Екатерина Великая

Екатерина противится: «Хочется сказать, что вы рассуждаете об этом манифесте, как слепой о красках. Он вовсе не был написан для зарубежных стран, но лишь для информации русского народа о смерти Ивана, ведь надо было сказать, как он умер… Иначе подтверждались бы неблаговидные слухи, распространяемые посланниками государств, настроенных враждебно и завидующих нам… У вас злословят по поводу этого манифеста, но ведь и о Спасителе злословили, и порой злословят о французах. Однако факт то, что обезглавленный преступник и этот манифест заставили здесь замолчать всех сплетников. Так что цель достигнута и манифест мой выполнил свою задачу: ergo, он был уместен».

Несмотря на блестящее оправдание, друзья Екатерины за рубежом с трудом переживают разочарование. Вольтер пишет: «Дело Ивана закончилось с такой жестокостью, что можно подумать, что его состряпали святоши попы». Д'Аламбер добавляет: «Как жаль, что приходится отделываться от стольких людей, а затем печатать манифест, что мы сожалеем, но это не наша вина». Постепенно философы успокаиваются и признают важность государственного интереса. Они испытывают чувство восхищения далекой и щедрой Екатериной и потому вынуждены быть снисходительными. Чтобы освободить Вольтера от сомнений и угрызений, Д'Аламбер цитирует пословицу: «Лучше убить дьявола, чем дать ему убить себя». И уточняет: «Я согласен, что философия не может гордиться подобными учениками! Но что делать? Друзей надо любить со всеми их недостатками». Вольтер с удовольствием дает себя уговорить и забывает эти «мелочи». «Это дела семейные, и я в них не вмешиваюсь», – говорит он. Узнав о мнении мудреца из Фернея, Хорас Уолпол[76] пишет госпоже дю Деффан:[77]«Вольтер со своей Екатериной мне противен». А вот мнение герцогини де Шуазёль: «Вот ее (Екатерину) и обелили, она чище снега, ее любят подданные, она – воплощение славы своей империи, ею восхищается весь мир, просто чудо из чудес». В парижских и лондонских салонах Вольтера и его «Като» ставят на одну ступень.

Из своего дворца Екатерина внимательно следит за всеми этими волнениями. Она уверена, что шум скоро утихнет. Монарх должен быть выше пены повседневности и не терять из виду линию горизонта. Вот что пишет она Панину, жаловавшемуся по поводу неприязни зарубежных критиков Ее величества: «Пока речь идет лишь обо мне, я безразлично воспринимаю все, что болтают. Но когда затрагивают честь России, тут я начинаю горячиться».[78]

Два главных соперника устранены, остается третий – собственный сын Екатерины, великий князь Павел, наследник престола. За отсутствием Петра III и Ивана VI будут ли враги царицы возлагать надежды на десятилетнего мальчика? Конечно, для нее речь не идет об устранении и его. Она любит его по-своему и искренне тревожится по поводу малейшей болезни. Но она сперва императрица, а потом уже мать. Смысл ее существования – правление страной. Пока она жива, никто другой не должен царствовать в России. Павел должен вырасти под сенью материнского владычества, как образованный и послушный ребенок. Он должен стать возможным наследником, а не скрытным конкурентом. При всех своих бесчисленных заботах она находит возможность проводить с ним каждый день какое-то время, быть в его комнате, наблюдать за играми, следить за чтением, в общем, старается его приручить. Задача трудная: мальчик нервный, болезненный, вспыльчивый, со странностями, с ним бывают конвульсии. Он ревнует мать к Григорию Орлову и говорит ей об этом. Она его успокаивает. А он втайне страдает от того, что некрасив. Курносое лицо его, еще недавно такое очаровательное и милое со светлыми кудряшками, стало похоже на уродливую маску с широкими ноздрями и огромным ртом. Откуда эта схожесть с Петром III, ведь он не его сын? Екатерину волнует будущее. К тому же он расспрашивает у окружающих о причине смерти отца и о его собственных шансах стать царем. Узнав о таких беседах от лакея царевича, Беранже пишет герцогу де Праслену:

«Этот юный князь (Павел) проявляет страшные и опасные наклонности. Известно, что мать его не любит, и, с тех пор как она стала править страной, до неприличия упорно отвергает все признаки нежности, кою она питала к нему прежде… Несколько дней тому назад он спросил у слуг, почему убили его отца и престол отдали его матери, а не ему, хотя по праву положено было ему. И добавил, что, когда он вырастет, он сумеет забрать себе все это. Монсеньор, по-видимому, этот мальчик позволяет себе слишком часто такие речи, чтобы о них не говорили (и не повторяли) императрице. Никто не сомневается, что царица принимает все возможные меры, чтобы предупредить последствия».

Глава XV

«Мания законотворчества»

Весной в стране разразилась эпидемия оспы, она унесла много жизней. Екатерина мечтает организовать в России всеобщую вакцинацию. Как возвысится слава ее царствования, если, опережая Францию, она сумеет сделать прививки в стране, которую некоторые считают явно отсталой! Эту идею Екатерина обсуждает с бароном Черкасовым, президентом Института гигиены, человеком мудрым и весьма образованным. Как и она, он верит в это чудодейственное открытие, недавно сделанное наукой. Но он, хотя и весьма почтительно, предупреждает Ее высочество о возможной реакции ее верноподданных. Даже самые просвещенные из них, считает он, будут в ужасе от необходимости ввести в свой организм бактерии заразной болезни, которые, по идее, должны увеличить сопротивляемость оспе. В мире мало сторонников «прививки». Лишь несколько философов и ученых восхваляют благотворное воздействие «дьявольского ланцета». Фридрих II, с которым Екатерина поделилась своим проектом, умоляет ее отказаться от этой затеи, чтобы не вызвать беды. Григорий Орлов описывает ей, какой шквал ненависти обрушится на нее и во дворце и в народе, если опыт не удастся. Каково ей будет оправдываться с сотнями трупов невинных жертв на руках? Ей припишут и всех других покойников, умерших естественной смертью! Тогда, ради спасения других, Екатерина решает первой подвергнуться столь великому риску. Черкасову велено выписать из Англии хорошего специалиста. Перепуганный свалившейся на него ответственностью, Черкасов умоляет Ее величество подумать еще и еще раз. Что станет с ним в случае фатального исхода? И даже если она останется жива, но лицо императрицы будет обезображено отвратительными оспинами? В ответ она хохочет. Екатерина сознает всю опасность. С детских лет ни одной болезни не страшится она так, как оспы. И вот теперь, когда ей предоставилась возможность победить этот бич и своим примером увлечь за собою других, она должна пойти на риск. Всегда и во всем она хочет быть во главе движения, в первых рядах, бросая вызов судьбе, при этом быть на виду у всех. Она настаивает на своем решении. Одни скажут: из любви к своему народу. Другие: ради собственной славы.

В обстановке полного секрета Черкасов приглашает из Лондона знаменитого Томаса Димсдала, горячего сторонника и распространителя метода прививки оспы. Сразу по прибытии в Санкт-Петербург, в октябре 1764 года, доктор приступает к приготовлениям. Узнав о намерениях императрицы, ее близкие приходят в ужас, плачут и умоляют ее отказаться. И вот в одно прекрасное утро, взмахнув ланцетом, Томас Димсдал делает легкий надрез выше локтя на подставленной ему августейшей руке. Из покоев императрицы новость об этом распространяется по всему дворцу. Всеобщее волнение так велико, как будто Ее величество решила покончить с собой. Немедленно дал себе привить оспу и Григорий Орлов, дабы до конца разделить свою судьбу с судьбой той, кому он обязан своим блестящим положением. Девять следующих дней все волнуются, проклинают шарлатана-англичанина и уже видят Россию в трауре по государыне. Одна Екатерина спокойна, как всегда. Не дожидаясь окончания контрольного периода, она делает еще один шаг, подтверждающий ее преданность прогрессу: расширяет Академию наук. В письме об этом, написанном ею собственноручно, еще до истечения проверочного срока прививки оспы, есть такие слова: «Всякий, кто имеет подобающее образование, будь он до сих пор крепостным, может стать членом Академии. Все они, и адъюнкты, и академики, а также их дети и все потомки навсегда суть полностью свободные люди; никто не вправе вновь делать их и их потомков крепостными».

Конечно, в России есть крепостные, которых помещики поощряли к учению, чтобы те стали художниками, музыкантами, актерами, поэтами, да и просто секретарями. Но число таких людей ничтожно, и, провозглашая, что все принятые в Академию станут свободными, Екатерина понимает, что ничуть не рискует потрясти основы общества.

Такую же смесь общественной заботы и неосознанного цинизма видим мы и в учреждении приюта для подкидышей или Воспитательного дома. В программе обучения детей главное – овладение профессиями и ремеслами: «Мальчики освоят азы земледелия и садоводства, а девочки будут учиться готовить пищу, печь хлебы и тому подобное, по примеру евангельских жен сильных и воспетых Гомером трудолюбивых женщин… Так возникнет поколение людей, не знающих праздности, неряшливости, лени и всех тех недостатков, которые берут начало в сих пороках». Указ об учреждении приюта уточняет, что по окончании обучения воспитанники провозглашаются людьми вольными, что «никто не будет иметь права приобретать их в собственность или в рабство», и эту свободу они передадут своим потомкам: «Таким образом, наши воспитанники не будут рабами или каторжниками для галер, шахт и тому подобных работ». Получается, что для крепостного человека лучший способ обеспечить детям свободу – подбросить их. Безродным детям – независимость. Очень довольная своей находкой, Екатерина указывает в изложении причин такого установления: «В Российской империи есть только два сословия: баре и крепостные крестьяне, но, благодаря привилегиям, предоставляемым этим учреждениям, наши воспитанники и их потомки будут навеки свободны и составят третье сословие».[79] Это не помешало царице в то же время и с таким же спокойствием распространить крепостное право и на Украину. Отныне крестьяне и в этой части страны лишены права покидать свою землю. Должность гетмана устранена. Центральная Россия повсюду усиливает свой гнет.

Дни проходят, а у императрицы никаких симптомов болезни после прививки. Она делает вид, что это ее даже не удивляет. В ее окружении все восхваляют ее смелость. Она предстает перед всеми как сияющее олицетворение науки. В церквах служат благодарственные молебны о здравии августейшей особы. Из самых глухих провинций прибывают поздравления и послания, полные восхищения. Все превозносят Черкасова и Димсдала. Теперь все придворные хотят, чтобы и им сделали вакцинацию. По настоянию матери цесаревич Павел подчиняется общему правилу. В виде вознаграждения за службу Димсдалу присваивается титул барона, он получает чин статского советника и пенсию пять тысяч фунтов. Семилетний Александр Марков, у которого взяли лимфу для прививки Екатерине, получает наследственный титул дворянина и право почитать себя лично охраняемым попечением императрицы под фамилией Оспенный.[80]

Из России восхищение распространяется и на зарубежные страны. Те, кто старался принизить Екатерину, признают, что на этот раз она выиграла. Общественное мнение не постоянно, и ей уже готовы простить убийство Ивана VI за царапину на ее руке. Восхищенный Вольтер пишет «своей государыне»:

«О, мадам, какой урок Ваше величество преподала нашим французским дворянчикам, нашим мудрецам из Сорбонны, нашим эскулапам из медицинских школ! Вы дали сделать себе прививку с меньшими приготовлениями, чем монахиня дает себе сделать промывание желудка. Великий князь последовал вашему примеру. Граф Орлов вводит в себя оспу и отправляется на охоту по заснеженным просторам. Вот так же поступил бы Сципион, если бы эта болезнь, пришедшая из Аравии, существовала бы в его время».

Отвечая генералу Брауну, губернатору Ливонии, поздравившему императрицу со столь смелым поступком, она пишет спокойно и скромно: «Умелый и добродетельный доктор Димсдал, ваш соотечественник, привил Петербургу дух предпринимательства, и почти в каждом богатом доме у него так или иначе есть клиент».[81]

Остается перенести эту практику со столицы на провинцию, со двора на массу народную. Судя по поступающим донесениям, у Екатерины есть основания уверенно смотреть в будущее. Народ так много натерпелся от регулярных эпидемий, что быстро понял пользу прививок. Если уж матушка-царица не побоялась обезопасить себя от оспы, то ни один из ее верноподданных не посмеет отказаться.

Дело с оспой закончено, Екатерина берется за другие новации. У нее зуд на реформы. Самая большая ее страсть – месить густое тесто, каким оказалась Россия. Вместе с Иваном Бецким она составляет «Общие правила для воспитания детей обоих полов», в основе их – идеи Локка и Жан-Жака Руссо. Отдавая детей в школу, родители обязуются не забирать их обратно «ни под каким предлогом». Но где найти педагогов? Екатерина поручает Шлёцеру собрать за границей всех учителей, способных думать и согласных обучать детей русских аристократов. Причем как можно скорее. Ничего, если качество не самое лучшее. Создавая кадетский корпус, Бецкой назначает его директором бывшего суфлера из французского театра, а классным надзирателем – бывшего лакея матери Екатерины. Потом всех этих импровизированных учителей пошлют учиться новому ремеслу в Англию, Францию, Германию. Больше всего Екатерина гордилась знаменитым Смольным институтом благородных девиц. Согласно программе, составленной Ее величеством, интернат – заведение строго закрытого типа. Двенадцать лет заключения. Каникулы сведены до минимума. Никаких выходов в свет, кроме визитов во дворец, где время от времени императрица принимает воспитанниц, которых она приметила. Учительницы – светские. Священники выполняют строго отведенную им роль. Заведение напоминает философический монастырь, без окон во внешний мир и с единственной дверью, выходящей в рай, – императорский дворец. Большинство – дочери дворян, но есть и несколько девочек из буржуазных домов. Причем цвет платьев для всех одинаков, но цвет передничков говорит о более низком происхождении буржуазок.[82] Как считает Екатерина, равенство должно иметь границы. О нем больше говорится, чем делается. Письма Вольтеру, Фридриху II, госпоже Жофрен, Дидро написаны рукой либеральной государыни, но решения принимает самодержица, не питающая иллюзий. Так, 11(22) февраля 1763 года она создает комиссию для уточнения и расширения манифеста Петра III о правах дворянства. За месяц составляет она доклад, где содержатся главные положения Хартии дворянства, обнародованной двадцатью двумя годами позже. Новая царица торжественно подтвердила и расширила все прежние привилегии аристократии. Целый ряд распоряжений свидетельствует о покровительстве столпам режима. В одном из таких указов говорится, что дворянин, покидая военную службу, может получить офицерский чин, даже если он не достиг его за время службы, «дабы получил он привилегию по сравнению с простолюдином»; другой документ подчеркивает, что дворяне имеют право своею властью отправлять крепостных на каторгу; указом же дворянам дается монопольное право на производство водки. Кроме того, 3(14) июля 1762 года Екатерина, возмущенная крестьянскими волнениями, издает специальный указ, где выражается ее желание энергично защищать дворян в их владении землей и поместьями. Инстинктивно, с самого начала царствования, она понимает, что надо жалеть крепостных теоретически, но на практике опираться на помещиков. Россия слишком велика и разнообразна, считает она, чтобы ею руководили эклектично. Она одна держит в руках бразды правления всей этой многообразной массой. Словно сгусток энергии, она все видит, все проверяет, всем руководит, будь то реорганизация Сената, воспитание великого князя, строительство в столице или переговоры со скульптором Фальконе о памятнике во славу Петра Великого.

