Женщина в гриме

– А! Вот видите, вы тоже думаете только об одном. Как и те трое, которые поглядывают по сторонам, пока им играют всякие разные адажио… Осмелюсь заявить, они где-то в глубине души довольны, что какое-то время будут находиться в чисто мужском обществе, без своих леди. Во всяком случае, есть одна леди, которая тоже в глубине души довольна, что какое-то время побудет без мужа. Это Кларисса…

Он не без колебаний выговорил «это Кларисса». Перед этим в голове у него вертелось «эта Летюийе», «клоунесса», «алкоголичка», но в итоге он сделал выбор в пользу «Клариссы» и произнес ее имя, словно объяснился в любви. Поняв это, он покраснел.

– Ладно, пошли сыграем в ваш покер, – внезапно с чувством заявил Жюльен.

И дал своему собеседнику такого тычка, что тот содрогнулся до самых мокасин «Гуччи» с тесными носами.

Партия началась в пятнадцать часов, прервалась в девятнадцать; к этому моменту Андреа, выигравший шесть миллионов у всех, стал объектом ненависти и подозрений всех партнеров, кроме Жюльена. Они прервались, чтобы выпить по рюмке, после чего в девятнадцать тридцать игра возобновилась, были сделаны последние ставки, и тут Жюльен в три хода отобрал эти шесть миллионов у Андреа, имея в конце на руках каре семерок против фула из туза с королями, сданного Андреа Жюльеном с непревзойденным мастерством. В восемь часов все было кончено. У проигравших не было времени, чтобы переориентироваться, и, несмотря на то, что Андреа тоже лишился пяти тысяч франков, именно он стал средоточием злобы и зависти, что же касается Жюльена, то он прямо-таки одурел от счастья. Во всяком случае, решил он, вряд ли ему доведется играть с ними на этой неделе. Каждому из сегодняшних партнеров недоставало хладнокровия: Андреа играл, чтобы заработать денег на жизнь, Симон играл, чтобы лишний раз доказать самому себе, что он и есть знаменитый режиссер Симон Бежар, а поскольку это положение обретено сравнительно недавно, то время от времени требовались дополнительные подтверждения успеха; Арман Боте-Лебреш играл, чтобы лишний раз удостовериться в своей способности «играть» деньгами, однако полагал все это ненормальным и кошмарным; что касается Эрика Летюийе, то он играл ради выигрыша, ради того, чтобы доказать себе и другим, что является победителем, и был рассержен и раздосадован сильнее прочих четверых игроков. Будучи умнее и обладая лучшей реакцией, чем остальные, он сразу же перенес свою неприязнь с Андреа на Жюльена, сознавая, что тот его ненавидит и презирает, и мечтая тем или иным способом взять реванш. Что касается Жюльена, он наблюдал, как Эрик с обычным своим холодным видом удаляется к себе в каюту.

Пока мужчины, сидя за картами, изощрялись в хитроумии или, по крайней мере, полагали, что это так, женщины в компании Чарли Болленже, похоже, подпали под влияние «алкоголички» Клариссы Летюийе. Эдма Боте-Лебреш и Чарли, увлекшись игрой в «скрэббл», оглашали салон руладами девичьего смеха, которые заставляли капитана Элледока то и дело хмурить брови. Брови хмурила и Ольга Ламуру, заклятый враг алкоголя, амфетамина, транквилизаторов и всех прочих препаратов, способных трансформировать человеческую личность, в том числе ее собственную. Она как раз устроилась рядом с Дивой, которая с обычным для нее высокомерным выражением лица посасывала черные как смоль лакричные таблеточки и по внешнему облику которой никто не смог бы догадаться, что она только-только усидела целую бутылку перцовки марки «Выборова». Более того, Ольга, только что покинувшая каюту, отложив книгу о тяжкой участи комедиантов на протяжении множества столетий, сочла Диву единственным трезвым человеком во всей собравшейся компании, единственной обладательницей ясного ума во всем этом салоне, где и мужчины, поглощенные игрой, и женщины, поглощенные выпивкой, представляли собой удручающее зрелище.

– Нет-нет, мне, пожалуйста, только лимонный сок, – проговорила Ольга, обращаясь к светловолосому бармену, усердствовавшему изо всех сил, после чего бросила снисходительный взгляд – подчеркнуто снисходительный – в направлении Клариссы и Эдмы, пыхтевших над явно не поддающимся расчленению словом, которое начал складывать развеселившийся Чарли.

