НФ: Альманах научной фантастики. Выпуск 15

Егоров повернулся к Анне спиной, поднял рубаху.

— Попусту заголяешься, шрам кажешь. Я сказала — верю. Так кто я? Баба вдовая, не шибко грамотная, ни за что не отвечаю, кроме малого своего дела — санитарка я в лазарете. Однако же ни от врачей, ни от иных людей не слыхала о лекарстве, которое чуть ли не покойника в одночасье на ноги ставит. Сам же ты тоже, вижу, больше руками приучен работать, чем головой. Какая тебе вера? Тут надо-людей ученых призвать, чтоб разобрались. А тебя разве ученые послушают?

— Послушают… Я докажу! Ведь это какое для людей больных или раненых лекарство! Это же спасение, может, для многих тысяч. Как же не послушают?

— Нет, Алеша. Ты сейчас за это не берись. Ты ведь сейчас кто? Ты для властей подозрительный. Документов никаких. Партийный билет предъявить не можешь. Об этом заботься, чтоб бумаги свои вернуть, врага изловить. А как станешь полноправным, да еще коммунистом — тогда иди к властям, иди к ученым, требуй — дело святое. А еще лучше: сходи а тот овраг, набери в бутылку своей «влаги жизни» и представь кому следует — вот она, испытывайте! Тогда, наверное, поверят. А сейчас — промолчи…

— Как же промолчать? Ведь и о гаде том ползучем придется сказать, и о ранении?

— Это надо. И скажи, что нож, наверное, вскользь пошел. Не слишком, дескать, тяжелая рана была. Может, так и было? Откуда тебе знать…

— Так ведь зажило совсем. За такой срок и легкие раны не затягиваются.

— Ну, не знаю… Придумай что-нибудь. Утро вечера мудренее…

Утром Егоров получил свою одежду — чистую, заштопанную и выглаженную. Он понял, что Анна поднялась на зорьке, чтобы все успеть. И щетка сапожная нашлась, и сильно сточенная бритва.

— Иванушки моего… царство ему небесное…

— В гражданскую?

— На Перекопе…

Егоров хотел было спросить: чего же она столько лет одна? Но глянул и решил, что такая женщина с первым встречным об этих делах говорить не станет. Завтракали они молча. При дневном свете Анна показалась старше. На лице видны были тонкие морщинки — от крыльев носа к углам рта. Алексей опять подивился ее красоте. Черные косы, свернутые тугим узлом на затылке, были, видимо, тяжелы, и посадка головы от этого казалась горделивой. Егоров поднялся, поблагодарил.

— И тебе спасибо, Алеша…

— Мне-то за что?

— А за то, что не охальничал, не приставал…

Егоров подумал, что Анне и впрямь нередко приходится отваживать непрошенных ухажеров. — …и еще за то, что прямой ты человек и чистую душу имеешь. Таким жить труднее, зато людям с ними хорошо. Желаю тебе; Алексей, чтобы все наладилось, обошлось благополучно. Отпустит начальство — приходи.

Егоров поклонился, пробормотал слова прощания. У калитки оглянулся Анна стояла на крыльце. Высокая, статная. Такой и запомнил ее Алексей.

Начальник райотдела ОГПУ принял Егорова почти сразу. Но за короткое время ожидания Алексей уловил немало мельком брошенных на него взглядов, в которых угадывалось любопытство, смешанное с сожалением. Он подумал, что так смотрят то ли на тяжело больных, то ли ни людей, которым предстоит разнос у начальства. «Ну и правильно, — решил Егоров, — за утерю оружия по головке не погладят, а за утерю партийного билета, — тем более…» Но он понятия не имел, что человек, присвоивший его документы, явился именно в этот город, побывал и в райкоме партии, и в райотделе ОГПУ. Алексей считал, что враг должен скрыться, уйти как можно дальше. И уж никак не мог предположить, что лже-Егоров лишь вчера был в этом самом здании и теперь работает в составе особой группы, в которую входили партийные активисты, военные, сотрудники милиции и чекисты.