Разнообразнейшая деятельность не мешает ей следить за строгим соблюдением распорядка жизни во дворце. Вечера каждого дня недели имеют свою особенность: воскресенье – для придворных, в понедельник – французская комедия, во вторник – ничего, в среду – русская комедия, в четверг – французская трагедия или опера, после чего публика направляется на балетный спектакль мэтра Локателли, в пятницу – бал-маскарад во дворце, в субботу – ничего. Екатерина считает своим долгом появляться на каждом таком вечере. Уходит до конца церемонии. Она привыкла вставать рано и не хочет ложиться поздно. Иногда в шесть утра она сама разводит огонь в большой печке, облицованной фаянсом. Однажды, когда она зажгла хворост, из дымохода послышались громкие крики. Она тотчас тушит огонь, и из печи вылезает трубочист. Весь в саже, растерянный, он предстает перед императрицей, и та приносит ему свои извинения. Извинения перед трубочистом! Случай этот тотчас стал известен во дворце и пересказывается как пример исключительной доброты государыни. И вообще, все люди, ее обслуживающие, отмечают с благодарностью ее простоту и доброжелательность. Горничные и слуги ее обожают. Она не только не бьет их, но и бранит очень редко. Однажды вечером, когда она долго звонила, но никто не появлялся, Екатерина выходит в переднюю и видит группу слуг, играющих в карты. Обращаясь к одному из них, тихо просит его отнести только что написанное ею письмо, а она пока заменит его за карточным столом. Отвратительного повара она не решается уволить и, когда приходит неделя его дежурств, ограничивается предупреждением своих друзей: «Наберемся терпения. Впереди семь недель поста». Вот что она поведала Гримму:[83]«Слуги мои заготавливают для меня два гусиных пера в день, такое количество я имею право использовать, но когда перья портятся, я не решаюсь потребовать замену и кручу ими и так и сяк, чтобы закончить писать». И добавляет: «Каждый раз, когда вижу новое перо, я улыбаюсь ему и испытываю острое желание воспользоваться им». Первый луч солнца застает ее радостной и расположенной к труду, одно с другим неразлучно. Стоит ей открыть глаза, ее собачки, спящие на шелковых подушечках с кружевами, вскакивают на постель, радостно лая, лижут ей руки и лицо. Поиграв с этой стаей, она приступает к туалету с помощью камеристки. Полощет рот и горло теплой водой, кусочком льда протирает лицо и переходит в рабочий кабинет. На ней белый просторный халат из грубой ткани французских мастеров, на голове – белый чепчик. Пьет она не спеша кофе такой крепкий, что у любого сердце забилось бы учащенно. Вот дозировка: фунт кофе на пять чашек. Печенье, сахар и сливки делит она с собачками. Когда все съедается, она открывает дверь, и собаки бегут на непродолжительную прогулку. Для полного счастья ей всегда нужны рядом ласковые и веселые четвероногие друзья. Она дает им смешные прозвища, забавляется их играми и уделяет им целые страницы в своей переписке. «Я всегда любила животных, – напишет она. – Они гораздо умнее, чем мы думаем». Или такое вот: «Леди Андерсон (кличка пятимесячной собачонки) рвет все что попало, кидается и кусает за ноги всех, входящих в мою комнату, гоняется за птичками, мухами и даже охотится на других животных, во много раз ее превосходящих, например на оленей. Она одна производит больше шума и причиняет беспокойства, чем все ее братья, сестры, родители, тетушки, дедушки и прадедушки». Собаки возятся вокруг стола императрицы, а она читает доклады, делает пометки на память, пишет распоряжения, нежное послание Григорию Орлову, который еще спит, наверное, в столь ранний час. Работая, она нюхает табак. Но только левой рукой, из уважения к окружающим. «По моему положению, – пишет Екатерина, – мне часто приходится подавать руку для поцелуев. Думается, что не очень-то удобно, чтобы все, меня окружающие, проникались запахом моего нюхательного табака».

В девять часов, все еще одетая по-домашнему, возвращается она в свою спальню и принимает там высших сановников, докладывающих о текущих делах. Когда лакей тихо докладывает ей, что пришел фаворит, она наклоном головы удаляет всех присутствующих. Затем аудиенция продолжается до полудня, когда Екатерина опять идет в личный кабинет. Там она заканчивает туалет, ее причесывают, одевают. Ее каштановые волосы, когда она сидит, достают до пола. Она не применяет ни пудры, ни румян, ни краски для бровей, ни мушек. Приближенные присутствуют при «малом пробуждении Ее величества» в официальном помещении для туалета. Церемония длится несколько минут. А теперь – к столу! Меню скромное; вареная говядина с солеными огурцами. Запивают смородиновой водой. На десерт – фрукты. Обед длится не более часа. С царицей обедают с десяток гостей. Все втайне сердятся на плохую еду. Но Екатерина этого не замечает. Она так же равнодушна к еде, как и к музыке. После обеда опять приходят сановники, приносят доклады, испрашивают указаний. Затем – прием придворных в салонах. Болтают, играют в вист или в крикет. Когда нет спектакля, Ее величество уходит к себе в десять часов, лишь слегка прикоснувшись к приготовленному для нее ужину. В своих покоях она выпивает большой стакан кипяченой воды и ложится спать. В этой строгой, заполненной работой, размеренной жизни то ли философа, то ли разночинца единственная отдушина, которую она себе позволяет, это радость физической любви.

Больше всего Екатерина любит вторники и субботы – дни без приемов. Она с нетерпением их ждет. В эти вечера она подолгу беседует, и это очень вольные и веселые посиделки, со своими близкими друзьями: Григорием Орловым, Паниным, Нарышкиным, господином Пиктэ из Женевы, княгиней Дашковой, Бецким… Она читает им самые интересные письма из-за границы, комментирует последние французские книги, появившиеся у нее на столе. Восхищается «Литературной и художественной перепиской» Гримма и Дидро. Эту рукописную газету, выходящую раз в две недели, она получает из Парижа, как и многие другие монархи Европы. Гримм дает там подробное описание картин и скульптур, увиденных им в салонах. Читая эти отчеты, Екатерина мечтает создать свою собственную художественную галерею, место для уединений и раздумий, куда она уходила бы одна или с ближайшими друзьями, одним словом – «Эрмитаж».[84] В ожидании создания этого музея для близких встречи «в узком кругу» продолжаются. Они проходят в обстановке простоты и благодушия. В этом обществе не принято злословить, лгать, говорить грубости, сердиться и даже вставать, когда Ее величество прохаживается по комнате. Штраф – десять копеек. Играют в салонные игры с забавными фантами и наказаниями. Императрица много болтает, шутит, забавляется пустяками. Поиск радости, как она считает, – долг каждого из нас. С детства она развивает в себе этот оптимистический настрой. Для нее это система, обязательная духовная гигиена. Каждый раз, когда ей грозит новая забота, она призывает на помощь свою жизнерадостность. «Надо быть веселым, – пишет она. – Только так можно все преодолеть и вытерпеть». «Могла смеяться по любому поводу, – писал принц де Линь, – из-за какой-нибудь банальности, цитаты, глупости… Ее прелесть как раз и составлял контраст между простотой того, что она говорила людям, и величием того, что она совершала». Но эта же полнеющая женщина легко могла и прослезиться. Правда, это было редко и быстро проходило. Поплакать для нее значило облегчить душу и ускорить возвращение солнечной улыбки. И вот уже смех вновь звучит в «Эрмитаже». Это – чистый, искренний смех, ибо царица не терпит никаких фривольных намеков в ее присутствии. Если кто-то позволяет себе шалость, она умолкает, а потом выговаривает ему. Любовь, значащая так много в ее жизни, не должна давать повод для шутки. Экзальтированная в тени алькова, она целомудренна в салоне. Как бы ни тянуло ее к себе сладострастие, она подчиняет его правилам поведения. По-видимому, это уходит корнями в протестантское детство. Иностранные дипломаты высоко ценят открытую сердечность дружеских посиделок с императрицей. После пышных ассамблей в Версале барон де Бретель в восторге от добродушного приема, оказанного ему Ее величеством в России. Посол Англии, сэр Роберт Ганнинг, привыкший к скучному этикету своего двора, пишет: «Здесь царит обстановка гармонии и доброго настроения, какая, наверно, бывает только в раю».

Зимою Екатерина очаровывает свое окружение в Петербурге, являя собою достоинства женщины – хранительницы очага. Лето она проводит в Царском Селе. Одевается просто, волосы не пудрит, рано утром прогуливается с собачками по росистому парку. В руках – дощечка, бумага и карандаш, чтобы записывать мысли. Принимает людей на воздухе, под деревом, в беседке или на балконе дворца. Среди особо ценимых ею сотрудников отличается молодой агроном и экономист Жан Жак Сьевер, которого Екатерине представили во время ее визита в Курляндию. Она назначила его губернатором Новгорода. Против воли своего окружения, назначает генеральным прокурором (высший административный пост в империи) тридцатичетырехлетнего князя Александра Вяземского. Генеральный прокурор председательствует в Сенате, курирует финансы, внутренние дела и правосудие. Он выступает от имени Ее величества, это ближайший ее помощник. К указу, где устанавливаются его функции, Екатерина прилагает письмо с разъяснением политических концепций государыни: «Российская империя есть столь обширна, что, кроме самодержавного государя, всякая другая форма правления вредна ей, ибо все прочее медлительнее в исполнениях и многое множество страстей разных в себе имеет, которые все к раздроблению власти и силы влекут…» Как указывается далее, то, что хорошо для других стран, не обязательно хорошо для России и «везде внутренние распоряжения на нравах нации основываются». К тому же инертность русских властей, которые «думать еще иные и ныне прямо не смеют», подтверждает лишний раз необходимость твердой центральной власти. Зато провинции, населенные нерусскими народностями, имеют право, по ее мнению, на особый статус. «Малая Россия, Лифляндия и Финляндия, – пишет она, – суть провинции, которые правятся конфирмованными им привилегиями; нарушить оные отрешением всех вдруг весьма непристойно б было, однако ж и называть их чужестранными и обходиться с ними на таком же основании есть больше, нежели ошибка, а можно назвать с достоверностью глупостию. Сии провинции… надлежит легчайшими способами привести к тому, чтоб они обрусели и перестали бы глядеть, как волки в лесу».

Императрица великолепно информирует нового генерального прокурора о себе самой: «Вам должно знать, с кем вы дело иметь будете. Ежедневные случаи вас будут ко мне приводить, вы во мне найдете, что я иных видов не имею, как наивысшее благополучие и славу отечества, и иного не желаю, как благоденствия моих подданных, какого бы звания они ни были. Мои мысли все к тому лишь только стремятся, чтоб как извнутрь, так и вне государства сохранить тишину, удовольствие и покой… Я весьма люблю правду, и вы можете ее говорить, не боясь ничего, и спорить против меня без всякого опасения, лишь бы только то благо произвело в деле… Еще к тому прибавлю, что я ласкательства от вас не требую, но единственно чистосердечного обхождения и твердости в делах».

Такие принципы сотрудничества первого министра и его государыни настолько возвышенны, что о них немедленно была информирована вся Европа. Скоро Екатерине предоставляется еще один случай поразить воображение интеллектуалов. Узнав от князя Голицына, своего посла во Франции, что Дидро из-за стесненных денежных обстоятельств хочет продать свою библиотеку за пятнадцать тысяч ливров, она предлагает цену в шестнадцать тысяч и в качестве условия добавляет, что все эти ценные книги не покинут дома знаменитого писателя до конца его дней: «Было бы жестоко лишить ученого его книг». Так Дидро становится, не выходя из дома, хранителем библиотеки царицы и будет получать, кроме того, жалованье: тысячу ливров в год. А чтобы никаких задержек не произошло, жалованье это будет выплачено за пятьдесят лет вперед. Ошеломленный, Дидро пишет своей благодетельнице:

«О великая государыня, я простираюсь у ног ваших, протягиваю к вам руки свои и хотел бы высказаться, но душа замирает, голова кружится, мысли путаются, я расстроган, как ребенок, и истинные выражения переполняющего меня чувства тают на губах моих… О Екатерина! Поверьте, что ваше правление не менее могуче в Париже, чем в Петербурге!»

«Дидро, Д'Аламбер и я, все втроем воздвигаем алтарь в вашу честь», – сообщает императрице Вольтер. И далее: «Кто бы мог вообразить 50 лет тому назад, что придет время, когда скифы будут так благородно вознаграждать в Париже добродетель, знание, философию, с которыми так недостойно поступают у нас?»

А вот мнение Гримма: «Тридцать лет трудов не смогли принести Дидро малейшего признания. Императрица России пожелала, в данном случае, оплатить долг вместо Франции».

Одно за другим приходят Екатерине письма, подтверждающие, что она удачно вложила деньги. Даже те, кто полагал, что Россия – отсталая страна, засыпанная снегом, где по улицам бродят волки, начинают подумывать, что там, по-видимому, находится источник света, ума и великодушия. Дидро бьет в барабаны, прославляя благодетельницу. Дом его превращается в агентство по найму специалистов. Писатели, ученые, художники, ремесленники, архитекторы, инженеры – все хотят узнать от него побольше и просят помочь в устройстве в Санкт-Петербурге. Он их отправляет к князю Голицыну, к Бецкому. Екатерина упивается триумфом. Благодаря этой акции, стоившей ей не так уж много, она стала, по выражению Вольтера, «благодетельницей Европы». Прошло всего три года после коронации, а она уже правит не только миллионами русских, но и всеми мыслителями за границей. Покровительница литературы и искусств, своего рода светская мадонна, раздающая рубли. Матушка-меценатша из Санкт-Петербурга. Она не признает границы, а признает лишь таланты.

Осознав этот скачок престижа, Екатерина хочет еще больше утвердиться как философ. Однажды, отведав картофель, к великому смятению участников обеда, она заявляет, что эта «пища индейцев» очень вкусна, и велит Сиверсу развернуть выращивание клубней. Потом придется охранять поля вооруженными сторожами, чтобы суеверные крестьяне не уничтожили «дьявольскую траву».

Есть и другие подданные, ее беспокоящие: раскольники, или староверы. Церковь преследует их как еретиков, и они решили предать себя огню на костре, чтобы не попасть во власть дьявола. Перепуганная царица устами Сиверса объявляет, что лично берет под защиту раскольников. Но им очень нравятся коллективные самоубийства. Они продолжают заниматься самосожжением, если не для того, чтобы избежать суда, то для ускоренного перехода в царство Божье. Сиверсу приходится задействовать войска, чтобы помешать таким жертвоприношениям. Издается указ, разрешающий раскольникам жить согласно их вере. Никакой благодарности к императрице они не испытывают. Облегчив им отправление обрядов, она, по их мнению, уменьшила их пафосное мученичество. Некоторые уезжают в Турцию, где им по крайней мере гарантированы мучения, соответствующие их стремлениям. Путь к небесам должен быть выстрадан. Терпимость, размягчающая души, – дьявольская ловушка. Эта сугубо русская концепция искупления через боль удивляет Екатерину. Ей кажется, что недоверие раскольников к земному счастью разделяют массы темного и фаталистически настроенного народа. А может быть, и крепостные втайне боятся освобождения, то есть перехода из состояния безответных рабов в положение людей, осознающих их права и обязанности? Быть может, либеральные идеи, столь элегантно обсуждаемые в парижских салонах, непригодны для темного царства скифов? С величайшей осторожностью подходит императрица к делу всей жизни, как она называет свой «Наказ о выработке Уложения законов».