– Боюсь оказаться не на высоте, – заявила Ольга с напускной грустью, обращаясь к Дориаччи.

– Я тоже, – невозмутимо ответила Дива.

Щеки ее порозовели значительно сильнее обычного, огромные мрачные глаза были полуприкрыты. Ольга же, введенная в заблуждение подобным спокойствием, стала далее развивать свою мысль:

– Я думаю, что ни вы, ни я не способны поддаваться иному виду опьянения, кроме опьянения подмостками. – И, улыбнувшись, она продолжала: – Само собой, я не смею сравнивать нас, мадам, но я хочу сказать, что и вы, и я должны выходить на ярко освещенное пространство, где оказываемся на виду и где от нас требуется показать, на что мы способны… Я сравниваю нас только в этом смысле…

Ольга выдавала весь этот вздор под маркой юной наивности, преданного обожания. Она чувствовала, как у нее под воздействием разыгрываемого ею детского восхищения розовеют щеки, сияют глаза… Дива и бровью не повела, но Ольга была уверена, что та ее внимательно слушает. Ольге казалось, что Дива жадно внимает трогательным откровениям, произносимым столь юным, искренним голоском, и невозмутимость собеседницы убеждала Ольгу в этом гораздо больше, чем какой бы то ни было ответ. Она была убеждена, что правильно поняла характер Дориаччи: молчанием она маскировала волнение, как это и подобало истинной гранд-даме. Ольга чувствовала, что она в ударе: у нее прямо-таки дух перехватывало от собственного смирения, недаром она сыграла в прошлом году три главные роли, пусть даже в рядовых фильмах; кроме того, критика расточала ей дифирамбы по поводу ее игры в «Кафе-театре» в сезоне 1979 года.

– Когда я была еще совсем девочкой, – пустилась она в откровения, – и мне доводилось услышать, как вы поете, все равно, по радио или с пластинки на стареньком проигрывателе моего отца, ведь мой папа был без ума от оперы и мама чуть ли не ревновала его к вам, так вот, когда я слушала, как вы поете, то говорила сама себе, что готова отдать жизнь за то, чтобы умирать так, как вы умираете в «Богеме»… Эта манера произносить последнюю фразу… О! Да-да! Как вам это удавалось?

– Не знаю, – сиплым голосом проговорила Дориаччи. – Я никогда не пела в «Богеме».

– Ой, какая же я дура… Само собой, речь идет о «Травиате»… Вот именно…

«Уф! Кажется, пронесло… Но какая незадача! Все певицы поют в „Богеме“, само собой разумеется, за исключением Дориаччи. А с другой стороны – какое счастье, что она в хорошем настроении и столь спокойна… При других обстоятельствах она бы меня испепелила за этот промах. – Ольге казалось, что Дориаччи буквально околдована ее ловкими комплиментами. – В конце концов, она такая же женщина, как и другие: комедиантка по натуре».

И, замахав руками над головой, словно отгоняя мошек, роящихся в памяти, Ольга заговорила вновь:

– Да, конечно, «Травиата»… Господи… «Травиата»… Я ревела, как корова, когда слушала… Здоровенная восьмилетняя корова… Как вы ему говорили: «Прощайте, прощайте…»

– Если только здоровенная двадцативосьмилетняя корова, – неожиданно выпалила Дива. – Я в «Травиате» пою только с прошлого года.

И, откинувшись на спинку стула, Дориаччи разразилась громоподобным хохотом, оказавшимся весьма заразительным, ибо он тотчас же охватил троих игроков в «скрэббл», хотя его первопричина была им неведома.

Сотрясаясь от неудержимого смеха, Дива вытащила батистовый платок и то подносила его к глазам, то им помахивала, словно призывая на помощь, то тыкала им в направлении окаменевшей Ольги. Дориаччи даже постанывала от удовольствия, выпаливая бессвязные фразы:

– Ну, малышка… Ха-ха-ха! Ее папа, черти бы меня задолбали!.. Верди, Пуччини и иже с ними… а малышка слушает пластинку, ха-ха-ха! Здоровенная двадцативосьмилетняя корова, хи-хи-хи!..

И в третий раз произнеся раскатистым голосом: «Здоровенная двадцативосьмилетняя корова!», Дива подытожила:

– В конце концов, она сама о себе так сказала!