Вчера начальник райотдела ОГПУ беседовал с этим самым лже-Егоровым, и ни беседа, ни документы москвича не вызвали никаких подозрений, выслушав утром доклад дежурного о странном посетителе, начальник наложил на Коноплева взыскание, потому что этого посетителя надо было, конечно, задержать. Затем связался с райкомом партии и попросил прислать документ, извещавший о предстоящем приезде Егорова, и тут же послал в Москву запрос о Егорове, его работе, связях, родственниках. Сотрудник райотдела был направлен к дому Анны Коробовой, чтобы выяснить, приходил ли к ней человек, называющий себя Алексеем Егоровым, если ушел, то куда. Сотрудник этот увидел Егорова, когда тот закрывал за собой калитку, и сопровождал до райотдела.

Могли возникнуть — так полагал начальник райотдела ОГПУ — три версии: либо странный посетитель провокатор, либо душевнобольной, либо то, что он рассказал, правда. Первую версию пришлось сразу же исключить. Слишком все было наивно. Провокаторы работают тоньше. Да и цель представлялась слишком мелкой: Егоров новый человек, никаких дел еще не вел, а значит, и опасности ни для кого не представляет.

Вторая версия выглядела реальной, если дежурный не слишком напутал в своем докладе. Можно ли ее принять или следовало так же отбросить, как и первую? Это зависело от показаний человека, называвшего себя Егоровым и, конечно, от медицинской экспертизы. Без нее так или иначе не обойтись. И, наконец, третья версия. Она приобретала четкие очертания, если отпадала вторая, и ее разработка могла идти по двум путям: немедленный арест или наблюдение с целью выявления связей. При всех условиях следовало изолировать Егорова — второго, установить наблюдение за Егоровым — первым (так их условно назвал начальник райотдела). То и другое — немедленно.

Продумывая все эти версии, начальник райотдела ОГПУ никак не связывал их с недавним побегом бандитов из тюрьмы в областном центре. Даже у него человека опытного — не возникало подозрение, что кто-либо из преступников может, не таясь, средь бела дня явиться сюда, в город, пусть с самыми надежными документами. Преступники знали, что их разыскивают, что всюду разосланы их фотографии. К тому же бандиты были местными жителями, и их мог опознать любой прохожий. Начальник райотдела не сомневался, что беглецы скрываются в лесах и при первой возможности постараются уйти подальше. И он ждал сообщений от тех, кто перекрывал железную дорогу, и от рейдовых оперативных групп.

Егорову понравился кабинет — небольшой, скудно обставленный. За простым письменным столом сидел немолодой длиннолицый чекист. Алексей взял предложенную папиросу. Начальник отдела не торопил Егорова, не задавал никаких вопросов. Чекисту сразу же бросилось в глаза внешнее отличие между «первым» и «вторым». «Может, — подумал он, — они братья? Тогда все основательно запутывается и все мои версии отпадают…» Егоров начал свой рассказ. Все было достоверно: время отъезда из Москвы, время прибытия поезда, путь до жилища лесника со всеми приметами — канавами, высохшими деревьями, кучами камней.

Это начальник отдела выяснил, задав как бы вскользь и без особого интереса три-четыре вопроса. И тут же был получен ответ и на незаданный вопрос — встретились отнюдь не родственники, просто очень похожие друг на друга люди, Егоров говорил, а начальник отдела думал, глядя на него, что по документам — если допустить, что они принадлежат вот этому, «второму» — ему вскоре исполнится двадцать восемь, а на вид — не более двадцати двух. Более того, детство и юность у него были нелегкими, да и причина приезда в эти края — тяжелая болезнь. Значит выглядеть человек должен старше своих лет. Так, как выглядел «первый». А этот — почти мальчишка. Неувязочка… Рассказ подходил к концу. Егор, не решаясь говорить о своем чудесном исцелении, путался и мямлил. Врать он не умел.

— Вы были ранены этим ножом?