Россия все еще живет по старому, сложному и строжайшему кодексу, изданному в 1649 году царем Алексеем Михайловичем, под названием «Уложение». Поправки, внесенные Петром Великим, Екатериной I, Петром II и Анной Ивановной, не намного разъяснили законодательство. Этот устаревший документ необходимо очистить от пыли веков и модернизировать. И Екатерина втайне берется за этот титанический труд. Только Григорий Орлов и Панин могут изредка читать по страничке ее рукопись. Они в восхищении. Панин восклицает: «Эти неоспоримые истины сокрушат все стены!» Взявшись за перо, Екатерина чувствует, что путь ей указывают два маяка: Вольтер и Монтескье. Она пишет Д'Аламберу: «Для пользы моей империи ограбила я господина Монтескье, его не называя. Надеюсь, что, если он видит меня с того света, он простит мне сей плагиат во благо двадцати миллионов людей. Он слишком любил человечество, чтобы обидеться на меня. Книга его – мой молитвослов».

А Фридриху II пишет: «Я действовала, как ворона, рядящаяся в павлиньи перья».

На самом деле она не столько у Монтескье «украла перья», сколько у итальянского юриста Чезаре Беккариа, чей трактат «О преступлениях и наказаниях» был опубликован в 1764 году. Все эти заимствования собраны в единое целое, которое изменяет их смысл. «Наказ» – парадоксальная аристократическая интерпретация либерализма авторов, его вдохновивших. Монтескье и Беккариа предстают в одеяниях владык с весами правосудия в одной руке и с кнутом – в другой. Это не кодекс, а перечисление принципов, которым должен следовать законодатель в будущем. Принципы эти, размещенные в 655 параграфах, свидетельствуют о том, что автор постоянно колеблется между заботой о прогрессе и сохранением традиций, равенством и уважением привилегий, между необходимостью абсолютизма и стремлением к терпимости. Каждой строкой Екатерина призывает к милосердию, справедливости, патриотизму, разуму. Но это движение стада к счастью должно происходить в полном порядке и под руководством мускулистой пастушки. Она одна знает, что нужно ее пасомым: твердость и нежность. Она сторонница монархии, но не хочет, чтобы ее обвинили в тирании. Для нее самодержавие означает не деспотизм, а любовь. Она великодушно призывает богатых не угнетать бедных, она осуждает пытки, смертную казнь, кроме как за политические преступления, провозглашает, что не народы созданы для правителей, а правители для народа. Но это не мешает ей выступать за привилегии дворянства, уточняя при этом, что люди могут быть закрепощены лишь на законных основаниях. Таким образом, не отмена крепостного права, а лишь рекомендации по гуманному обращению с крепостными. Эдакий иностранный либерализм с поправками на национальный эмпиризм. Применение европейских теорий под русским соусом. При всей бессвязности труда Екатерины, работать над которым она заставляла себя более года, он свидетельствует о ее смелости, настойчивости и искреннем желании перемен. Ее «мания законотворчества», как она сама это называла, не лишена величия.

Осенью 1766 года Екатерина сама представила свой труд Сенату и повелела создать Комиссию по законодательству, или Большую комиссию, задача которой – кодифицировать принципы, изложенные в «Наказе», предварительно узнав пожелания народа. Спросить у народа о его желаниях! Заставить каждую губернию, каждый класс общества высказать свои пожелания в почтительных «Тетрадях». Привлечь массы, хотя бы очень издалека, к выработке законов! Вот это революция! Сенаторы не знают, что делать: приходить в ужас или в восторг от этой смелости. Решают разразиться аплодисментами, а некоторые даже прослезились.

Принять участие в Большой комиссии призваны не только представители Сената, Синода и коллегий, но также делегаты от аристократии, от горожан и крестьян, кроме, разумеется, крепостных. Дворянство выбирает по одному депутату от уезда, причем в голосовании имеют право участвовать все дворяне. От городов – по одному депутату, но избирателями могут быть только домовладельцы. Депутаты от поселян (свободных казенных крестьян) избираются по одному от губернии. Чтобы быть избранным депутатом от дворянства или горожан, надо иметь возраст не менее двадцати пяти лет и обладать безупречной репутацией. Депутатом от поселян может стать тридцатипятилетний женатый отец семейства. Депутаты получают от избирателей тетрадь наказов, составленную комитетом из пяти членов. Расходы их оплачиваются казной, они пожизненно освобождены от смертного приговора, от пыток, телесных наказаний и конфискации имущества. На практике выборы проходят без энтузиазма, много воздержавшихся. Каждый опасается, что, если его изберут, это будут лишние обязанности и ответственность. К тому же для большинства заинтересованных лиц, будь то кандидаты или избиратели, расстояния между местом жительства и уездным центром так велики! Поэтому многие сидят дома, рассчитывая на соседа, и рассуждают примерно так: «да ладно!», «обойдутся и без меня!» Наконец кое-как создана Большая комиссия, в ее распоряжении 1441 тетрадь наказов.

Собравшись весной 1767 года, депутаты начинают думать, как назвать императрицу, чтобы поблагодарить за ее инициативу: «Екатериной Великой», «Наимудрейшей», «Матерью отечества»? Несколько заседаний ушло на эту дискуссию. Екатерина нервничает. «Я созвала их для изучения законов, – пишет она графу Бибикову, председателю ассамблеи, – а они занимаются анатомией моих достоинств». Наибольшее число голосов получил титул «Екатерина Великая». Она делает вид, что сердится. На самом деле это новое возношение ей нравится. Присвоив государыне такое имя, Большая комиссия приступает к работе. Она состоит из 28 представителей основных государственных учреждений и 536 депутатов, избранных разными классами общества, кроме крепостных. Их задача – создать законы, которые подходили бы и православным, и мусульманам, жителям татарских степей и богатых земель Украины, и москвичам, и сибирякам. Скоро они понимают, что дело это им не под силу. Екатерина присутствует на большей части их заседаний. Первое разочарование ее постигло от чтения «Тетрадей», где она надеялась найти отражение состояния умов в своей империи. Приходится констатировать, что в России общественного мнения не существует. Опасаясь преследований, никто не решается жаловаться. Что касается вопросов правления, каждый полагается на «мудрость и материнскую заботу императрицы». Самое большее: дворяне нижайше просят расширить их привилегии, а купцы – получить право иметь крепостных, как дворяне. Сами же крепостные вообще права голоса не имеют. Чтобы разобраться во всем, Большая комиссия делит работу между специальными комиссиями, а те проводят время в осторожной болтовне. «Комедия – так называет все это французский поверенный в делах Россиньоль. – Фавориты и доверенные лица Екатерины всем руководят, они зачитывают законы так быстро и таким тихим голосом, что их почти не слышно… Затем испрашивают согласия собрания, которое не может не дать его, ибо не слышало, о чем идет речь, и тем более – не поняло ничего».

В декабре 1768 года, после двухсотого заседания, граф Бибиков, по повелению императрицы, просто-напросто объявил о роспуске этих мнимых генеральных штатов. Предлогом для этого явилось объявление Турцией войны России. На самом же деле царице надоела волокита комиссии. Кто-то из делегатов спросил, возобновятся ли работы ассамблеи в будущем, на что из императорской ложи послышался шум опрокинутого кресла. Это был ответ Ее величества: поднявшись в гневе, она покинула зал.

Неудача этой инициативы открыла Екатерине всю некомпетентность избранников, их разнобой в мнениях по таким важным проблемам, как крепостное право, налоги, привилегии, правосудие. Она воспользуется этим печальным опытом и начнет править еще более крепкой рукой. Пережив несколько месяцев горячки, Россия вновь погрузилась в свой вековой сон.

Зато Западная Европа пришла в восторг. Екатерина повелела перевести свой «Наказ» на латинский, французский и немецкий языки, чтобы распространить переводы в просвещенных странах. Она рассчитывает на своих обычных почитателей. Они все как один готовы трубить в свои трубы. Вольтер делает вид, что верит, будто этот памятник мудрости не простое «введение», а полный кодекс, разработанный в деталях и уже вступивший в силу. Он пишет: «В своем новом, лучшем из всех кодексов императрица передает право на внесение законопроектов Сенату, состоящему из известнейших лиц империи». Он приветствует «самый прекрасный документ века, достойный Ликурга и Солона». «Справедливость и гуманность двигали пером Екатерины II: она провела всеобъемлющую реформу!» – добавляют Дидро и Д'Аламбер. Даже Фридрих II взволнован. Успех Екатерины за рубежом увенчал запрет полицейских властей Парижа распространять «Наказ» в этом городе. Она делает вид, что возмущена, но на самом деле ликует. Никому и никогда еще не удавалось быть настолько двуликими, в зависимости от того, куда обращено лицо, вовнутрь страны или за ее пределы. В России она – самодержица, во Франции – республиканка. Ее придворные, с одной стороны – дворяне, защищающие крепостничество, с другой стороны – вольнолюбивые философы. И вести эту двойную игру ей очень легко: она по очереди дает слово то сердцу, то разуму, то в ней говорит европейская любовь к порядку, а то нежное чувство к русской экстравагантности.

Глава XVI

Французы и турки

Тревожные вести приходят из Польши. Там, в маленьком городе Бар, недалеко от турецкой границы, в феврале 1768 года возникла конфедерация патриотов, поклявшихся свергнуть русское господство и лишить гражданских прав поляков-некатоликов. Парадокс в том, что русский притеснитель выступает за религиозную терпимость, а притесненные поляки – против равенства представителей разных религий. Екатерину очень устраивает такая путаница: значит, она может со спокойной совестью наводить порядок в Польше во имя свободомыслия. Войска ее заранее приготовлены, и им ничего не стоит оттеснить и разогнать плохо организованные группы конфедератов. Как обычно, Вольтер аплодирует: «Пример российской императрицы уникален. Она послала сорок тысяч русских с примкнутыми штыками проповедовать религиозную терпимость…» И еще: «Она привела в движение армии… чтобы заставить (людей) терпимо относиться друг к другу и приучить их к взаимному уважению». Марионетка Станислав Понятовский подчиняется.

В Варшаве посол Екатерины ведет себя как губернатор завоеванной провинции. Во Франции, в кругах, близких к Людовику XV, царит возмущение. Однако французское правительство не собирается напрямую вмешиваться в польскую проблему, оно предпочло бы реванш с помощью третьей страны. За два года до этого герцог Шуазёль писал Вержену, в то время послу Франции в Константинополе: «Самым верным способом свергнуть с престола узурпаторшу Екатерину было бы подтолкнуть ее на войну. Только турки могут оказать нам эту услугу… Единственная цель в вашей работе – толкнуть турок на войну».[85] А Екатерина отнюдь не боится этой войны, она жаждет ее. Она уверена в силе своей армии, своего флота. Быть может, ей удастся осуществить давнюю мечту Петра Великого: захватить богатый Крым, выйти к Черному морю и Дарданеллам, уничтожить турецкое могущество, завладеть святым городом Константинополем, колыбелью православной церкви? Вот тогда – да, тогда она будет иметь право называться Екатериной Великой! Она молится, чтобы искра вспыхнула и взорвала бы наконец пороховой склад. Пограничный инцидент оказывается как нельзя кстати. В ходе стычки с поляками отряд украинцев вступает на турецкую территорию и захватывает Балту, турецкий город в Бессарабии. Подталкиваемый Францией, султан заявляет протест и требует, чтобы Россия ушла из Польши. Довольная этим, Екатерина отказывается подчиниться. Русского посла в Константинополе Обрезкова сажают в крепость «Семь башен». Блистательная Порта объявляет войну врагам пророка.

Праздничные флаги вывешиваются по всей Турции. В России – тоже. Фридрих II, подозревая, что обе стороны не подготовлены, называет эту войну войной «слепых против паралитиков». Конечно, русская армия плохо организована и недостаточно снабжена всем необходимым. Но у турок положение еще хуже. Франция сделала на них ставку, и это плохое пари. В сентябре 1769 года граф Петр Румянцев побеждает «неверных» в Хотине, занимает дунайские княжества, захватывает Азов, Таганрог и готовится вступить в Крым. В 1770 году семнадцать тысяч русских на реке Кагул разгромили сто пятьдесят тысяч турок. В том же году русский флот под командованием Алексея Орлова покидает Балтийское море, проходит Ла-Манш, входит в Средиземное море, делает остановку для отдыха в Венеции и, продолжая путь, появляется в Эгейском море, где встречает турецкие корабли. В ходе кровавого сражения в Хиосской бухте, близ порта Чешме (Чесма) (сражение произошло 26 июня 1770 года, русским флотом командовали адмиралы Г. А. Спиридов и С. К. Грейг. – Прим. перев.), турецкий флот разогнан и частично сожжен. Получая одну за другой победные реляции, Екатерина признается Панину, что опасается «умереть от радости».

А тем временем в Европе монархов охватила паника. Фридрих II и Иосиф II встречаются, чтобы найти способ, желательно мирный, противостоять «потоку, грозящему затопить весь мир». В Версале герцог де Шуазёль рвет на себе волосы, что переоценил военные способности Оттоманской империи. Английское правительство с огорчением констатирует, что русский флот посмел беспрепятственно пройти Ла-Манш, и опасается этой новой морской державы, нарушающей старые правила игры. В Швеции с тревогой ожидают усиления русской угрозы на Балтийском море и в Финском заливе. Встреченная как дилетантка в политике, Екатерина предстает для всех западных правительств как злой гений, людоедка с расчетливым умом и ловкими поступками. Но больше всего досаждает иноземным дворам тот факт, что, расширяя империю, она прикрывает свои действия философско-либеральными оправданиями. Не она ли, вооружившись пером, поддерживает корсиканцев, борющихся под предводительством Паоли против угнетающей их Франции? «Каждое утро я молюсь, – пишет она графу Чернышеву, ее представителю в Лондоне, – Боже, спаси Корсику от рук ужасных французов». В ее глазах французы – те же турки, только на западе. Королевские лилии и турецкий полумесяц она швыряет в одну корзину. «Турки и французы, – пишет она далее, – вздумали разбудить дремавшего кота… Но кошка кинется на мышей, и вы еще увидите то, что увидите, о нас еще заговорят, от нас не ждали такого шума, турки будут разбиты, а французов повсюду возненавидят, как их ненавидят корсиканцы». Фридрих II уверяет, что у Екатерины «какое-то отвращение ко всему французскому». А французский поверенный в делах Сабатье де Кабр доносит своему правительству, что она «ненавидит французов лютой ненавистью» и что «ее главная забота – делать со злостью все вопреки интересам Франции».