Поначалу Ольга нервно захихикала, но по ходу этих отвратительных словоизлияний она наконец-то учуяла резкий запах водки, она разглядела, что темные зрачки Дориаччи расширены от алкоголя, и поняла, что угодила в ловушку, которую сама же себе и расставила. Она решила было не сдавать позиции, но поскольку за ближайшим столом собрались трое одичавших икающих выродков-зомби, катавшихся от смеха в своих креслах, в то время как деревянные литеры скатывались на палубу; поскольку, услышав последнюю фразу этой базарной торговки: «Она сама о себе так сказала», Эдма подскочила в кресле, точно от удара током; поскольку жена-алкоголичка этого бедняги Эрика Летюийе прижала к лицу руки и бормотала сдавленным голосом: «Только не это… только не это…»; поскольку этот старый педераст в морской форме обхватил себя руками и в восторге притопывал ногами, Ольга Ламуру просто и достойно поднялась со своего места и, не говоря ни слова, вышла из-за стола. На миг она задержалась в дверях и бросила на всех этих одержимых, на всех этих пьяных марионеток один-единственный взгляд сострадания, который, впрочем, лишь удвоил их веселье. Сотрясаясь от бешенства, она вошла к себе в каюту. Но, как выяснилось, лишь для того, чтобы наткнуться на Симона, развалившегося в носках на постели и, по его словам, «спустившего в покер три старых миллиончика, хорошенько при этом повеселившись».

Вернувшись в каюту после этого отвратительного покера, Эрик обнаружил, что она пуста. И он вызвал стюарда, чтобы тот отыскал Клариссу.

– Скажите мадам Летюийе, что в каюте ее ждет муж, – бросил он повелительно, стюард был слегка задет подобным тоном, но Эрик на это не обратил ни малейшего внимания. Во время круиза Эрик уже не раз ощущал, Эрик полагал, что замечает, как Кларисса ускользает от него физически и морально. Уж физически-то во всяком случае! Она исчезала, как ему казалось, постоянно, под предлогом пойти подышать свежим воздухом, полюбоваться морем, и поскольку Эрик договорился с готовым на любые уступки Элледоком о надзоре за баром, и потому о присутствии там Клариссы его информировали мгновенно, то можно было подумать, будто у нее завелся любовник. Более того, всякий раз Кларисса возвращалась с прогулки посвежевшая, в хорошем настроении, с выражением беззаботности, которую Эрик много лет из нее вытравлял. Или, точнее, превращал в постоянное ощущение тревоги и вины.

И тут как раз вернулась Кларисса, растрепанная, с макияжем, расплывшимся от слез, однако о том, что это были слезы безудержного смеха, ясно свидетельствовали щеки, порозовевшие от радости. Она встала в дверях, стройная и гибкая, с широко раскрытыми глазами и сверкающими на фоне загорелого, несмотря на грим, лица зубами. «Да она красива», – с внезапной злобой подумал Эрик. Уже давно, очень давно он не видал ее красивой… Когда-то она была такой из-за него… Кто на этом судне сумел-таки вселить в нее уверенность в себе? (Если это только не «Джонни Хэйг».) А вдруг это Жюльен Пейра, столь вульгарный в своей мужественности? Если бы Эрик не имел конкретных доказательств тому, что исчезновения Клариссы совпадали с присутствием Жюльена на теннисном корте, в бассейне или в баре, он бы вполне мог в это поверить. Эти «дамские угодники» – люди опытные и ловкие. А может быть, речь идет об этом дешевеньком жиголо, красная цена которому – три франка, об этом Андреа или как его там… Но он, скорее всего, Клариссу презирает и вдобавок упивается собственным презрением: она для него малопригодный кусочек свеженького мясца, пусть даже и вполне доступный в данном качестве.

Кларисса спросила Эрика:

– Вы меня искали?

– А вы все развлекались со своими подружками? – ответил он вопросом на вопрос. – Вы же хохотали на весь салон!

– Надеюсь, что мы не помешали вам играть в покер? – осведомилась Кларисса озабоченным тоном.

Эрик бросил на жену быстрый взгляд, но увидел лишь холеное, надменное лицо, лицо молодой женщины из семейства Барон, лицо, которое он уже вроде бы более или менее изуродовал, лицо холеное, непроницаемое, безразличное ко всему, что не касалось ее непосредственно, наглядное воплощение безжалостной, всепобеждающей буржуазии, которую, как ему казалось, он мало-помалу приучил ее ненавидеть, равно как и ее близких.

– Нет, – заявил он, – вы нам не помешали, более того, вы даже не помешали махинациям нашей парочки мошенников.

– Какой еще парочки?

– Я говорю об этом самоуверенном ковбое и сопровождающем его жиголо-блондине… Они, должно быть, устроили на судне турне на двоих!.. Отчего вы смеетесь?