— Да… Я так думаю…

— И произошло это позавчера чуть позже полудня, так? А вчера около девяти вечера вы пришли в город… И никто вам не оказал помощь, не перевязал? Но это же невероятно. Судя по вашему рассказу, ранение было тяжелым, иначе вы бы не потеряли сознания на несколько часов. Верно? Значит, что-то вы путаете… или не договариваете. И ставите меня — а прежде всего себя — в очень трудное положение…

Егоров не забыл предупреждения Анны. Нет… Но последние слова чекиста были так искренни, и произнес он их с такой подкупающе-доверительной интонацией, что Алексей заколебался и стал думать: «А в самом деле — как все это понять? Никак невозможно… Если не скажу правду, то дело застопорится, и тот гад станет гулять на свободе. Значит, может такого натворить… Здесь все должны выяснить досконально, работа у них такая. Нет, надо всю правду… Ведь не у врага на допросе, со своим беседую, с коммунистом. Должен понять».

И Егоров рассказал все. Об алой глине, о синей с золотыми прожилками-змейками воде и о своем воскрешении из мертвых. Он увлекся, говорил горячо, складно.

Начальник уже не слушал Алексея, думал о своем. Ему было ясно, что перед ним душевнобольной. И все, что так убедительно рассказывает этот человек — бред, порождение расстроенного воображения. Чекист очень хорошо знал, что чудес не бывает и быть не может. Но если бы он, решив быть до конца добросовестным, обратился к ученым с вопросом о целительной сине-золотой воде, то и в этом случае ответы поступили бы категорические: нет, это чистейшая фантазия. Самый осторожный, возможно, ответил бы: современной науке такие факты неизвестны…

Начальник райотдела решил: этого парня надо отправить в больницу. И как можно скорее. Дальнейшее — уже дело врачей.

Егорова увезли в областной город. Когда он понял, что очутился в психиатрической клинике и что его считают невменяемым, с ним случился припадок буйства, сменившийся приступом глубокого отчаяния. Потом Алексей попытался растолковать врачам, что он совершенно здоров, что произошла роковая ошибка. Но результат был, разумеется, плачевный. И тогда припадки буйства и тоски повторились в той же последовательности. Врачи решили, что болезнь прогрессирует, и Егорова отправили в Москву, в одну из известнейших клиник.

III

Зыбин стал Егоровым, и случайное сходство помогло ему выжить. Однако над ним висела постоянная опасность разоблачения. Он знал прошлое Егорова только в самых общих чертах — по короткому разговору и документам. Зыбину были неизвестны люди, вместе с которыми загубленный им коммунист жил, работал, воевал. Не было родственников, но были друзья. К тому же район был расположен недалеко от тех мест, где Зыбина арестовали и где его знали сотни людей. Встреча с земляками сулила беду. Значит, задерживаться здесь нельзя. Но как выбраться, сохранив легальное положение? И куда ехать? На эти вопросы ответа пока не было.

В районном центре на все формальности потребовалось полчаса. О приезде Егорова знали. Зыбину сразу же предложили в райкоме самое важное по тем временам дело: создать колхоз и стать председателем. Но он заупрямился и, сославшись на боевой опыт, попросился в особую группу по борьбе с бандитизмом. Секретарь райкома был в нерешительности. Плохо, если будет сорван план коллективизации. Плохо, если в кратчайший срок не удастся ликвидировать мелкие, но опасные банды, расплодившиеся за последний год в этом лесном краю. Они зверски замучили уже восемь активистов, повесили учительницу, сожгли конюшню в только что созданном колхозе. Секретарь понимал: бандиты сейчас едва ли не главная помеха коллективизации. А людей всюду не хватает. И, поколебавшись, согласился с Зыбиным, взяв с него обещание — сразу же после роспуска особой группы возглавить колхоз… …Погони, перестрелки, утомительные рейды, напряжение бессонных ночей в засадах. Зыбин-Егоров сражался против своих. Он сам мог стать таким вот, заросшим грязью, со свалявшейся в войлок, опаленной у костров бородой, с волчьим прищуром, как уцелевший в схватке бандит, доставленный им в районный центр. Зыбин был храбр и находчив. К тому же ему везло. Лишь однажды была близка опасность разоблачения: один из окруженных на дальнем хуторе бандитов выскочил из-за сарая и лицом к лицу столкнулся с Зыбиным. «Гришка!..» — опустив в безмерном изумлении обрез, крикнул он, и Зыбин хладнокровно всадил в него три пули из егоровского нагана.