На самом же деле, когда Екатерина говорит о французах с раздражением, она сердится не на всю эту нацию, а на Людовика XV и его министров. И некоторые писателишки французские тоже заслуживают, чтобы им ударили как следует по рукам. Некий аббат Шапп д'Oтрош, астроном и географ, совершив путешествие по Сибири, позволил себе по возвращении во Францию написать клеветническую книжонку о России. Надо же, он смеет критиковать все учреждения империи, утверждает, что литовские крестьяне сидят без хлеба зимой и что в Сибири жалкая растительность. Чтобы опровергнуть его, Екатерина отправляет Вольтеру шишки сибирских кедров. Она уверена, что гнусная писанина – результат интриг герцога де Шуазёля. Ей хочется, чтобы какой-нибудь крупный французский писатель дал отпор клеветникам. Но крупные французские писатели не трудолюбивы. Тогда она сама берется за работу. Ее ответ написан в гневном стиле и называется «Противоядие». Две первые части этого труда опубликованы в 1771 году в роскошном издании. Объявлено, что продолжение следует. Но его не дождались. Постепенно Екатерина потеряла интерес к этой затее. У нее есть другие враги, сразить которых надо как можно скорее: это турки. В 1773 году она заявляет своей наперснице, госпоже де Бельке, что «Противоядие» останется незавершенным, «потому что автора убили турки». Кстати, официально она так и не призналась в авторстве. Другой повод для гнева: бывший секретарь посольства Франции в Санкт-Петербурге Клод Карломан де Рюльер выпустил в продажу в Париже рукописную брошюру с описанием захвата власти Екатериной. Автор представляет ее как авантюристку, убийцу собственного мужа. Узнав о содержании пасквиля, Екатерина сперва хочет скупить все копии, находящиеся в продаже, но потом поручает послу, князю Голицыну, потребовать от французских властей ареста издания. Чтобы угодить императрице, правительство грозит Рюльеру Бастилией, если он не сдаст свои бумаги. Это – чисто формальный жест. Как только санкция провозглашена, брат короля нанимает Рюльера своим личным секретарем и объявляет его под своей защитой. На этом дело кончается, и памфлет продолжает распространяться среди читателей. Дабы успокоить царицу, Дидро заявляет: «Мадам, если вы придаете большое значение приличиям и достоинствам, этим отрепьям вашего пола, то произведение сие – сатира против вас, но если великие цели и мужественные, патриотические идеи интересуют вас больше, то получается, что автор показывает вас как великую правительницу и, по здравому размышлению, он больше оказывает вам чести, чем причиняет зла».[86] Екатерина принимает такое успокаивающее толкование и проглатывает обиду. Она рассчитывает на величайшие умы века, которые защитят ее в глазах потомков: Вольтер, Гримм, Д'Аламбер, Дидро… Как всегда, тон панегирикам задал Вольтер. Можно ли сказать, что он совершенно бескорыстен? Екатерина шлет ему не только письма. В тот уголок Швейцарии при случае поступают довольно кругленькие суммы. В конце 1770 года Вольтер пишет императрице, что славные часовых дел мастера в Фернее были бы очень польщены, если бы она заказала им часы. Она просит его заказать часов для нее «на несколько тысяч рублей». Вольтер посылает ей их целый сундук, приложив счет на 39 238 ливров. Она пришла в ужас от такой цифры, но все же решается ее выплатить. В конце концов это не так дорого в счет услуг лучшего служителя ее культа. Война против блистательной Порты подстегивает вдохновение «ворчливого альпийского старика». Он называет султана Мустафу III «жирной свиньей с полумесяцем» и провозглашает ему беспощадную войну; вот тебе и противник насилия. «Зачем заключать мир, – пишет он, – когда можно так много завоевать. Война весьма полезна для страны, если удачно вести бои за пределами своих границ. Нация становится активнее, трудолюбивее и внушает больше страха».

И далее:

«Мадам, Ваше императорское величество возвращает меня к жизни, убивая турок. Вашим письмом от 22 сентября Вы оказали мне великую честь, я вскочил с постели с криком: „Аллах! Катарина!“ Значит, я был прав, я был большим пророком, чем Магомет! Значит, Господь и ваши войска услыхали мои молитвы, когда я пел: „Те Catharinam laudamus, te dominam confitemur!“[87] Архангел Гавриил сообщил мне о полном разгроме оттоманской армии, о взятии Хотина и перстом указал мне дорогу на Яссы. Поистине, Мадам, я счастлив, я в восторге и благодарю вас».

Он идет еще дальше, хотел бы участвовать в славной кампании против турок, лично проткнуть брюхо двум-трем нехристям, войти в Константинополь и восстановить крест на куполе Святой Софии, освободить Афины и прогуляться, философствуя с Екатериной, в ограде Агора. Как жаль, что он слишком стар, чтобы сражаться врукопашную. Семьдесят лет! Однако он говорит, что еще может оказать большую услугу русскому народу, столь храбро сражающемуся. За несколько лет до того он изобрел военную машину по образцу колесниц Ксеркса I, снабженных косами. Чертежи этой колесницы, несущей смерть, не были одобрены французским правительством. Вольтер ни капли не сомневается, что, если бы Версаль принял его проект, Франция выиграла бы Семилетнюю войну. Вот почему теперь он дарит свое изобретение Екатерине для скорейшего истребления турок.

«Я отнюдь не убийца по профессии, – пишет он ей. – Но вчера два отличных немецких головореза уверяли меня, что эффективность этих колесниц несомненна, целый батальон или эскадрон не устоял бы в первом же бою».

Екатерина не очень-то верит и уклончиво отвечает, что боевые колесницы были бы наверняка грозным оружием, но пока храбрость ее солдат достаточна, чтобы обратить в бегство противника. Обидевшись, Вольтер делает вид, что его проект не отклонен, а лишь передан на изучение, с тем что заказ последует в будущем. Гораздо горше для него обида со стороны Совета Республики Женевы, запретившего отпустить в Россию группу молодых швейцарок на работу гувернантками детей русской аристократии! По просьбе Екатерины он лично руководил отбором барышень. И вот в последний момент дело лопнуло. Хорош он будет теперь перед своей «Семирамидой»! Он протестует. От имени всех соотечественников ему отвечает ученый Троншен: «Господин де Вольтер! Совет считает себя в какой-то степени отцом всех граждан и потому не может разрешить, чтобы дети его ехали на постоянное жительство в страну, где императрицу подозревают в том, что она не помешала убийству своего мужа, и где безраздельно царит безнравственность».[88]

Поистине, у этих «отцов» Женевы глаза созданы, чтобы не видеть, а уши – чтобы не слышать. Они обвиняют русских в варварстве, в то время как в разгар войны с Турцией Екатерина занята строительством музея в своей столице. Да, она наконец осуществила свою мечту. К новому Зимнему дворцу, творению итальянца Растрелли, пристроили здание по проекту французского архитектора Валлен-Деламота. Эта элегантная пристройка получила название «Эрмитаж». Она связана с главным зданием дворца своего рода крытым мостом. В галерею уже поступают первые шедевры. Императрица поручила Дидро, большому знатоку в этом деле, купить для нее картины, статуи, мебель и коллекции медалей. Чем больше загружена она политикой, тем сильнее в ней желание время от времени оторваться от нее и уйти с близкими ей людьми в здание, где царит красота форм и цвета. Конечно, ее художественный вкус не безупречен, она сама признает это, но все великие монархи, перед которыми она преклоняется, начиная с Людовика XIV, были коллекционерами, в большей или меньшей степени. К тому же ей нравится скупать, хватать, собирать, владеть. «Это не от любви к искусству, а от жадности. Я не любительница, я обжора». И вот она уже покупает налево и направо, по дорогой цене и за бесценок, оптом и в розницу. Сперва покупает картины, от которых Фридрих II отказался из-за их дороговизны. Затем приобретает за 180 000 рублей драгоценности графа Брюля, бывшего министра польского короля. В 1772 году, благодаря усилиям Троншена, Дидро, князя Голицына и графа Бецкого, она покупает за 438 000 рублей коллекцию Кроза из 566 картин великих мастеров. Здесь Рафаэль, Рени, Пуссен, Ван Дейк, Рембрандт, Тенье, Веронезе, Тициан, Клуэ, Ватто, Мурильо… Лавина шедевров французской, итальянской, голландской, фламандской школ. Дидро пишет Фальконе: «О как мы изменились, друг Фальконе! В мирное для нас время мы продаем картины и статуи. А Екатерина их скупает в разгар своей войны. Науки, искусства, вкус и мудрость уходят на север, а варварство и все, что его сопровождает, опускаются на юг». Но Дидро неспокоен по поводу отъезда на чужбину всех этих чудесных произведений. За год до этого коллекция Бреаенкампа, купленная Екатериной в Голландии за 60 000 экю, затонула в Балтийском море вместе с кораблем, ее перевозившим. На этот раз путешествие проходит без происшествий, и семнадцать ящиков после нескольких недель плавания благополучно доставлены в Эрмитаж. Через несколько месяцев Екатерина позволяет себе роскошь купить на аукционе коллекцию злейшего своего врага, герцога де Шуазёля. Ненасытная, она получает разом все камни для гравюр герцога Орлеанского, заказывает картины Шардену и Берне, приобретает одну из «Диан» Гудона, от которой отказался Лувр из-за того, что она слишком обнажена.

Среди всего этого богатства, заполнившего огромные залы, прогуливается Екатерина, любуясь своей славой. «Мое убежище расположено так, – пишет она Гримму, – что путь от моих покоев до галереи и обратно насчитывает три тысячи шагов. В галерее я гуляю среди любимых мною и радующих меня предметов, и эти зимние прогулки поддерживают мое здоровье, укрепляют мускулатуру ног».[89]

Чтобы получать еще большее удовольствие в любое время года, повелела она устроить на третьем этаже нового Зимнего дворца огромную оранжерею с остекленной крышей, с лужайками, деревьями, клумбами, фонтанами и птичками, летающими на свободе. Подняв голову, можно любоваться небом. На улице медленно падают хлопья снега, слышен скрип полозьев саней, видна застывшая подо льдом Нева, по углам дворца, как обсыпанные мукой, стоят часовые, напоминающие неуклюжих медведей, а здесь, в нежном тепле, вечное лето. Екатерине нравится этот вызов зиме. Кстати, ее влечет к себе все, что кажется невозможным человеческому разуму. Так, вздумалось ей перевезти в Санкт-Петербург огромную скалу, чтобы на ней установить памятник Петру Великому, конную статую, заказанную ею Фальконе. В 1768 году увидела она эту скалу в Финляндии, куда ездила с Фальконе и Бецким во время поисков гранита для обустройства набережных Невы. Эта дикая скала-монолит напоминает гигантскую сверкающую волну, застывшую в момент максимального подъема. По подсчетам специалистов, вес этой глыбы более трех миллионов фунтов.[90] Высотой двадцать два фута, длиною сорок два и шириной тридцать четыре фута, скала глубоко сидит в топкой почве. Два года Екатерина мечтает об этом пьедестале, застрявшем, казалось, на веки вечные в пустынной местности. Ей нужна эта скала. Даже если для доставки ее в Петербург потребуется согнать половину всех подданных. Петр Великий наверняка попытался бы это сделать. Награда в семь тысяч рублей обещана тому, кто предложит лучший способ доставки. После нескольких попыток придумали остроумную систему: из толстых бревен сделали желоба, в них положили медные ядра, и все это подсовывалось под скалу. Впрягают сотню лошадей, и они тянут монолит по специально построенной для этого дороге. Екатерина присутствует при испытании этого устройства. Перевозка длится год. Когда скала прибывает наконец на Сенатскую площадь, близ набережной Невы, мистическое изумление охватывает народ. Матушка Екатерина не только войну с турками выигрывает, она и горы передвигает.

Но для Екатерины легче скалу вытащить из болота, чем переделать характер близких и дорогих ей людей. Сын ее, цесаревич Павел, с возрастом становится все более некрасивым, и характер его все больше вызывает беспокойство. В 1770 году, когда празднуются победы над турками, ему шестнадцать лет. Недобрые светло-голубые глаза навыкате, лицо похоже на маску и некрасиво вытянуто вперед. Крупные черты его часто дергаются в тике. Бывают припадки падучей болезни. По ночам у него кошмарные видения: убитый отец. Еще в детстве, наслушавшись придворных, он стал винить мать в этой смерти. Недоброжелатели подсунули ему брошюрку Рюльера, и он еще больше утвердился в своем мнении. Воображает себя Гамлетом. Ум его воспален идеями отмщения. Его возмущает связь императрицы с Григорием Орловым. Вместе с тем Павел идеализирует отца, которого, по существу, не знал. Подобно ему, увлекается военной муштрой. Лучшим местом отдохновения от повседневного существования считает он казарму, с ее запахами кожи, ружейного масла, пороха и пота. Его влечет жизнь солдата: от парада до парада, от перестрелки до перестрелки. К тому же он страдает манией преследования. Несмотря на заботу, которой окружает его мать, боится, что она подстроит ему отравление или пришлет убийц с кинжалами. Стоит увидеть ее, как в голову ему лезут мысли о смерти. Ему мерещится загробный мир. Однажды, увидев на подносе, принесенном лакеем, крошечные осколки стекла, Павел бледнеет от гнева, вскакивает, жестикулируя, бежит через весь дворец к императрице, кричит ей в лицо, что она хотела его убить. Очень спокойно Екатерина журит его, и Павел, понурив голову, сдается. Однако сцены такого рода повторяются, и постепенно она охладевает к этому озлобленному и скрытному подростку. Екатерина знает, что за глаза Павел проклинает ее и оскорбляет в бессильном гневе. Он напоминает ей Петра III. В нем она видит возмутителя спокойствия, а может быть, и врага престола. «Полагают, что он (великий князь Павел) мстителен, полностью и абсолютно отдается своим взглядам, – пишет 20 апреля 1770 года поверенный в делах Франции Сабатье де Кабр. – Однако следует опасаться, что в результате гнета, им испытываемого, окажутся подавленными ростки решительного характера и на смену ему придут лживость, малодушие и глухая ненависть; а благородство, которое можно было бы развить в нем, в конце концов будет заглушено страхом, который мать всегда ему внушала… По правде говоря, императрица, соблюдающая внешние признаки внимания ко всем другим, совершенно этого не делает в отношении сына. С ним она всегда ведет себя сухо, разговаривает повелительно и без каких-либо признаков внимания, что возмущает юного наследника. Никогда она не проявляла к нему материнской ласки. Поэтому в ее присутствии великий князь чувствует себя как перед судьей».