– Не знаю, – проговорила она, пытаясь подавить хохот. – Сама мысль о том, что эти двое мужчин – пара, достаточно комична…

– Я вовсе не утверждаю, будто эти двое спят вместе! – разнервничавшись, выпалил Эрик. – Я пытаюсь дать вам понять, что они мошенничают вместе, более того, пользуются доведенным до совершенства методом, который невозможно раскрыть!

– Но ведь до прибытия на корабль они даже не были знакомы друг с другом! – воскликнула Кларисса. – Я слышала, как они рассказывали, кто в каком лицее учился, и даже обнаружилось, что они из одной провинции, вчера вечером в Порто-Веккио.

Эрик разразился преувеличенно-подчеркнутым смехом.

– Естественно, ибо при этом присутствовали вы! Разве не так?

Кларисса внезапно побагровела. Словно ей стало стыдно за них. Во всяком случае, за Жюльена, подумала она. Может быть, именно для того, чтобы легче было ощипывать Эрика, Жюльен Пейра предоставил ей в распоряжение свою каюту и свои бутылки? Это вызвало у нее неприятный осадок, почти что физическую неловкость, но одновременно и некое смутное сожаление…

Она уселась на постель и машинально начала причесываться перед зеркалом гардероба, открытого в ее сторону. Она разбирала волосы на пряди, занимаясь этим без особого удовольствия, но и без отвращения. Эрику вдруг захотелось ее ударить или силой заставить сойти с корабля в ближайшем же порту. Да, она от него ускользает! Причем ускользает в пустоту. И в этом таилась особая опасность. Если бы речь шла о другом мужчине, он бы быстренько его унизил в ее глазах. Но на самом деле он не видел никого на этом судне, кто смог бы разбудить во ввергнутой в спячку и запуганной Клариссе женщину. Куда там Андреа… Такое представлялось невозможным, однако с невротичкой все возможно… И Эрик позволил себе высказаться:

– Вы же знаете, дорогая, что с этим типом у вас нет ни малейших шансов. Не делайте шагов ему навстречу, пусть даже сдержанных, они все равно будут выглядеть смешно. Во всяком случае, пользы от них не ждите: он увлечен иными проектами, материально более окупаемыми или более привлекательными с его точки зрения.

– Но о ком же вы все-таки говорите?

Эрик позволил себе рассмеяться. Ему и раньше доводилось симулировать презрение и брезгливую ревность. Время от времени он даже притворялся, чтобы сильнее унизить Клариссу, будто всерьез считает ее влюбленной в такое ничтожество, на которое обращать внимание – уже себя бесчестить. И каждый раз Кларисса чувствовала себя растерянной, защищающейся. Она тотчас же бросалась все отрицать с раздражением и отчаянием. Тогда еще она не осмеливалась, как сейчас, произносить спокойным, немного усталым голосом: «Не представляю себе, о ком вы говорите». Напротив, она бледнела. Она привычным жестом подносила ладонь к горлу. И глядела на мужа, неуверенная, но уже смирившаяся, готовая к новому удару, но не понимающая его смысла. Нет, он решительно ошибается. Для нее этот жиголо ничего не значит (и счастье, что так). Успокоившись, он позволил себе ободряюще ей улыбнуться.

– Тем лучше, – проговорил он, – он, кажется, моложе вас на десять лет? Это много, – подвел он итог дискуссии и погрузился в журнал, понимая, что последней репликой гордиться нечего.

Но он был бы еще менее доволен собой, если бы успел разглядеть облегчение на лице жены-«клоунессы», если бы увидел, как кожа ее лица приобретает розовый цвет под воздействием кислорода, притока свежей крови, надежды.

Через десять минут, запершись в ванной, Кларисса принялась с силой растирать лицо холодной водой: она пыталась зачеркнуть миг счастья или как его еще назвать; она пыталась забыть, что была почти в отчаянии от мысли, что Жюльену Пейра могла понравиться другая женщина, и это при том, что она понятия не имела о его помыслах, при том, что он едва осмеливался поднять глаза, чтобы взглянуть ей в лицо. Но ведь сегодня утром в каюте 109 перед бутылкой «Хэйга» ее поджидала красная роза в бокале, и сейчас Кларисса удивлялась (благодаря Эрику!), как это она тогда могла счесть это совершенно очаровательным.