— Зря ты его так… — недовольно сказал, подходя, командир, — можно было взять живым. Чего он кричал-то?

— Не знаю… Гришку какого-то звал, что ли…

Так и кончилось. Но теперь Зыбин-Егоров подумывал о бегстве. Однако ему снова повезло. Две пули клюнули — одна в плечо, другая между ребер. Ранения были легкими, но он попал в областную больницу, а когда стал выходить на прогулки, познакомился с сотрудниками обкома партии. И как-то в задушевном разговоре посетовал, что не больно грамотен, а очень бы хотел поучиться. Сделано это было вовремя: шел набор в совпартшколу. И, выйдя из больницы, Егоров-Зыбин получил путевку. К документам его прибавилась и почетная грамота за геройство, проявленное в борьбе с бандитизмом.

Годы учебы в Москве пролетели быстро. Сначала слушатель Егоров дичился, был замкнут и необщителен. Но потом осмелел. Помогли, как ни удивительно, врачи. Однажды на осмотре старичок-невропатолог обратил внимание на шрам, пересекавший висок, и спросил, не жалуется ли Егоров на память, не досаждают ли ему головные боли. Получив отрицательный ответ, нахмурился, с сомнением пожал плечами и что-то записал в карточке, Зыбин вышел из кабинета и тут его осенило: ведь это же спасение! Спасение раз и навсегда! Что взять с человека больного, раненого в голову? Позабыл, как зовут друга? Ну, что же, бывает… И при следующем медосмотре Зыбин повел себя по разработанному заранее плану: бывают, знаете ли, прямо-таки провалы в памяти. И в то же время на способности не жалуется — пожалуйста, готов решить трудную задачу или по истории партии ответить…

В карточке появилась запись: «Явления частичной амнезии. Последствия черепного ранения и контузии». Теперь Егоров-Зыбин был застрахован. Да он к тому времени почти полностью перевоплотился. Не мешало чужое имя. Привык. Отбросил прошлое. Отбросил ли? От Зыбина не осталось ничего, кроме тайной ненависти ко всему, что окружало его теперь. Зыбин видел и понимал, как наливалось зрелой силой Советское государство, видел и чувствовал, что чужие и враждебные ему идеи, мысли, дела стали кровным делом миллионов людей. Он был как будто таким же, как они, и в то же время, отщепенцем, врагом. Со временем он даже привык к тому двойному существованию: на людях — один, наедине с собой — другой. Но где-то, в тайниках души, теплилась надежда — вдруг настанут перемены, вдруг то, что кажется сегодня монолитно-прочным, завтра пошатнется, даст трещину…

Близилось завершение учебы. Надо было думать, куда попросить назначение. В родные края возвращаться не следовало. Ему предложили остаться в Москве, давали отличную работу. Он отказался, «Поеду в глубинку, там люди нужнее…». Оценили: «Правильно решает Егоров, по-партийному!» На новом месте, под Орлом, Зыбин быстро стал человеком уважаемым и известным. И не только по должности. Был он скромен, семьи не имел, жил в маленькой, скупо обставленной квартирке. Для товарищей находилось, когда требовалось, теплое и верное слово. Многих охотно ссужал деньгами. Смущало людей только одно: никто и никогда не видел Зыбина смеющимся. Он и улыбался редко, скупо. Казалось, что точит его тайное горе или болезнь.