А другой сын Екатерины, маленький граф Бобринский, воспитанный изнеженным, огорчает ее ленью и непоследовательностью характера. И отец его, Григорий Орлов, тоже озабочен этим. К началу войны с Турцией его связь с императрицей длится уже десять лет. Пылкая страсть первых встреч постепенно сменилась сладостной нежностью, временами ссорами. В глазах окружающих они – старые любовники, уставшие друг от друга и не способные расстаться. Григорий Орлов страдает от того, что играет роль лишь источника ночных наслаждений, он пытается доказать, что может быть рядом с ней не только в постели, но и при решении трудных задач. Он занялся чтением и даже начал переписываться с Жан-Жаком Руссо, заинтересовался живописью, агрономией, но каждый раз его энтузиазма хватало ненадолго. Ленивый и поверхностный, этот сибарит-колосс теперь понимает, что без расположения Ее величества он – ничто. Чем больше вырастает на политическом небосклоне силуэт Екатерины, тем меньше выглядит его фигура на фоне юбок императрицы. Она любит его лобзания, но затыкает ему рот, как только он осмеливается высказать свое мнение о государственных делах. В этой необычной чете роль женщины играет он. Немецкая принцесса, став императрицей России, сменила, если можно так сказать, не только отечество, но и пол. То есть эмигрировала дважды. Да, когда речь заходит о женщинах, Екатерине кажется, что она не принадлежит к этой части рода людского, к этим слабым, фривольным и плаксивым существам. Только нутро, его позывы и желания иногда роднят ее с подобными ей. Но духом она – победитель-мужчина. Владея этой амазонкой, Григорий Орлов удивляется, что она еще может, лежа с ним, вести себя как любовница. Он ходит опечаленный, жалеет себя, хочет прославиться на войне, как брат его Алексей. Но Екатерина не разрешает ему даже говорить об отъезде. Уверяет, что ей нужны его советы. На самом же деле он знает, что нужен ей лишь в постели. Его единственное поле боя – ее спальня. Да и то она стала все реже его приглашать. Дела государственные полностью поглощают императрицу. Ей сорок лет. Ему – тридцать четыре. Для разнообразия он ей потихоньку изменяет со случайными подружками. Аристократка или из простых – любая сойдет. Но амбиции его эти недолговечные альковные победы не успокаивают. Даже в объятиях другой он думает о Екатерине. Хочет ее удивить, подчинить себе раз и навсегда. И когда кажется, что из золотого плена уже нет выхода, на выручку пришло несчастье: в Москве началась эпидемия чумы. Местные власти не справляются с бедствием. Народ отказывается подчиняться приказам, запрещающим скопление людей, во избежание заражения, на рынках и в церквах. Раз это – Божья кара, единственное спасение, как полагают верующие, – молитва. А им запрещают прикладываться к чудотворным иконам. Народ волнуется, люди кричат о предательстве, выламывают двери храмов. Видя такое дело, митрополит Московский Амвросий решает поднять как можно выше чудотворные образа. Он приезжает в Кремль, чтобы убедиться, как исполняется его приказ, толпа его узнает, нападает, сбивает с ног и избивает до смерти. В городе царят беспорядки, отчаяние, страх, насилие, безумство. Григорий Орлов просит Екатерину разрешить ему поехать в Москву, чтобы привести толпу в чувство. Он любил рисковать, отличался бесстрашием и инициативностью. Он доказал это во время переворота, приведшего Екатерину к власти. Пусть она даст ему возможность подтвердить еще раз эти качества. После нескольких лет безделия и расслабления ему надо встряхнуться, реабилитировать себя и в своих глазах, и в глазах императрицы. Решение Екатерины может показаться странным: все время возражая против отъезда его в действующую армию, сейчас соглашается на поездку в Москву. Неужели не понимает, что там он рискует гораздо больше, чем в штабе, вдали от поля боя? В ее окружении перешептываются: она посылает его на верную гибель, потому что устала от претензий и видит его ничтожество. Другие считают, что в ней очень сильно желание видеть его победителем, выполнившим трудную миссию, и это оказывается выше всех соображений осторожности. А некоторые высказывают новое имя возможного заместителя: Высоцкий… На самом же деле Екатерине, по-видимому, захотелось удалить на несколько недель слишком назойливого любовника и дать ему, из жалости, шанс заняться благородным и нужным делом.

2 октября 1771 года взбодрившийся Григорий Орлов едет в Москву. Там он развертывает энергичные действия, проявляет невиданную смелость и приносит большую пользу, заставляя враждебно настроенное население соблюдать санитарные меры. Он сопровождает лекарей при посещении больных, следит за распределением лекарств, помогает вывозить трупы, разлагающиеся в домах и на улицах. Ежедневно умирает семьсот-восемьсот человек. Григорий Орлов помогает сжигать их одежду. Успевает сразу в нескольких местах, почти не спит. Его авторитет придает мужество колеблющимся и усмиряет бунтующих. Впечатление такое, что он повелевает болезнью. За три месяца эпидемия погашена. Он возвращается в Санкт-Петербург как полководец-победитель. Екатерина заказывает в его честь триумфальную арку в Царском Селе. Французская скульпторша госпожа Колло, ученица Фальконе, лепит бюст спасителя Москвы. На медали, выпущенной в его честь, кроме портрета фаворита, изображена символическая фигура римского героя Куртиуса[91] с надписью: «И у России есть такие сыновья». Но все эти знаки восхищения и благодарности не приносят Григорию Орлову уверенности в прочности его возвращения в фавориты. Как ни старается Екатерина проявлять на людях радость вновь видеть его, он чувствует странное противоречие между почестями, которые оказывает она ему публично, и холодностью, проявляемой, когда они остаются наедине. Герой битвы против чумы хотел бы вернуть себе исключительные права любовника, а то двери спальни императрицы стали лишь изредка открываться перед ним. Страдает при этом не он сам, а его честолюбие. Его страсть к Екатерине давно уже стала привычкой, осталась жажда являться в свете, властвовать и блистать. Как бы то ни было, свое место он никому не уступит. Надо будет – убьет соперника, если тот осмелится объявиться. Екатерина это знает и краем глаза следит за своим прекрасным и недоверчивым другом.

Глава XVII

Женитьба цесаревича

Взяты Бендеры, Аккерман, Брэила, взят Бухарест. Россия одерживает победу за победой. Фридрих II посылает своего брата Генриха в Санкт-Петербург уговорить Екатерину пойти на мирные переговоры с Турцией. Та не согласна: ей нужна вся Молдавия и Валахия. Советники подговаривают ее повышать требования, раз противник на грани краха. Но тут Австрия захватывает графство Циас в Польше под надуманным предлогом усиления собственной безопасности. Екатерина не реагирует. Молча соглашаясь на австрийскую аннексию, она тем самым заранее оправдывает свою интервенцию. Если Австрия может, «почему бы и мне не отхватить что-нибудь», – заявляет она цинично. В январе 1772 года она, Фридрих II и Иосиф II заключают секретное соглашение о разделе Польши. Вскоре Станислав Понятовский, человек слабохарактерный, узнает, как изуродована «в высших сферах» карта его страны. К России отходят белорусские города Полоцк, Витебск, Могилев, Мстиславль, то есть территория с 1 600 000 жителями. Пруссия забирает себе Варен и часть Поморья, кроме Гданьска, с населением 900 000 человек. Ну, а Австрия, при всех благочестивых причитаниях Марии Терезии, отхватила себе львиную долю: Галицию с населением в два с половиной миллиона жителей. Так Польша лишилась трети своей территории. Окончательный договор, подписанный в Санкт-Петербурге 2 августа 1772 года, гласит, что эти ампутации были совершены «ради восстановления порядка в этой стране и придания ее политике большего соответствия интересам ее соседей».

Столь наглые оправдания никого не могут обмануть. И если Станислав Понятовский по привычке покорно принимает все решения Екатерины, то польская шляхта гневно бурлит от такого унижения. В Западной Европе слышны возгласы возмущения против трех «разбойников», обкорнавших безоружную страну. Язвительные памфлеты, карикатуры и куплеты, полные жажды мести, рождаются на чердаках, затем спускаются в салоны. Даже Мария Терезия, чей сынок Иосиф II доблестно участвовал в разбое, заявляет: «Я чувствую, как краска стыда закрывает мне лицо». В отчаянии поляки зовут на помощь Францию и Англию. Но во Франции на смену энергичному герцогу Шуазёлю пришел осмотрительный герцог д'Эгийон, которому вовсе не хочется объявлять войну «ради прекрасных глаз Польши». Англия тоже ограничивается выражением сожалений, не двинув при этом ни одной пешкой на шахматной доске Европы. Остаются лишь философы. Заклеймят ли они ту, кому привыкли курить фимиам? Нет. И на этот раз они оправдывают «просвещенную государыню», чьи войска перешли польскую границу лишь для того, чтобы «положить конец фанатизму».

«Все становится законным и даже полезным для общественного блага», – писал когда-то Гельвеций. А Вольтер, говоря о трех соучастниках расчленения Польши, заявляет: «Вот они, три правильные и мудрые головы в одном чепчике». После первого договора о разделе он выражает пожелание, «чтобы участники его не останавливались на столь верном пути». Бунт поляков он называет «итальянским фарсом», то есть «самым постыдным и трусливым событием века».[92] И даже осмеливается написать такое: «Забавно и выглядит противоречивым, когда с оружием в руках поддерживают снисходительность и терпимость, а нетерпимость (поляков) так отвратительна, что заслуживает хорошей трепки». Обращаясь к Екатерине, он пишет: «Я не убийца, но, похоже, стану им, чтобы Вам помочь».

Так философ-пацифист становится воинствующим памфлетистом из преданности своей «Семирамиде». А она, в свою очередь, признается Гримму: «Быть может, я добра, обычно – мягка, но временами мне ужасно хочется добиться того, чего хочу». И вот ей «ужасно» хочется Польшу. И она ее получит. По частям. Первый успех ее окрыляет. Ей еще «ужасно» хочется получить Крым, выход на Кавказ и в бассейн Дуная для свободного плавания по Черному морю. Для этого ей надо довести турок до отчаяния. Весной 1772 года они, похоже, уже достаточно измотаны и с ними можно было бы вести переговоры с надеждой на их готовность к пониманию. Мирные переговоры могут начаться в маленьком городе Фокшаны, в Молдавии. Императрица решает, что ее будет представлять Григорий Орлов, фаворит, только что покрывший себя славой при ликвидации чумы в Москве. Какова ее цель: показать неизменное свое к нему расположение или удалить еще раз от себя на несколько месяцев?

Отправляется он с большой помпой. Его сопровождает царский обоз. Екатерина подарила ему сюртук, расшитый по всем швам бриллиантами. Орлов так прекрасен в этом костюме, что в момент расставания она с восторгом любуется им. Глядя на него, она ощущает в себе те же нежные чувства, что родились когда-то в сердце великой княгини. Вот что пишет Екатерина своей подруге, мадам де Бьельке: «Думаю, что мои ангелы-хранители (полномочные представители) уже встретились с этими ужасными бородатыми турками. Без преувеличения могу сказать, что граф Орлов – самый красивый мужчина нашего времени – должен казаться истинным ангелом по сравнению с этими неотесанными хамами; свита у него тоже блестящая, все как на подбор… Могу держать пари, однако, что он затмевает всех вокруг. Этот посол – исключительная личность, природа щедро наградила его прекрасным лицом, умом, сердцем и душой!..»

В Фокшанах Орлов чванливо кичится своим богатством и перед русскими, и перед ошеломленными турками. Он опьянен назначением его полномочным представителем и чувствует себя не фаворитом, а царем. Выпячивает грудь, ходит напыщенный, речи его длинны и туманны, он категоричен, хотя и мало понимает в этом деле. Его задача – подготовить мирный договор, а он жаждет вновь начать войну, чтобы затмить на поле боя всех других русских полководцев. Он требует права командовать армиями, в ходе заседаний спорит с генералом Румянцевым и грозит его повесить, если тот будет ему противоречить, не выполняет предписаний, полученных от Панина, замышляет бросок для захвата Константинополя, мешает вести переговоры своими неуместными выступлениями. Потом неожиданно прерывает переговоры и организует серию сногсшибательных празднеств, на которых появляется в знаменитом сюртуке, усыпанном бриллиантами.

Из Фокшан до Екатерины доходят тревожные вести о ее сиятельнейшем «посланнике». Слухи, еще более тревожные, ходят по столице. Недруги фаворита спешат проинформировать Ее величество о похождениях графа Орлова вдали от императорского двора. Убедившись, что он ей изменяет, Екатерина подавляет в себе задетое самолюбие. Речь не идет об отзыве неверного Григория для наказания или хотя бы для объяснений. Их связь уже давно – дань привычке. Воздавая должное красоте и силе своего любовника, она уже не испытывает былого трепета открытий. Лучше всего было бы заменить его, да поскорее. Кандидатов хватает. Екатерина проводит им смотр. Например, есть Потемкин, молодой офицер, аристократ, бедный, но ума палата, тот самый, что дал ей темляк перед решающим походом на Петергоф. После этого он очень умно и компетентно участвовал в работах Большой комиссии. Екатерина его привечает, он стал одним из постоянных участников бесед в Эрмитаже, чем вызывал ревность Орловых. Во время партии в бильярд гигант-грубиян Алексей Орлов повздорил с Потемкиным и в драке выбил ему глаз. Хоть и одноглазый и косящий оставшимся глазом, Потемкин по-прежнему интересует императрицу. От него исходит особый шарм смеси ума и мужественности. Это сочетание очень любит Екатерина. Она внимательно следит за карьерой любимца, посвящает его в дела Сената, приглашает для него наставника-француза. Храбрость Потемкина в битве при Хотине стоила ему наград и чина генерал-майора. И чем больше Григорий Орлов раздражает Екатерину своими проделками, тем чаще она думает о «другом». К сожалению, этот «другой» далеко и занят военными операциями. Надо искать кого-то еще. Ждать она не может. Никита Панин расхваливает ей достоинства некоего Александра Васильчикова, двадцативосьмилетнего корнета конной гвардии, потомка знаменитого русского рода. У него прекрасное лицо, могучее телосложение и ограниченный ум. Но ведь назначение его – не ученые беседы. Екатерина наблюдает за ним в Царском Селе, когда он красуется на коне в составе эскорта, сопровождающего ее карету.

Ей достаточно раз взглянуть, чтобы оценить товар. В тот же вечер Васильчиков приглашен к столу Ее величества. Уезжая из Царского Села в Петергоф, она посылает ему золотую табакерку с надписью: «За хорошую выправку телохранителей». Потом последуют еще подарки.

И, наконец, высший подарок: доступ в постель императрицы.

Временно исполняющий обязанности любовника так славно справился с задачей, что Екатерина в восхищении присваивает ему титул камергера, награждает орденом Святого Александра Невского и временно отводит ему покои Григория Орлова. В сорок три года она почти могла бы быть матерью этого юноши, такого бурного в постели и такого застенчивого в салоне. Ее тянет к молодому телу. Она знает, что всю жизнь предпочитала мужчин моложе себя из опасения быть разочарованной. Этот вернул ей радость и веселье.

Придворные в замешательстве. Все привыкли к Григорию Орлову со всеми его недостатками. Вот уже десять лет он – часть устройства империи. А теперь придется ползать на брюхе перед этим красавчиком офицером, по капризу царицы попавшим из толпы в фавор, которого она со спокойным бесстыдством навязывает своему окружению. Иностранные дипломаты обеспокоены. «Все придворные, как правило, не одобряют это дело, – пишет Фридриху II барон фон Зольмс. – И двор, и семья, и друзья семьи графа Орлова, все слуги, лакеи и горничные в смятении. Все ошеломлены, грустны и недовольны…» А английский посол Каннинг пишет еще строже: «Сменивший его (Орлова) – быть может, самое разительное доказательство слабости характера и увядания Ее императорского величества». Ничуть не обеспокоенная всеми этими пересудами, Екатерина радостно балует нового своего фаворита. Дарит ему особняк, имение с семью тысячами крепостных, драгоценности, картины, изящные безделушки, и все – ради удовольствия слышать, как он бормочет слова благодарности. «Я был всего лишь продажной девкой, – скажет позже Васильчиков. – Так ко мне и относились». Но в тот момент он пользуется своим положением с наивной и удивленной радостью херувима.