Пароход приближался к Капри, где, согласно программе, пассажиров наряду с волованом Курнонски поджидали две сонаты Моцарта и две песни Шумана, а самых отчаянных еще и вечерняя экскурсия по острову. В общем и целом золотое правило круизов на «Нарциссе» предписывало их участникам оставаться на борту в каждом из портов захода. Заранее считалось, что все знаменитые портовые города всем уже известны, что их уже осматривали, заходя на собственных яхтах. Именно это пыталась объяснить Эдма Боте-Лебреш Симону Бежару, который с пылом неофита пытался изобразить интерес к этим великолепным городам. Он-то предполагал, что его интерес к культуре или, по крайней мере, к культурным памятникам представит его в наилучшем свете, на самом же деле этот интерес мог только повредить ему, ибо позволял предположить, что Симон человек из неимущей среды, выросший вне культуры. Тем не менее, как это ни странно, Симон показался Эдме человеком наивным, оригинальным и вообще добрым малым.

– Вам совсем незнаком Средиземноморский бассейн, месье Бежар? – потрясающе снисходительным тоном осведомилась Эдма Боте-Лебреш (словно ее собеседник только что заявил, будто никогда в жизни не страдал от приступов аппендицита). – Вот вы и познакомитесь с ним за один раз! – воскликнула Эдма скучающе-жалостливым тоном. – Вам же известно, что Средиземноморье – восхи-и-ти-и-тельно! – проникновенно протянула она обе гласные «и» и захихикала, подчеркивая тем самым, что сделала это преднамеренно. – Поистине восхитительно, – повторила она тихим, нежным голоском.

– Я в этом совершенно не сомневаюсь, – заявил Симон, будучи оптимистом всегда и во всем. – А как же иначе? Уж если фирма «Поттэн» организовала этот круиз за такую цену… то уж, наверное, не для того, чтобы демонстрировать нам выведенные из эксплуатации предприятия по производству бытового газа, не так ли?..

– Само собой разумеется, не для того, – согласилась Эдма, несколько обескураженная столь густопсовым проявлением здравого смысла. – Само собой разумеется, не для того… Скажите-ка мне, мой дорогой друг, кстати, можно, я буду вас называть Симоном?.. Скажите-ка мне, мой дорогой Симон, – нетерпеливо повторила Эдма, – какую пользу вы лично предполагали извлечь из этого круиза? Иными словами, зачем вы предприняли это путешествие? Меня это интригует…

– Меня тоже, – ответил Симон, внезапно задумавшись. – По-настоящему я даже не знаю, зачем я это сделал… В начале рейса… казалось, что это ради… ради… в конце концов, Ольга не любит ни Эден-Рока, ни Сен-Тропеза, так что… И вдруг после всего… странно, я даже не думал, что мне полюбится этот круиз, а в итоге… эх… Все вовсе не плохо, правда? Вовсе не плохо, что нам играют каждый вечер… Это даже совсем не плохо…

«Меня это одновременно сразило наповал и позабавило, – будет позднее рассказывать об этом Эдма в своем салоне на рю Вано, – но, признаюсь, я даже слегка растрогалась… да, да, да, да… – Эдма внезапно решила заранее пресечь все возможные возражения. – Да, да… Я растрогалась. Ибо, в конце концов, вот вам простой по сути человек, мелкий карьерист, живущий ради денег, при помощи денег, при деньгах, в общем, обыкновеннейший мужлан… И вдруг из-за какой-то экстравагантной выходки, я бы даже сказала, благодаря снобизму эксплуатирующей его старлетки, он открывает для себя музыку… Ту самую великую музыку, и внутри у него происходит некий потаенный бунт, возникает неясный образ неведомого дотоле пространства, гавани, существования которой он не предполагал…» – И тут голос Эдмы опустился до шепота, и она устремила взор на пылающий в камине огонь, если, конечно, у нее имелся камин.

Но в данный момент Эдма руководствовалась не только стремлением к взаимопониманию, но и желанием поиронизировать и жалела, что разговор ведется без свидетелей.

– Дорогой Симон, вы поначалу предпочли бы Сен-Тропез? Вам все же, должно быть, немножко скучновато на этом судне без вашей привычной фауны… Поверьте мне, я не вкладываю ничего уничижительного в слово «фауна». У каждого из нас она своя…

– Понимаю… Вы не должны портить себе удовольствие, – проговорил Симон с излишней, как показалось Эдме, убежденностью.