Ему хотелось жечь и уничтожать колхозы, взрывать и ломать машины, мучить и убивать людей. А он толково руководил строительством, добивался новых, лучших машин и получал их, заботился, чтобы и горожане, и колхозники жили привольнее, зажиточнее, веселее. И скрыто живший в Егорове человек ничего не мог поделать, петому что постоянно пребывал в страхе стоит ему только показаться хоть на миг, как все увидят и закричат: «Вот он, хватайте его!» Страх этот приобрел вполне реальные очертания в начале 1940 года. Выступая однажды на собрании, он увидел невдалеке знакомое лицо. Знакомое не по нынешним, а по прошлым временам. Лицо это мелькнуло в толпе и скрылось. Потом снова появилось. Зыбин кое-как закончил доклад и в изнеможении опустился на стул в президиуме. Он сидел на виду у всех, а ему хотелось Забиться в темный угол, уйти От людей. Наконец пытка кончилась. Дома он тщательно запер дверь, нашел початую бутылку водки, налил полный стакан… Кто же был тот, знакомый? Где встречались? И вспомнил: следственная тюрьма, сосед по нарам, ожидавший суда за поджог. Как его звали? Рыбья какая-то фамилия… Окунев, Уклейкин, Осетров?.. Да, Снетков!.. Что же теперь делать? Бежать? Куда? Да и не успеет… Этот, наверное, уже сидит в райотделе НКВД… Выслуживается, замаливает старые грехи…

Выдвинул ящик стола. Положил на зеленое сукно старый наган, тот самый, егоровский. Воронение местами стерлось, тускло мерцала сталь. В барабане едва виднелись кончики пуль, утопленных в гильзы.

— Шесть им, седьмую — себе… А может, обойдется? Может, я ошибся — у страха глаза велики — бывает же такое. Нет, надо подождать и посмотреть, что будет. Это, — он погладил прохладный металл ствола, — всегда успеется. Раньше, позже — туда дорога есть, а обратно нету…

Он взял нетронутый стакан, вылил водку в ведро под рукомойником, сунул наган под подушку и лег. Страхи отступали, постепенно подобрался и сморил сон.

Старого знакомца он встретил нескоро, почти через год, на улице. Тот стоял у забегаловки-чайной, имевшей в народе насмешливое прозвище «Голубой Дунай». У Зыбина что-то напряглось и похолодело внутри, но он продолжал идти ровным упругим шагом и глядел прямо в глаза Снеткову. Нехороши были эти глаза. Зыбин прошел мимо и не выдержал, оглянулся. Снетковская улыбка была еще хуже глаз — наглая, жалкая и трусливо-жестокая. Зыбин сжал в кармане рукоять нагана — теперь он не расставался с оружием. «Вот сейчас всадит пулю в кривой, желтозубый рот — все…» Но не выстрелил — шагнул к Снеткову. Тот попятился, забормотал невнятно: «Вот и свиделись, Гришенька… а я все сомневался — ты ли это… в начальство вышел, поможешь старому другу, помнишь ведь, как бедовали вместе, баланду тюремную из одной миски…» — Ошибся, приятель. Я никакой не Гришенька, а Егоров Алексей Иванович, запомни!

Зыбин говорил тихо, ровным, лишенным оттенков голосом. Но страшен был этот голос, и Снетков сразу сник, улыбка сползла с его лица, он растерянно заморгал и отступил еще на шаг.

— Я ни с кем еще тюремную баланду не хлебал — тоже запомни. И для тебя же лучше будет, если ты никогда больше не обознаешься, понял? А чтобы соблазна не было — катись отсюда подальше! Чем дальше, тем лучше…

— Так не на что… Я бы и рад, да обнищал до последнего края…

— На, и чтоб я тебя больше не видел!..

Зыбин выхватил из бокового кармана пачку денег. Снетков боязливо протянул руку, и деньги мгновенно исчезли.

— Я письмишко, если позволите, пришлю… Адресок свой…

— Не надейся! Пошел, ну?..

Снетков, оглядываясь, сутулясь, заковылял к вокзалу.