Разумеется, петербургские друзья тотчас оповестили Григория Орлова об опале. Рассудок его помутился. К черту мирные переговоры! Оставив в недоумении русскую и турецкую делегации, он сломя голову понесся в Санкт-Петербург. Чтобы пересечь Россию с юга на север, самая срочная эстафета скачет шестнадцать дней. Григорий Орлов скакал без передышки, загнал несколько лошадей и за две недели добрался до пригородов столицы. Но императрица была уже предупреждена о его намерениях. Она возмущена и обеспокоена. От этого сумасшедшего Григория можно всего ожидать. На всякий случай велит сменить замки в апартаментах нового фаворита и установить военный патруль на дорогах, ведущих в Санкт-Петербург. Затем посылает с нарочным приказ Григорию Орлову уединиться в его замке в Гатчине и ожидать там ее решения. Он соблюдает карантин, и она признательна ему за внешнее смирение. Осуждая его за нарушение своего долга полномочного представителя, она невольно тронута, что сделал он это из любви к ней. Как императрица, она его осуждает, но как женщина прощает. Видеть его при дворе не желает, но то и дело посылает к нему Бецкого, Чернышева или Алсуфьева засвидетельствовать свое уважение. Требует, чтобы он добровольно снял с себя функции и поручения, но пишет ему каждый день. Проявляет привязанность к новому фавориту, но хочет знать, что делает старый друг, что он ест, что пьет и не нужно ли обновить его гардероб. Шлет ему прощальные подарки: несколько тысяч душ крепостных, серебряный сервиз, сервиз «на каждый день», мебель, все предметы из покоев Орлова в императорском дворце… Министры обеспокоены, что она забросила государственные дела. Однажды в порыве гнева Екатерина посылает Панина в Гатчину, чтобы он забрал у Григория Орлова подаренный ему миниатюрный портрет ее, украшенный бриллиантами, с которым он не расстается. Отвергнутый любовник горделиво возвращает посланцу бриллиантовую оправу, но портрет отдать отказывается. Что касается указа о его отставке, где говорится о разрешении путешествовать «для укрепления здоровья», то он лишь хохочет при чтении его: здоровье его отменное и единственное путешествие, которое ему хотелось бы совершить, это из Гатчины в Санкт-Петербург. Чтобы пролить бальзам на раны этого безумца, Екатерина издает 4 октября 1772 года еще один указ: о присвоении ему княжеского титула.

Орлов тотчас счел себя прощенным и явился при дворе вечером, во время игры Ее величества в карты. Екатерина встретила его холодно, но не прогнала. По общему мнению, он не совсем нормален: нервные жесты, глаза горят, речь обрывиста. По словам французского поверенного в делах Сабатье де Кабра, «он ведет себя как человек, желающий вернуть себе прошлую манеру поведения». В момент просветления сознания он сказал тому же Сабатье де Кабру, что «мог бы жить в хибаре и не жалеть о прошлом величии, но его огорчает, что императрица выставляет себя напоказ для всей Европы». Затем добавил: «Императрица пишет господину Васильчикову пылкие записочки и делает ему без конца чрезмерные подарки».[93] Но он отнюдь не гневается на Васильчикова, сменившего его в сердце императрицы, и даже дружелюбно к нему относится, прилюдно шутит над тем, что получил отставку. Эта непристойная снисходительность в несчастье удивляет и даже раздражает его друзей. Его видят и в салонах, и в притонах. Он ухаживает за фрейлинами и проводит время с проститутками, обжирается и напивается, говорит бессвязно, производит впечатление человека, ищущего спасения в деградации. Новый полномочный представитель Франции, господин Дюран де Дистроф, пишет: «Природа создала его (Григория Орлова) всего лишь русским крестьянином, и он им останется до конца дней… С утра до вечера он не покидает придворных барышень, оставшихся в замке. Там он и обедает и ужинает: стол, однако, не чист, еда отвратительна, а этому князю такая жизнь – одно наслаждение… Моральная сторона его жизни – не лучше. Забавляется пустяками; душа его подобна его вкусу и все ему годится. И в любви и в еде мирится со всем: калмычка ли, финка или придворная красотка, одним словом, бурлак он и есть бурлак».[94]

Наконец, князь-бурлак соглашается поехать в путешествие. Он катается по Европе в ослепительном экипаже, играет повсюду на большие суммы, встречается с великими людьми, в том числе с Дидро, который о нем сказал: «Котел этот вечно кипит, но в нем ничего не варится». По возвращении императрица дарит ему мраморный дворец. Чтобы не остаться в долгу, он, в день именин, дарит ей огромный голубой бриллиант из Персии, «Надир-Шах» (известный позже под именем «Орлов»), стоимостью 460 000 рублей. И хотя Екатерина уже не любит его, с ним связано столько воспоминаний, что она с нежной снисходительностью принимает от него то, чего не простила бы другому. «Голова его устроена естественно и идет своим путем, – пишет она Гримму, – а моя голова следит за ним».

«Естественная голова» Григория Орлова в сорок три года внезапно воспылала любовью к очаровательной пятнадцатилетней девочке, Екатерине Зиновьевой. Она – его двоюродная сестра. При виде такой свежей прелести старый развратник напрочь забыл императрицу. Он вновь влюблен, но на этот раз единственная цель его – понравиться. Очарованная князем, покорившим столько сердец до нее, Екатерина Зиновьева без ума от него и согласна стать его женою. Однако брак их аннулирован решением Сената, ибо гражданский и церковный закон запрещает жениться единокровным. Но Екатерина следит за ними. В ней нет ревности к прежнему любовнику. Она великодушно отменяет решение Сената. Молодоженов осыпают подарками, и они уезжают за границу в свадебное путешествие.

Несомненно, Григорий Орлов виноват в том, что переговоры в Фокшанах были прерваны. Не обижаясь слишком на своего «чрезвычайного уполномоченного», Екатерина поручает другим вести в Бухаресте переговоры о мире. Но тут турки уперлись и отказались идти на уступки. Война продолжается, и Екатерина пишет русскому послу Обрезкову, освобожденному из крепости «Семь башен» и ведущему теперь переговоры: «Если не добьемся независимости для крымских татар, свободного плавания по Черному морю, нескольких опорных пунктов между Азовским и Черным морями, значит, при всех наших победах мы ни копейки не выиграли». А тем временем Румянцев перешел Дунай и разбил турок при Шумле.

Перебравшись в Царское Село, Екатерина дает указания о новом наборе рекрутов, занимается финансированием военных операций, изучает строительство домов инвалидов, основывает ссудный и сберегательный банки для вдов и сирот войны, рассматривает доклады губернаторов, а для своего удовольствия наблюдает за преобразованием дворца и парка. «Сейчас я без ума от английских парков с их кривыми линиями, пологими скатами, прудами наподобие озер, с архипелагами островов, мне опротивели прямые линии и параллельные аллеи, – пишет она Вольтеру. – Терпеть не могу фонтаны, заставляющие воду течь в неестественном направлении; статуи переселились в галереи, вестибюли и т. п. Одним словом, англомания царит в моей страсти. Среди этих вот занятий я спокойно жду, когда наступит мир».

Есть еще одно «занятие», о котором она не упоминает в письме, но которое часто отвлекает ее ум: подготовка разумного будущего для своего сына, чей угрюмый и неуравновешенный характер со временем все ухудшается. На чем сосредоточить его внимание, как уравновесить нрав цесаревича Павла, которому уже идет девятнадцатый год? Никита Панин советует женить его на здоровой и красивой девушке. Только союз с достойной персоной позволит, считает он, остепенить отсталого ребенка. Да и Ее величество получит внука, которого сможет воспитать по своему усмотрению. Идея нравится Екатерине. Но кого попросить подыскать идеальную невесту? Конечно же, Фридриха II! Не он ли проявил когда-то отличный вкус, разыскав для Петра Екатерину? Он и для Павла подыщет новую Екатерину. С разрывом в каких-нибудь тридцать лет. Узнав, с какой просьбой к нему хотят обратиться, великий «сват» Фридрих II тотчас думает об одной из дочек герцога Гессен-Дармштадтского. Таким образом, полагает он, ему удастся укрепить связи России с конфедерацией германских земель. Две старшие дочери герцога уже замужем, а три младшие, Вильгельмина, Амалия и Луиза, еще свободны. Сам он не может решить, которая из трех более достойна стать супругой будущего императора России, и потому Фридрих II предлагает их всех «на выбор». И вот Екатерина приглашает в гости матушку и трех кандидаток. Отца, как и в случае с ней самой, в гости не пригласили. Лишняя помеха в переговорах о замужестве, ведь такие папаши пропитаны протестантским духом и дрожат над судьбой своих деток! Девиц срочно натаскивают во французском языке, учат танцам и глубоким реверансам, пополняют их туалеты. Первый этап – Берлин, где, как это было и с малышкой Фикхен, король Пруссии осматривает «товар». Он остается доволен и дарит семейству 10 000 талеров на мелкие расходы. Екатерина прислала за участницами «конкурса» четыре корабля. Первым командует лучший друг Павла, юный Андрей Разумовский, сын Кирилла Разумовского. На борт его фрегата и взошли барышни с мамашей. Капитана сразили с первого взгляда прелестные пассажирки, плывущие навстречу царственному жениху. Особенно приглянулась ему Вильгельмина. И хотя у нее больше шансов из всех троих стать царицей, она неравнодушна к почестям, оказываемым ей капитаном. Погода чудесная. Плавание спокойное. Каюты в роскошном убранстве. А в конце этого волшебного путешествия по волнам, под солнцем и соленым ветром, их ждет императрица всея Руси. Принимая трех девиц, по очереди целующих ей руку, Екатерина мысленно переносится в февральский день 1744 года, когда она впервые отвесила реверанс императрице Елизавете. Теперь она достигла такой славы и могущества, что уже не имеет права умиляться над воспоминаниями о далеких девичьих переживаниях. Успех исключает сожаления о прошлом. Она благожелательно принимает немного испуганных участниц смотрин и старается их успокоить.

Через два дня после прибытия принцесс великий князь сделал свой выбор. Избрана Вильгельмина, старшая из трех. Она красива, весела, темпераментна. И к тому же так нравится Андрею Разумовскому! Когда Павел с ней, он расслабляется и смеется без причины. А что думает Вильгельмина об этом курносом дурачке, который скоро станет ее мужем? Екатерина догадывается о разочаровании девушки при виде Павла, ей вспоминается ее собственное разочарование при виде Петра. Та же история повторяется в том же месте, но с другими действующими лицами. Герцогиня, описывая чувства дочери, многозначительно оговаривается: «То, что наследник престола избрал именно ее, по-видимому, ей не противно». И только. Обручение празднуют пышно. Теперь Вильгельмина – великая княжна. Как когда-то Фикхен, она должна сменить веру и имя. Нарекают ее Натальей. Мать умоляет ее никогда не идти наперекор намерениям царицы. Для нее Екатерина – человек несравненного величия, «историческое явление». Слушая, как она восхваляет Ее величество, Павел ухмыляется.

Императрица, со своей стороны, оказывает глубокое уважение герцогине Гессен-Дармштадтской. От этой энергичной и разумной женщины веет духом ее родной стороны. Они подолгу беседуют по-немецки. У Екатерины – акцент штеттинского простонародья. Она по-немецки рассказывает своей гостье о России, а та слушает, разинув рот. Подобно степям, где горизонт сливается с небом, русская душа безгранична, она то спокойно-сонная, то вздымается под порывами бурного вихря. Народ пронизан религиозными чувствами, но порою верх одерживают животные инстинкты. Те же люди, что падают ниц перед иконой, способны растерзать митрополита или зарезать помещика. И в добром и в злом русский человек из крайности впадает в крайность. Так говорит Екатерина, но в критике ее сквозит горячая любовь. Она гордится не только тем, что правит этой великой страной, но и тем, что сама стала русской. Она хочет, чтобы иностранцы любовались чудесными красотами столицы. Президент Мозер, барон Гримм и старший сын герцогини Людовик прибыли по случаю женитьбы, и Екатерине хочется лично показать им новые поступления в Эрмитаже, «висячие сады» Зимнего дворца, Институт благородных девиц, где рой молчаливо восхищенных барышень в одинаковых платьях тотчас окружает Ее величество, Воспитательный дом для подкидышей, а среди них – маленький турок, брошенный родителями в разгромленной деревне, сиротка-черкес, русский младенец, найденный полураздетым в снегу. У нее – страстная тяга к детям, какой не было в молодом возрасте. Все еще влюбленная и пылкая, она мечтает стать бабушкой. С нежностью смотрит Екатерина на гибкую талию будущей невестки и надеется скоро увидеть ее не такой тонкой. Немецкие гости очарованы добротой, вкусом и образованностью хозяйки-императрицы. Вот уже без малого десять лет Екатерина – подписчица на «Литературную переписку» Гримма, он превозносит ее, но остаться в России на постоянное жительство не желает. Уверяет, что в Париже он будет полезнее для «культа Екатерины», чем в Петербурге. На самом же деле он опасается интриг придворных, чье благородство и богатство он лицемерно расхваливает.

В Царском Селе бесконечные празднества, балы, банкеты, пикники. Празднуют одновременно победы над турками и счастливое обручение. У герцогини здоровье слабое, и она с трудом переносит излишества непрерывных пиров. У нее непорядки с желудком, ее то лихорадит, то бросает в жар. Врач, прикрепленный к ней Фридрихом II, всегда у ее изголовья. Екатерина с юмором относится к беспокойствам новой подруги. Сама-то она никогда не обращала внимания на свои болячки. Пошаливает желудок? Поголодай. Простудилась? Срочно созывай на бал сотни людей, там, в толпе, пропотеешь, болезнь и выйдет. В жаркий день предлагает она герцогине искупаться в пруду вместе с ней и ее фрейлинами. На купальщицах – бумазейные сорочки, на плечах – пелерины, шея и голова прикрыты белыми шарфами. Погрузившись до подбородка, они весело бултыхаются и брызгаются со смехом. Поистине у императрицы и ее прислуги железное здоровье, думает герцогиня. Сама она не выдержит такого испытания, ведь она боится даже теплой воды… Все же она уступает уговорам и после минутного замирания сердца приходит в восторг от этой новой выдумки русских.

С приближением дня свадьбы возникает проблема, удивительно напоминающая Екатерине ее первые шаги при дворе. Как и ее отец, отец Вильгельмины, то бишь Натальи, против смены веры дочерью. Как в свое время Елизавета, православная Екатерина настаивает на этом. Начинаются переговоры. Аргументы жены подействовали на герцога, и он скрепя сердце уступает. Но на церемонии присутствовать не будет.

29 сентября – 10 октября 1773 года празднуется свадьба со всем блеском, какой только возможен. Павел ликует. Мечтая о грядущих светлых днях, Наталья находит утешение от первых девичьих разочарований. Екатерина следит за четой со смешанным чувством надежды и тревоги. Опять существует «старый двор», центром которого стала она, и «молодой двор», где царят веселье и непосредственность, где центр – великая княжна. Сегодняшний день подобен вчерашнему. И даже порой передразнивает его. Екатерина слегка грустит. Герцогиня собирается уезжать со своими двумя дочками. Сын ее, Людовик, поступит на службу в России в чине бригадного генерала. Ему не терпится принять участие в весенней кампании против турок. На Санкт-Петербург падает первый снег.