– Это ведь ваша малютка Ольга любит великую музыку? Если я, конечно, правильно понимаю… Мне в моем возрасте уже свойственна привередливость, зависть ко всему, особенно к молодости, но я не пытаюсь скрыть это. В определенном смысле я даже горжусь своими предпочтениями, своими причудами… И кто знает…

И она взмахнула ручкой, иссушенной сорока годами празднеств и излишеств. Она не смогла ни раздражиться, ни рассердиться, когда Симон воскликнул с прежней убежденностью, при этом еще и двусмысленно присвистнув:

– Ах да, ну конечно… Ведь я вполне вам верю…

Тут Эдма оторопела, не доверяя собственным ушам, однако почувствовала себя слегка польщенной.

Тут, подняв паруса, а точнее, облачившись в шелк, прибыл Чарли. Томность его усиливалась с изменением географической долготы, жара расслабляла его, и если в начале круиза Чарли щеголял в темно-синем морском кителе и в сорочке с жестким воротничком, то в последнем порту захода, в Пальме, он, как правило, красовался в пестрой рубашке и легких туфлях на веревочной подошве и, более того, вдевал серьгу в левое ухо, чтобы придать себе сходство с пиратом.

Однако пока что это был всего-навсего третий порт на маршруте, и степень экстравагантности в одежде проявлялась лишь в замене голубого блейзера на белую рубаху из жатого индийского шелка. Он прямо-таки лучился радостью.

– Ну вот мы наконец-то на Капри! – воскликнул Чарли. – Месье Бежар, а вы тоже сходите? Похоже, практически весь корабль на этот раз отправляется на танцы… Естественно, после концерта… – добавил он благоговейно.

И в самом деле, поскольку участники круиза чаще всего высокомерно отказывались выходить на берег, только порт Капри давал некую возможность свести втихую знакомство со всякого рода подозрительными людьми, правда, из этого устраивалось много шуму, ибо каждый делал вид, будто смеха ради собирается поискать подружку или дружка, устроить себе небольшое итальянское приключеньице. Остров Капри на самом деле был последним форпостом цивилизации с точки зрения разврата и последним форпостом разврата с точки зрения «приемлемости». Поэтому при заходе на Капри судно ночью нередко оказывалось пустым или почти пустым: на нем оставалось лишь очень небольшое количество старичков под скрупулезным надзором медсестер или специально для того приставленных матросов. И те и другие, оставаясь на палубе, словно наказанные за какие-то провинности дети, смотрели оттуда на сияющие огни веселящегося города. Кроме того, им приходилось целую ночь слушать шаги командира корабля Элледока, который на всем протяжении стоянки вышагивал взад-вперед по палубе, преисполненный ярости и беспокойства, терзаемый давним, но незабываемым воспоминанием, которое, подобно призраку из «Гамлета», вполне могло материализоваться: стоило капитану только ступить на Пьяцетту, тотчас же возник бы образ Чарли; Чарли в цыганской юбке, с гвоздикой в зубах, крутящегося в объятиях какого-то грубого местного жителя!

– Ну конечно, я сойду на берег, – заявил Симон Бежар тем более твердо, что Ольга на протяжении последних двух дней увещевала его не делать этого. – Конечно сойду, ведь я совсем не знаю Капри! Но прежде чем устроить себе праздник, я должен перекусить, – добавил он и весело похлопал себя по тому месту, которое долженствовало обозначать желудок, отчего элегантная Эдма Боте-Лебреш и чувствительный Чарли отвели глаза в сторону.

– Более того, сегодня вечером я рискую оказаться смешным, – добавил он, поднимаясь из-за стола.

И под лучами заходящего солнца розы на рубашке и розы на щеках – дары этих последних дней уходящего лета – слились во впечатляющую цветовую гамму.

– А почему обязательно смешным? – поинтересовалась Эдма, у которой любопытство всегда брало верх над высокомерием и которой в конечном итоге всегда хотелось получить ответы на свои пусть даже самые тривиальные вопросы… И менее всего ей бы хотелось, чтобы ее вопросы остались без ответа.

– Ведь это презабавно, – с живостью принялся объяснять Симон, – что почти каждая из наших пар намерена разделиться: кто-то жаждет сойти на берег, кто-то остаться на борту. И вечером, когда все соберутся за столом, похоже, не избежать шума…

В самом деле, начиная с первого вечера, все приглашенные привычно рассаживались в одном и том же порядке, однако на этот раз пришлось удлинить капитанский стол, ибо его престиж резко повысился по сравнению со столом Чарли вследствие перепалки между Дориаччи и Кройце.

– Однако, – заявила Эдма, – вы ошибаетесь… Арман Бо… то есть мой муж, буквально мечтает еще раз посетить Капри.

