже едешь? – спросил Вася у Пузыря.

– К сожалению, нет, – со вздохом ответил старейшина шутов. – Нас не берут. Коли царица захочет посмеяться в Москве над нелепицами природы, с нее достаточно будет племянника.

– Конец шутовству?

– Думаю, что этого не случится. Просто нас на несколько месяцев положат под сукно, пока добрая русская шутка вновь не войдет в моду.

– А до той поры что собираетесь делать?

– Грызть ногти с досады, а не то рвать на себе волосы. Но я уверен, что государыня вновь призовет нас. Может, тебя тоже потребуют.

То, что могло Васю порадовать до женитьбы, сейчас показалось таким несуразным, что он возмутился:

– Как возможно, Пузырь! Не забывай, что я женатый человек!

– Ну и что? Все знают, что ты женат. Но твоя жена, к несчастью, не нашего племени.

– Ты ей это ставишь в упрек?

– Отнюдь! Просто хочу сказать, что брак, которым ты так гордишься и который, несомненно, тешит тебя как мужчину, мешает твоему ремеслу.

Вася возмущенно посмотрел на Пузыря, давая понять, что он не приемлет шуток подобного рода. А ведь Пузырь, кажется, не шутил. Он с задумчивым видом усердно дул на горячее, отхлебывая маленькими глоточками чай из большого стакана. Зная основательность суждений приятеля, Вася предпочел с ним не спорить и перевел разговор на другое.

Ему было не по себе. Вернувшись домой, он даже словом не намекнул Наталье, о чем судачил Пузырь. И все-таки какие-то слухи о его разговоре со старинным приятелем дошли до семьи. Но его домашних – жену, Евдокию, отца – сейчас занимало только одно: умонастроение Ее Величества накануне великих событий в Кремле. Обсуждая предстоящую коронацию и этот повальный отъезд высоких персон из столицы в Москву, Пастухов сокрушался, что его сын, столь прославленный шут, не был приглашен Елизаветой Петровной для увеселения близких к трону людей. Евдокия, напротив, считала, что в этом был знак тонкого обхождения царицы с одним из своих подданных. С женитьбой на красивой молодой женщине Вася для Ее Величества больше не шут, а простой человек, как все. Скроенный как обычные люди, он для нее не карлик, а малорослый мужчина. Что-нибудь, наверное, значит, что он теперь живет с молодой женой в доме отца, а не на этаже шутов во дворце. Наталья тоже была уверена, что за поступками Елизаветы Петровны надо усматривать перемены к лучшему: великодушный человек, государыня не могла не обласкать молодых супругов, к тому же таких необычных.

Так получилось, что этим вечером все собрались за одним столом в доме у Пастуховых: прекрасный случай поговорить, высказать наболевшее. Оказалось, что Сенявские тоже внимательно следили за бурной жизнью двора и огорчались, что их приглашают во дворец только на официальные приемы. Но они не разделяли радостных ожиданий хозяев дома, напротив, опасались, что женитьба Васи на их дочери, решенная когда-то Анной Иоанновной, придется не по душе новой императрице. Сенявский хорошо помнил, как Елизавета Петровна, царевной, ходила по струнке перед прежней правительницей. Злопамятная, она, по его словам, могла теперь отыграться на тех, кто был в милости у соперницы. Короче говоря, брак их детей, свершившийся в свое время по воле Анны Иоанновны, Елизавету Петровну мог только раздражать. Мысль о том, что над его горемычной головой могут вновь сойтись две самодержицы, живая и мертвая, возмущала Васю, и, однако же, он понимал: если битва случится, не в его силах будет ей помешать. Заметив, что муж опечалился, Наталья стала его увещать:

– Полно, Вася… Нас это не касается… Чем меньше мы будем думать о том, что затевается во дворце, тем счастливее будем жить.

Беспечность дочери рассердила Сенявского.

– Ты как малое дитя, Наталья! Возможно ли в наше время жить в своем гнездышке беззаботной птичкой? Впрочем, от бурь не убережет и гнездо! Не забывай, что над нами Бог, а по правую руку от Господа Бога – царица.