Глава XVIII

Дидро и Пугачев

Герцогиня Гессен-Дармштадтская, ее дочери и свита, а также Гримм еще в Петербурге, а уже приходит весть о прибытии еще одного выдающегося гостя, пополнившего круг блистательных умов, окружающих Екатерину, – Дени Дидро. После долгих колебаний шестидесятилетний философ, домосед и мерзляк, никогда не выезжавший далее дома мадам д'Эпине в Монморанси, решился наконец поехать в далекую Россию. Он хочет поблагодарить свою благодетельницу и поговорить с ней о финансировании еще одного проекта: новой «Энциклопедии». Это своего рода изложение всех философских идей, как бы дополнение к уже созданному описанию вещей, гигантский философский словарь, охватывающий всю историю человеческого мышления от сотворения мира. Этот поистине смелый замысел пугает его меньше, чем перспектива пересечь пол-Европы, чтобы добраться до страны снегов и насилия, где царит его любимая императрица. Страдая резями в желудке, он опасается русской кухни. Почти так же боится сквозняков. И все же в мае 1773 года пускается в путь. Измученный дорогою, кашляя и харкая, он кое-как добрался до Гааги и остановился там на три месяца, чтобы передохнуть у князя Голицына. Приближается осень, и, несмотря на «колики», он отправляется в Петербург, в сопровождении графа Нарышкина. Забившись в глубь кареты, он надеется добраться до цели прежде, чем наступит зима. Но коляска въезжает в столицу России, когда на город падает снег. Дидро так напуган, что хочет ехать прямо к Фальконе, чтобы хоть у него вдохнуть воздух Франции. А Фальконе встречает его весьма холодно. У него не нашлось комнаты, чтобы приютить земляка, он весь в заботах о своих делах, так что ему не до чужих проблем. Не принятый негостеприимным скульптором, Дидро соглашается воспользоваться гостеприимством Нарышкина. Утром он просыпается от колокольного звона и грохота артиллерийского салюта: празднуют женитьбу великого князя Павла и принцессы Вильгельмины, ставшей Натальей. Две недели длятся празднества после церемонии бракосочетания. Дидро безучастен к этой веселой суматохе, он едет с визитом к императрице. Его черная одежда скандально контрастирует с яркими нарядами придворных. Екатерина принимает его с почтением и взволнованной радостью. Он покорен простотой государыни. Она принимает его каждый день в своем рабочем кабинете, где они «беседуют часок». Этот «часок» порою длится до обеда. Полностью раскрепощенный, Дидро болтает, взвизгивая, жестикулирует, а императрица хохочет от его фамильярной пылкости. Как пишет Гримм, «он берет ее за руки, трясет их, стучит кулаком по столу, как будто он в синагоге на улице Руаяль».[95] А Екатерина в письме г-же Жофрен пишет, что она всегда старается сесть так, чтобы между нею и собеседником оказывался стол, иначе после бесед с ним у нее оставались «синяки на ногах».

В пылу спора он может сорвать с головы парик и швырнуть его на пол. Царица поднимает его и возвращает хозяину со снисходительной улыбкой. Он кричит «Спасибо», сует пучок волос в карман и продолжает горячую речь. Прежде всего он хочет изложить свою точку зрения на воспитание цесаревича Павла. Пройдя своего рода стажировку государственной службы в разных учреждениях, юноша должен объехать всю Россию в сопровождении геологов, юристов, экономистов, чтобы лучше познать свою страну. Затем он посетит Германию, Англию, Италию и Францию.

Если бы Дидро ограничился этими мудрыми пожеланиями, Екатерина была бы в восторге. Но он считает себя советником не только в воспитании. Он хочет учить императрицу, как лучше править народом. Ведь он – проповедник либеральной философии, не так ли? Войдя в роль, он предлагает Ее величеству ответить на вопросник из 88 пунктов, где спрашивается о количестве дегтя, поставляемого каждой губернией, об организации обучения ветеринаров, о количестве евреев, проживающих в империи, об отношениях между «хозяевами и рабами». Екатерина обиженно говорит, что в России нет «рабов», а есть крестьяне, закрепленные за землей. Она уверяет, что крепостные духом своим независимы, хотя телом и испытывают принуждение. Странный эвфемизм! Неужели она думает, что, делая дар фавориту в виде тысячи мужиков, она превращает их в свободных людей? Дидро ей возражает, называет ее «милая моя», цитирует греков и римлян, торопит произвести государственные реформы, пока не поздно. Притом он соглашается, что бывают «добрые деспоты», но «если один за другим придут к власти два-три добрых деспота, народ забудет о важности оппозиции и свободного волеизъявления». Она пожимает плечами. Ее милый философ явно лишен всякого представления о русской реальности. «Дорогой господин Дидро, – говорит она ему, – я с огромным удовольствием выслушала все, что подсказывал вам ваш блестящий ум; но с вашими великими принципами, которые мне очень понятны, можно написать прекрасные книги и натворить дурных дел. В ваших планах реформ вы забываете разницу в наших положениях: вы работаете над бумагой, которая все стерпит, она такая гладкая, гибкая, не оказывает никакого сопротивления вашему воображению, а я, бедная императрица, должна работать над шкурой человеческой, а она очень и очень способна чувствовать и возмущаться». А он все продолжает давать советы, нужные и ненужные: об учебных программах в школах, о выборе пьес для исполнения учениками и даже о внешней политике правительства. Когда Дюран де Дистроф попросил его повлиять на императрицу, чтобы заставить ее заключить мир с Турцией и пойти на сближение с Францией, она прямо заявила дипломату, что находит Дидро слишком старым и слишком младенцем для роли посредника, «ему можно дать, с одной стороны, сто лет, а с другой – десять». А когда Дидро начал декламировать против придворных, чья лесть достойна худших пыток ада, она прерывает его неожиданным вопросом: «Не можете ли вы сказать, что говорят в Париже о смерти моего мужа?» Растерявшись, Дидро пытается сменить тему разговора, но она вновь его прерывает: «Мне кажется, вы вступили на путь если не ада, то уж чистилища наверняка».

Дидро, приехавший бросить добрые зерна на эту бесплодную почву, постепенно понимает, что императрица не намерена тотчас применять на практике прекрасные теории, о которых он уже много дней с ней беседует. Она одобряет, улыбается, а Россия продолжает жить как прежде. Тем не менее он излагает для нее на бумаге свои советы под заголовком: «Философские и исторические заметки». Она с волнением и интересом принимает сей документ, кладет в шкатулку, где и благополучно забывает его. Зима идет к концу, и Дидро, со смешанными чувствами очарования и разочарования, начинает подумывать об отъезде. Его не задерживают. Императрица дарит ему перстень, меховую шубу, собственную карету и «три мешочка, по тысяче рублей в каждом». «Но, – пишет он жене, – если вычесть из этой суммы стоимость расписной эмали и двух картин, подаренных мной императрице, расходы на возвращение и на подарки, кои следует преподнести Нарышкиным… нам останется пять или шесть тысяч франков, а то и меньше».

Екатерина не взяла на себя никаких точных обязательств в том, что касается опубликования новой «Энциклопедии». Неважно, Дидро все равно считает, что у нее – «душа Брута и прелести Клеопатры». Расставание в марте 1774 года было грустным. Дидро боится возвращаться. И не случайно. Во время переправы через Дунай лед под ним проламывается и карета медленно погружается в воду. Старик едва не утонул и был с трудом вытащен из кареты слугами, а лошади погибли. Перепуганный философ слег, но отделался простудой с жаром и коликами. Багаж на три четверти пропал. Добравшись до Гааги, он все же нашел в себе силы написать «Замечания о Наказе Ее императорского величества депутатам по поводу устройства законов». Прочитав это искреннее послание, Екатерина не скрывает своего возмущения. За несколько месяцев бесед с Дидро она поняла, что это – сумасброд, пустой мечтатель, жонглирующий словами. И он позволяет себе критиковать ее «Наказ»! «Это сочинение („Замечания“) сплошная болтовня, в нем нет ни знания предмета, ни мудрости, ни прозорливости, – напишет она Гримму после смерти Дидро. – Чтобы мой „Наказ“ понравился Дидро, он должен был бы перевернуть все вверх дном».

Тем не менее, едва добравшись до Парижа, Дидро посылает благодетельнице письмо с выражением безграничной благодарности: «Имею честь писать Вашему величеству из семейного лона. Родители, братья, сестры, дети и внуки, друзья и знакомые припадают к Вашим ногам и благодарят за оказанную мне при дворе благожелательность. Я ставлю Вас на один уровень с Цезарем, Вашим другом, и выше Фридриха, Вашего опасного соседа, есть еще место рядом с Ликургом и Солоном, и Ваше величество займет его. Таково пожелание, которое смеет Вам высказать галло-русский философ».

Другой «галло-русский философ» неодобрительно относится к конкуренции в сердце императрицы. Рассказы и байки Дидро о его долгом пребывании на берегах Невы до того расстроили Вольтера, что он захворал от ревности. Давно уже ни одного письма не получал из Санкт-Петербурга старый отшельник из Ферне! Неужели Екатерина отвернулась от него и влюбилась в другого? Не выдержал он и написал 9 августа 1774 года «Северной Семирамиде»:

«Мадам, я явно в опале. Ваше императорское величество бросило меня, променяв на Дидро, или на Гримма, или на какого-то другого фаворита. Никакого уважения с Вашей стороны к моей старости. Можно было бы понять, если бы Ваше величество была французской кокеткой, но как может императрица-победительница и законодательница быть такой легкомысленной?.. Я перебираю в голове все мои прегрешения, которые могли бы оправдать Ваше безразличие. Теперь понимаю, что нет такой страсти, которой бы не пришел конец. Эта мысль свела бы меня в могилу, если бы я и без того не стоял на краю ее, от старости…» Подпись: «Ваш поклонник, Вами заброшенный русский старец из Ферне».

Екатерина отвечает ему в том же шутливом тоне: «Живите, месье, и давайте мириться; ведь нам нет причины ссориться… Вы настолько хороший русский, что никогда не станете врагом Екатерине».

Довольный ответом, Вольтер заявляет, что он слагает оружие и «вновь дает себя заковать в кандалы». Теперь он пишет, что мечтает (конечно, сам в это не веря) закончить дни свои на берегах Невы: «Почему бы не доставить себе удовольствие дать захоронить меня где-нибудь в Петербурге, я мог бы наблюдать, как Вы прогуливаетесь под триумфальными арками, обвитыми лаврами и оливковыми ветвями». Между ним и Дидро устанавливается обмен преувеличенными похвалами. Кто выше поднимет и качнет кадило. Если Вольтер мечтает умереть в России, то Дидро якобы жалеет, что не может там жить, ведь там, как нигде, он чувствовал свободу мышления. «Помню, я сказал Вашему величеству, что в стране, где людей называют свободными, моя душа была душой раба, но она стала душой свободного человека в стране людей, называемых рабами, – пишет он. – И это – не красное словцо придворного, а истина, и я убедился в этом, оглядываясь отсюда».

По правде говоря, отъезд герцогини со свитой, а затем и Дидро принесли большое облегчение Екатерине. В течение многих недель ей пришлось себя сдерживать во время дворцовых праздников и праздных бесед с философом, чтобы скрыть грызущую тревогу. Слушать туманные размышления француза о счастье крепостных, когда крестьянская война, начавшись на Урале, грозила перевернуть империю, для этого нужно было иметь железные нервы. Уже из салона в салон передается имя главаря бунтовщиков: Емельян Пугачев. Кто он? Простой донской казак, участник Семилетней войны и турецкой. Дезертировал, был осужден, бежал, опять был схвачен, снова бежал, выдавал себя за отшельника-раскольника, потом стал называть императором Петром III, чудесным образом ускользнувшим от своих убийц. Между 1762 и 1770 годами в юго-западных губерниях появлялись четыре лже-Петра III: Богомолов, Кременев, Асланбеков, Евдокимов… Может быть, хоть пятый – настоящий? В глазах народа могилы великих никогда полностью не закрыты. Кто, как не царь, может претендовать на дар оставаться всегда живым? Конечно, Пугачев ничем не похож на Петра III. Император был высокого роста, узкоплечий и говорил хорошо только по-немецки, а Пугачев – среднего роста, коренастый, с черной бородой и по-русски говорит свободно. Но кто будет придираться к пустякам, имея дело с призраком. Спаситель нужен был позарез, потому и верили сразу, что это он. Народ страдает, Екатерина раздарила столько земель, что число крепостных быстро выросло. Война с поляками и турками вызвала увеличение налогов, падающих прежде всего на плечи самых бедных. Несмотря на обещания императрицы, староверов по-прежнему притесняют и гонят. На оружейных заводах и рудниках Урала рабочие находятся в диких условиях, и часто приходится применять войска, чтобы подавлять бунты. Царским указом казацкая вольница была сильно урезана, и эти гордые, свободолюбивые и смелые люди с трудом терпят новые порядки. Они образуют внутри огромного аморфного русского народа некий немногочисленный и склонный к авантюрам этнос. У них свои обычаи, свои законы и атаманы. Они хотят жить как прежде, не хотят гнуть шею. И вот на берегах Яика, на Южном Урале появляется некий Пугачев, выдающий себя за Петра III. Он рассылает письма, зажигающие души. В этих прокламациях он обращается к массе недовольных: к крепостным, привязанным к земле или к заводам, к башкирам и киргизам, мусульманам, лишенным своих земель, к казакам разных губерний. Всем обещает волю и богатство. Яицким казакам, например, он обещает вернуть реку Яик[96] по всей его длине. Они получат жалованье, хлеб, деньги, свинец. Новость распространяется со скоростью ветра: Петр III вернулся после одиннадцати лет отсутствия, чтобы освободить народ от ига крепостничества. Жена велела убить его именно потому, что он хотел добра своим подданным. Господь спас его в последний момент, ведь Господь милостив к России. Пришло время рассчитаться с «чертовой немкой» за преступления против царя и против народа. Казаки тысячами стекаются к новому атаману, крестьяне Приуралья и Юга России приходят, вооруженные топорами да вилами с косами, чтобы силой отнять право на счастье. Неужели все они верят, что их вожак – действительно император? Нет, конечно. Неграмотные и суеверные мужики видят в нем батюшку-царя, воскресшего из мертвых, а большинство казаков, более проницательных, считают его своим человеком, способным вести их к победе. «Какая разница – царь он или не царь, – говорят они. – Мы и из дерьма князя сделаем. Если не удастся Москву завоевать, мы здесь, на Яике, свое царство устроим».[97] К октябрю 1773 года у Пугачева собрано разношерстное войско из хорошо обученных казаков, беглых крепостных, крестьян-староверов, взбунтовавшихся рабочих и просто разбойников с большой дороги. Превозносимый восторженной толпой, Пугачев и сам не знает, кто он: человек, исполняющий священную миссию, или ловкий обманщик. Во всяком случае, он умеет своим словом поднять народ и повести его за собой. Он любит появляться на людях в кафтане, шитом золотом, в меховой шапке, с медалями на груди. Окружающие его «офицеры» одеты, как и он, с варварской роскошью. С шашками наголо, с развевающимися знаменами, его штаб и эскорт скачут по полям и лугам. С наглой насмешкой Пугачев присваивает своим приближенным фамилии наиболее известных людей империи: граф Чернышев, граф Воронцов, князь Орлов, граф Панин. Он чеканит монеты со своим изображением и подписью: «Петр III, император всея Руси». Армия его растет по мере продвижения от деревни к деревне. Дышащая ненавистью орда скачет по дорогам, поднимается на лодках по Волге, как во времена Стеньки Разина, разбойника, терроризировавшего страну за сто лет до того. С приближением повстанцев дворяне, остающиеся без слуг, с перепугу прячутся в своих имениях. Найти и схватить их – вот цель разъяренной до безумия толпы. Дворянских детей убивают, женщин насилуют, а затем с хохотом рубят шашками. Помещиков сперва избивают, сдирают кожу с живых, сжигают, разрезают на куски. Пришла пора перевернуть мир вверх дном. Голодным и обездоленным – высшие посты. Бывших хозяев – в грязь и в могилу. Пугачев раздает премии: сто рублей за убитого дворянина или за разграбленное имение, тысяча рублей и чин генерала за десять убитых дворян и за десять имений, снесенных с лица земли. Крепости, где худосочные гарнизоны дрожат от страха, захватываются одна за другой. Грозный вал поднимается на север. Екатерина посылает несколько полков в Поволжье. Но у солдат нет никакого желания сражаться со своими «братьями». Им понятен их бунт, и по ночам они перебегают к повстанцам. Генерал Карр, весьма уважаемый Екатериной, не может остановить наступление бунтовщиков. Пока Екатерина любезно беседовала с Дидро, повстанцы осадили Оренбург. Пугачев пишет губернатору города: «Знай, сволочь, если не сдашься, значит, служишь дьяволу, отцу твоему». 10 декабря 1773 года Екатерина пишет Сиверсу: «Два года тому назад в сердце империи случилась чума; теперь на рубежах – политическая чума, и она не дает покоя… С Божьей помощью одолеем ее, ибо у этих каналий нет ни ума, ни порядка, ни умения; ведь это сброд, разбойники, сбежавшиеся со всей страны, а во главе – самозванец, смелый и наглый. Все это, разумеется, кончится веревкой. Но эта перспектива мне не улыбается, я не люблю эшафот! В Европе подумают, что мы вернулись в эпоху царя Ивана Васильевича». Больше всего Екатерину огорчает тот факт, что ее муж при жизни был не очень популярен из-за своего германофильства, а после смерти становится каким-то героем типично русского мифа, царем-освободителем, мучеником за свободу простонародья, чудом вернувшимся на землю, чтобы прогнать узурпаторшу, сбросить тех, кто наверху, и вернуть должное тем, кто внизу. Как человек, логично мыслящий, она не понимает такого поворота в сознании темной толпы. Она судит о событиях умом западного человека, тогда как перед ней феномен типично азиатский. У нее достаточно войск, пушек и крепостей, тем не менее она испытывает беспокойство. Когда же перестанет преследовать ее этот абсурдный и жалкий призрак? Разбить Пугачева необходимо для оздоровления страны и для ее здоровья лично. После нескольких поражений Карра она решает заменить его Бибиковым. Этот генерал методично организует кампанию. Регулярные войска окружают Пугачева, и он отступает. Но Бибиков умирает, и его заменяет апатичный князь Щербатов. Тотчас Пугачев переходит в наступление. Берет штурмом Казань. В Нижегородской губернии восставшие крепостные учиняют пожары и казни. Все ждут, что бунтовщики скоро двинутся на Москву и Санкт-Петербург. В Москве уже принимают чрезвычайные оборонительные меры. Полиция вылавливает подосланных Пугачевым людишек, распространяющих среди населения «прелестные письма», то есть прокламации, где обещается свобода и земля обездоленным, смерть злым хозяевам, а незаконной императрице – монастырь.