– Ваш муж – особое дело, – с шутливым подобострастием проговорил Симон, – ваш муж всегда стремится, чтобы вы были у него перед глазами, он сходит с ума от вас… Этот человек – самый настоящий Отелло… И его можно понять, не так ли, старина? – добавил он, звучно хлопнув Чарли по спине, отчего тот болезненно дернулся, а Эдма Боте-Лебреш решила не принимать комплимент за чистую монету. – Ну а если оставить вас в стороне, то наш левый интеллектуал, к примеру, собирается сойти, а Клариссу это не вдохновляет! Я иду, а Ольга не хочет! Дориаччи отбудет, а светловолосый мальчишечка все еще колеблется. Элледок шагу не сделает с судна, а Чарли двинется прямиком, вперед шагом марш!..

Симон Бежар не заметил, как на лице Чарли появилась неподдельная гримаса страдания от того, что его назвали членом одной из пар, однако Эдма, создание утонченное и бесстрашное, поспешила исправить промах, ибо понимала, что Чарли Болленже для подобных круизных приключений – лицо не слишком подходящее. Прекрасный жиголо, красавчик Андреа, изо дня в день становящийся все красивее, был буквально очарован Дивой, ее великолепием, ее блеском. Он семенил позади нее точно выдрессированный кот и таскал ее корзиночки, веера, шали, она же делала вид, будто ничего не замечает. Так что карьера его в качестве жиголо развивалась не слишком успешно, впрочем, как и карьера Чарли в роли верного любовника.

– Послушайте, – заявила Эдма, – не притворяйтесь более наивным, чем вы есть на самом деле, месье Бежар… прошу прощения, дорогой Симон. Вы прекрасно знаете, что сердцем прекрасного Андреа руководят побуждения профессионального характера, и вам не стоило бы говорить об этом грубом животном Элледоке и нашем милейшем Чарли как о паре, не так ли?

– Но я ничего подобного не говорил… – возразил Симон, растерянно оборачиваясь к Чарли. – Я ведь никогда ничего подобного не говорил! – с горячностью воскликнул он. – Вы же прекрасно это знаете, старина… Все женщины на борту от вас без ума, так что я не хочу быть без вины виноватым… Ах! У вас есть все шансы стать первым помощником капитана на этом корабле, где полно женщин, изнывающих от безделья! Не знаю, каков счет ваших побед, старина, но, по-моему, он должен быть блистательным, не так ли? Или я ошибаюсь? Чертов проказник! – добавил он и в очередной раз огрел Чарли по спине.

Расхохотавшись, он с важностью объявил, что идет переодеться, и вышел, оставив собеседников в некотором недоумении.

– Решительно, я не люблю спагетти, приготовленные иначе, чем «аль денте». А вы, друг мой?

– Я тоже, – с грустью проговорил Арман Боте-Лебреш, которому не хватило времени незаметно приладить на место свой протез прежде, чем ответить Дориаччи.

С тревожной пристальностью она уже пять минут следила за тем, как тот ест; она как будто пыталась в нем рассмотреть кого-то другого, не того Армана, который на протяжении трех часов способен сопоставлять характер биржевых колебаний акций «Энджин корпорейшн» и «Стил меканикс индастри».

– «Аль денте», это, значит, не вареные, а какие? – победительным голосом осведомился Симон Бежар.

При помощи какого-то лосьона для волос ему удалось добиться удивительного эффекта: всегда растрепанные рыжие лохмы аккуратно прилегали к розовому черепу; на нем был производивший весьма приятное впечатление смокинг из шотландского полотна темно-синего с густо-зеленым цвета, а на десять шагов вокруг распространялся запах лосьона после бритья «Ланвен». Даже сдержанная соседка его, Кларисса, и то почувствовала себя неловко. Самоупоение Симона послужило ему, можно сказать, на благо, не дав возможности заметить, как обменялись взглядами Эрик Летюийе и его прелестная Ольга. Часом ранее эти двое встретились у входа в бар, причем Эрик выглядел неотразимым в своей безрукавке из бежевого льняного полотна, в бледно-голубых джинсах и такой же джинсовой рубашке, с лицом, коричневатым от загара, и глазами цвета прусской лазури, веселыми и повелительными.

– Я найду вас на берегу сегодня вечером, – почти беззвучно проговорил он, взяв Ольгу под локоток, и сжал ее руку своими сильными пальцами так, что той стало больно.

«Желание сделало его неловким, – моментально завертелось в голове у Ольги. – Он улыбался, но одновременно его била дрожь, а его неловкость была трогательной и в то же время пугающей, ибо имела в своем основании страсть, столь плохо сдерживаемую мужчинами зрелого возраста».

Эта фраза показалась Ольге до такой степени складной, что она немедленно побежала к себе в каюту, чтобы внести ее в заветную тетрадь, толстую тетрадь, хранимую под замком, у себя в чемодане, которую она ошибочно считала предметом особых розысков со стороны Симона. Из-за этого она вышла к столу с опозданием, чуть-чуть растрепанная, задыхающаяся, совершенно бледная, с легким ощущением вины и от этого казавшаяся еще более юной. И все сидящие за столом единодушно взглянули на нее с восхищением, восхищением более или менее явным и совершенно неподдельным. «Прехорошенькая девчонка, хотя и шлюшка», – процедил Элледок сквозь зубы, но тем не менее достаточно громко, так что Дориаччи услышала и во весь голос попросила повторить сказанное с одной-единственной целью его позлить. Он побагровел, а тут еще Эдма Боте-Лебреш с заговорщическим видом попросила у него прикурить.

– Да я же не курю! – громогласно воскликнул он на фоне всеобщего молчания, после чего все присутствующие посмотрели на него осуждающе-ироническим взглядом. И он вынужден был стерпеть изысканное замечание Эдмы, явно шокированной, но улыбающейся:

– Разве это вам мешает предложить мне огонька?

Эдма произнесла эти слова обезоруживающе-детским голоском. Тем самым Элледок вновь предстал перед окружающими в обличье неисправимого хама, особенно когда Жюльен Пейра, этот хвастун и фанфарон, поднес несчастной жертве зажигалку. Затем разговор перешел в иные сферы, находившиеся вне пределов разумения командира корабля. Были затронуты проблемы наличия разума у дельфинов, тайны текущей политики, вероломное поведение русских, а также скандалы, связанные с бюджетом министерства культуры. Все шло великолепно вплоть до десерта, когда все под разнообразнейшими предлогами разбежались по каютам, чтобы навести на себя последний лоск, а затем сразу же после концерта сбежать на остров-притон под названием Капри. К величайшему изумлению Элледока, за столом остался один-единственный мужчина, по-видимому, не пожелавший присоединиться к этой распутной шайке, и этим мужчиной оказался не кто иной, как Жюльен Пейра. Он задал капитану ряд вполне осмысленных вопросов по поводу навигации, относительно судна «Нарцисс», проявил интерес к портам захода и т. д., чем весьма возвысился в глазах капитана. Само собой разумеется, случилось так, что этот чисто мужской разговор, в кои-то веки представляющий некоторый интерес и лишенный пошлости и лицемерия, оказался прерван концертом… Однако все многозначительные намеки капитана на то, что предстоящие выступления есть своего рода «принудиловка», отклика у собеседника не нашли. Либо этот симпатичный и нормальный тип действительно любил музыку – а в таком случае он в глазах Элледока переставал быть нормальным, – либо он играл в какую-то странную игру. И наполовину покоренный, наполовину обманутый в своих ожиданиях, Элледок тяжелым шагом проследовал за Жюльеном к месту богослужения.

Дориаччи начала концерт в явной спешке, исполнила в быстром темпе две или три арии, невероятные по технике и живости, внезапно остановилась посреди одной из песен и тут же принялась за другую, даже не позаботившись извиниться, но зато заговорщицки улыбнувшись, и этим сорвала более продолжительные аплодисменты, чем после предыдущих ослепительных демонстраций своего вокального искусства. За ней последовало выступление Кройце, который сыграл какой-то бесконечный опус, кажется, Скарлати, сыграл безупречно, однако не произвел на слушателей никакого впечатления, так что Элледок, как ни странно, пришел в совершеннейшее негодование, наблюдая за тем, как пассажиры один за другим тихо удирают с концерта, даже пассажиры первого класса. В общем, все заядлые меломаны предпочли покинуть это место священного служения музыке. После жиденьких аплодисментов Кройце раскланялся так, как будто перед ним находится целая толпа слушателей, и со своим обычным надменным выражением лица, в данном случае вполне оправданным, покинул сцену и исчез у себя в каюте, а следом за ним устремился Арман Боте-Лебреш, радуясь, что все уже закончено. А когда, в свою очередь, Элледок покинул место концерта, подле освещенного круга виднелись только два силуэта, отделенные друг от друга рядами стульев, и силуэты эти принадлежали погруженным в задумчивость Жюльену Пейра и Клариссе Летюийе.