Ситуация тем более опасная, что война с Турцией продолжается с переменным успехом и посланцы великого визиря подбивают мусульманские народности Урала и Прикаспия присоединяться к Пугачеву. Екатерине хочется как можно скорее покончить с врагом внешним, чтобы бросить потом все силы на наведение порядка внутри страны. Она дает секретные указания своим уполномоченным представителям ускорить заключение мира. Но понадобились победы Суворова под Козлуджей и Румянцева у Шумлы, на Дунае, чтобы заставить противника отказаться от сопротивления. В июле 1774 года, после шести лет войны, в Кючук-Кайнардже подписывают наконец мирный договор. Россия получает крепости на побережье Азовского моря, протекторат над Крымским ханством, Кабарду и степи между Бугом и Днепром, свободное плавание по Черному морю и выход в Эгейское море, контрибуцию в размере 4 500 000 рублей и право следить за свободой отправления религиозного культа христианами – подданными султана.

Осуществив мечту Петра Великого, Екатерина может направить армию на разгон банд Пугачева. Петр Панин[98] получает чин генералиссимуса. На берега Волги направляют самого Суворова. Напуганный таким сосредоточением войск, Пугачев отказывается от намерения идти на Москву и направляется на юг. Не понимая причин такого обидного отступления, его люди начинают трусливо задумываться о последствиях их бунта. Магическая власть самозванца слабеет со дня на день. Среди его сторонников усиливается дезертирство. С ним остаются лишь ближайшие помощники, бродяги и мародеры. Убегая от наступающих полков генерала Михельсона, 24 августа – 4 сентября 1774 года он терпит разгром под Сарептой, бежит, но его же командиры хватают, связывают его и отдают врагам в обмен на помилование для них. Представ перед Петром Паниным, Пугачев падает на колени, публично заявляет, что он самозванец, и признается в тяжком грехе перед Богом и Ее императорским величеством. Его заковывают в цепи, сажают в клетку и на двухколесной телеге, как дикого зверя, везут по губерниям, когда-то встречавшим Пугачева как победителя. Телегу окружает многочисленный конвой из опасения народного волнения. Но после пленения вожака восстание утихло как по мановению волшебной палочки.

Долгое путешествие привело Пугачева в Москву, к этому времени он измучен и, в отчаянии, мечтает лишь скорее умереть. Хотя преступления его очевидны, его не пытают, так как Екатерина запретила пытки. Падение его так глубоко, что он теряет рассудок. Во время допросов неоднократно теряет сознание. Судьи опасаются, что он не доживет до встречи с палачом и избежит публичной казни. «Маркиз де Пугачев,[99] о котором вы мне пишете, жил как негодяй и умрет как предатель», – пишет Екатерина Вольтеру. И далее: «Он не умеет ни читать ни писать, но это – человек смелый и решительный. До сих пор нет никаких доказательств, что он был инструментом какой-либо державы… По-видимому, господин Пугачев – отъявленный главарь разбойников, а не слуга чей-то. После Тамерлана никто не принес большего вреда. Он надеется на помилование за свою храбрость. Если бы он оскорбил только меня, его расчет был бы верен и я его простила бы; но это дело государственное, а в государстве действуют законы».

Приговорен Пугачев к четвертованию, а затем – к обезглавливанию, но императрица смягчает приговор: ему отрубят голову, а потом уже четвертуют тело. Екатерина хочет выглядеть более гуманной, чем Людовик XV по отношению к Дамьену. Казнь свершается 10 (21) января 1775 года в Москве, при большом стечении народа. Люди высокого сословия радуются, народ потрясен и ропщет. А может, это еще раз убили настоящего императора? Сообщники самозванца четвертованы, повешены или обезглавлены. Второстепенные пособники получают кнут, им вырывают ноздри и отправляют на каторгу. Царица помиловала девятерых разбойников, выдавших вожака. Порядок восстановлен. Екатерина может вздохнуть с облегчением. В течение года ей казалось, что земля под ногами ходуном ходит, как палуба корабля, застигнутого штормом. Но она не выпустила из рук штурвал. Вела корабль по курсу. Она довольна.

А тем временем в провинции продолжается безжалостное подавление бунта. Помещики устраивают самосуд. Разборка в общегосударственном масштабе. В деревнях на площади сооружают эшафоты. Вешают, порют кнутом, ссылают. Реку Яик переименовывают, чтобы стереть из памяти само название; теперь она называется Урал. Строго запрещено упоминать даже имя «опасного бунтаря» Пугачева. В 1773 году Бибиков писал: «Важен не сам Пугачев, важно общее недовольство». Действительно, Пугачева нет, но «общее недовольство» осталось. Недоверие и глухая ненависть поднимаются из-под земли, как зловредный туман, между классом имущих и обездоленными, между императрицей и низшими слоями ее подданных. Но Екатерину это не волнует. Наученная событиями, она могла бы попытаться снять недовольство народа, применив благородные принципы, заложенные в ее «Наказе». Примирению она предпочитает твердость. Если раньше она подумывала, хоть и в общих чертах, об освобождении крепостных, теперь эту идею она отметает с отвращением. Каких только ужасов насилия не натворят эти примитивные существа, если их вот так вдруг освободить? В своих философских размышлениях она идеализировала людей. Теперь они показали ей истинное лицо. Она убедилась, что опасно ограничивать права помещиков на их стадо рабов. Опора империи – дворянство, помещики. Раскольники, по отношению к которым она сперва проявляла великодушие, доказали, присоединившись к Пугачеву, что не стоят той веревки, на которой их повесят. И снижать налоги сейчас не время: в губерниях, опустошенных бунтовщиками, голод, а казна пуста! Все должно оставаться, как было. Спасение России – в статичности. Во всяком случае – еще на какое-то время. Когда народ созреет для реформ, видно будет. А пока об этом всегда можно побеседовать с французскими философами.

Едва покончила Екатерина с Пугачевым, как ее спокойствию стала угрожать еще одна самозванка. Стало известно, что вот уже два года, как некая очаровательная молодая особа с пепельно-шатеновыми волосами и темно-голубыми глазами выдает себя за дочь императрицы Елизаветы от ее фаворита Алексея Разумовского. Путешествуя по Франции, Италии и Германии, эта псевдовнучка Петра Великого берет себе имена, по обстоятельствам, то Али Эмете, княжны Владимирской, то княжны Азовской, то графини Пимберг, то княжны Таракановой. Но каким бы именем ни прикрывалась, она упорно объявляет себя законной наследницей трона Романовых, узурпированного Екатериной II. По ее словам, в ее шкатулке – секретное завещание ее матери Елизаветы, оставившей ей в наследство корону Российской империи.

Ее красота, легкость поведения и далеко идущие политические претензии привлекают к ней множество господ, любителей галантных похождений и авантюр. Они не скупятся на ее содержание, она часто меняет ответы на одни и те же вопросы о ее прошлом, но что касается будущего, ответ всегда один: она должна отвоевать скипетр, принадлежащий ей по праву. С детской доверчивостью герцог Лимбургский и князь Радзивилл принимают горячее участие в ее судьбе. Они мечтают отправиться в Турцию, чтобы настоящая царица Елизавета II помогла туркам и полякам в их борьбе с узурпаторшей Екатериной II. Подписание Кючук-Кайнарджийского договора свело на нет ожидания Радзивилла и его друзей. От замысла ехать в Константинополь пришлось отказаться. Но Алексей Орлов, стоящий с эскадрой в Ливорно, упорно испрашивает у Екатерины указаний, как быть с «авантюристкой». Разумеется, Екатерина не верит ни одному слову из выдумок Таракановой. Она точно знает, что у Елизаветы никогда не было детей. Кстати, если бы у покойной государыни и был ребенок, она его воспитала бы поблизости от себя, как Екатерина поступила с Алексеем Бобринским, ее незаконным сыном от Григория Орлова. Нет, конечно же, эта женщина, нагло насмехающаяся над императрицей всея Руси, – мифоманка, «мошенница», как назвала ее сама Екатерина. Ее выдумки достойны лишь презрения. Но бунт Пугачева сделал царицу крайне боязливой. Она не может терпеть, чтобы кто-то, хоть полоумная или взбалмошная баба, ставил под сомнение законность прав императрицы. В письме от 12 ноября 1774 года она предписывает Алексею Орлову «схватить эту тварь, столь нагло присвоившую себе имя и происхождение, ей отнюдь не подходящие». Пусть прибегнет «к угрозе, в случае неподчинения, и к наказанию, если потребуется». Пусть подвергнет артобстрелу город Рагузу, если надо, но заставит администрацию выдать эту мошенницу. Лучше, конечно, действовать по-тихому, чтобы все было сделано «без шума, по возможности». Послушный Алексей Орлов выбирает хитрость. В голове его созрел дьявольский замысел. Он сообщает «претендентке на престол», что убежден в подлинности ее заявлений и что, оскорбленный опалой, в которую попал его брат Григорий, питает к императрице только ненависть. Уговаривает юную даму встретиться с ним в Пизе, чтобы обсудить, как лучше помочь ей в борьбе за власть. Она не чувствует опасности и едет в назначенное место, где восхищается королевским приемом, оказанным ей столь высокопоставленным лицом. Орлов устраивает ее в пышных апартаментах, организовывает праздники в ее честь и в конце концов признается ей в страстной любви. Да, говорит он, влюбился с первого взгляда. Если она согласится стать его женой, он разделит с ней бремя правления Россией. Она в восхищении, соглашается и едет со своим возлюбленным в Ливорно, входит с ним на борт адмиральского судна, где происходит инсценировка. Переодетый священником морской офицер соединяет чету под грохот артиллерийского салюта и криком «Да здравствует императрица!». Невеста – в слезах от счастья. Внезапно Алексей Орлов исчезает. Солдаты окружают «Ее величество», грубо заталкивают в каюту и запирают, не говоря ни слова. Корабль поднимает якорь. Ведет его капитан Грейт. Ему поручено доставить пленницу в Санкт-Петербург. А Алексей Орлов, совершив некрасивый поступок, остался в Ливорно.

12(23) мая 1775 года корабль прибывает в Кронштадт, и Тараканову бросают в каземат Петропавловской крепости. Вести допрос поручено фельдмаршалу князю Голицыну. Судя по первому его докладу, пленница хороша собой и похожа на итальянку, говорит по-французски и по-немецки, по-русски ни слова не знает. Говорит, что ей двадцать три года, зовут Елизаветой. После долгих непрерывных допросов признается, что не знает, кто ее родители, кто она по национальности и где родилась. Заявляет, что жила в Багдаде, потом – в Исфагани, противоречит сама себе и пишет, наконец, письмо Екатерине, где обещает ей «огромные выгоды», если прекратят «все интриги против нее». Подписано письмо именем «Элизабет». «Какая нахальная сволочь!» – восклицает Екатерина, прочитав записку. Врачи находят у нее чахотку в тяжелой форме, болезненное истощение Таракановой быстро прогрессирует. Строгий режим заключения, под постоянным наблюдением днем и ночью, холод, пронизывающий до костей, частые перерывы в получении пищи – все это заставило узницу еще раз написать императрице с мольбой простить ее, если она оскорбила ее, и освободить из застенка, где «сама природа содрогается от ее состояния». Екатерина непоколебима. В обычное время она способна на милосердие и даже нежность, но когда этого требует государственный интерес, она может стать жестокой и непреклонной. Как будто облачается в железную броню, становится как статуя каменная. Человеческие чувства ей сейчас недоступны. Она считает, что в политике снисходительность рано или поздно оборачивается против того, кто ей поддался. Тараканова вступила в игру. И проиграла. Пусть платит. Екатерина не только не выпускает узницу, но и не смягчает ее участь. Проходят недели. Никто больше не вспоминает о той, что заживо погребена в Петропавловской крепости. И вот 4 декабря 1775 года она умирает, но не в результате наводнения, как утверждали некоторые, а от туберкулеза легких, истощенная и харкающая кровью, в ледяном и темном каземате.[100]

Итак, «отвратительный бунтарь», выдававший себя за Петра III, уничтожен, доведена до могилы «полоумная», называвшая себя Елизаветой II, но через год после ее смерти арестовывают третьего самозванца, выдающего себя за национального героя Пугачева, вернувшегося с того света на землю.[101] Екатерина в растерянности. Что за удивительная страна эта Россия! Легенды в ней то и дело становятся реальной силой. Тому, кто правит этим народом с иррациональным мышлением, приходится бороться то с живыми людьми, то с привидениями.

Глава XIX

Потемкин