В начале июня 1941 года пришло письмо. От Снеткова. Он был недалеко, в соседнем районе. Писал вежливо, без упоминаний о прошлом. Сообщал, что нездоров и нуждается в помощи. Что было делать? Послать деньги — значило окончательно попасть в лапы Снеткова. Не ответить — придет другое, третье письмо, и рано или поздно тайное станет явным. Зыбин начал готовиться к отъезду. Следовало добыть надежные документы на другое имя. Егоров должен был исчезнуть, как десять лет назад исчез Зыбин.

Но он медлил. Медлил, хотя и понимал, что опасность растет с каждым днем. А после 22 июня, когда с фронтов стали поступать грозные сообщения, когда фашисты заняли Минск и двинулись к Смоленску, отпала (так считал Зыбин) необходимость бегства. Он стал вынашивать иные планы…

IV

…Красное кирпичное двухэтажное здание в переулке близ Большой Пироговской улицы. Местонахождение клиники Егоров определил без труда по дороге — он был коренным москвичом, да и жил недалеко, в Денежном переулке.[2] …Длинный коридор. Слева — двери в палаты, ванную, туалет. Справа окна, выходившие в сад. Окна без решеток, но стекле в них очень толстые, слегка выпуклые. Из окон видны оголенные кусты и деревья, жухлая, порыжевшая трава, посыпанные песком дорожки. Песок впитывает воду, а во впадинах между дорожками лужи, и из них торчат где коричневые, где еще зеленые стебли травы. Вдалеке видна кирпичная стена — высокая, метра в три или больше. Все это Егоров увидел, когда шел в сопровождении двух здоровенных санитаров в «наблюдаловку» — палату для наблюдения, куда его поместили. Ему было неловко идти в одном белье. Ни пижамы, ни халата не дали.

В наблюдаловку — предпоследнюю по коридору палату — Алексея ввели через большую двустворчатую дверь. Дверь (он узнал это позже) была распахнута всегда. Напротив нее в стене светилось широкое — в размах рук — но невысокое застекленное окно. Оно было здесь специально прорезано, чтобы дежурный врач или медицинская сестра могли видеть, что происходит в «наблюдаловке», находясь в своем кабинете. А у дверей постоянно сидели два санитара. Таким образом, за больными неотступно — днем и ночью — следили три или четыре пары глаз.

Шли дни. Егоров освоился и многое узнал, потому что санитары охотно вступали в беседы, не прекращая, однако, наблюдения за больными. Егоров узнал, что в «наблюдаловке» были обитатели постоянные и временные. Постоянные — безнадежно больные. Временными были люди, подававшие надежду либо на полное излечение, либо на значительное улучшение состояния. Их спустя некоторое время переводили в другие палаты, а затем выписывали. Егоров был «временным». Ему сказал это огромный, могучий и каменно спокойный санитар Слава. Слава учился в медицинском институте, а в клинике служил ради практики и заработка. Он, видимо, сказал врачу что-то хорошее о Егорове, потому что Алексею выдали халат и разрешили выходить без сопровождения на прогулки в сад.

Сад окружала высокая кирпичная стена, преодолеть которую было, конечно, невозможно. Это Егоров понимал. Но все же решил использовать прогулки для своего освобождения. Егоров написал письмо в партком железнодорожных мастерских и, прикрепив ниткой камушек, перебросил его через стену. Он знал, что отправляемые обычным путем письма просматриваются врачами, и его послание наверняка не дойдет по адресу. Алексей ждал ответа, считая, что кто-нибудь поднимет брошенное письмо и пошлет в мастерские. Но ответа не было. Он тем же способом переправил второе письмо, потом третье. Никто не явился в клинику. Егоров не знал, что санитары, внимательно наблюдавшие за больными и в саду, видели его проделки, и письма были подшиты в историю болезни. Они служили для врачей подтверждением устойчивости недуга Егорова. И все могло кончиться плохо, если бы не произошли два события. Первым была вечерняя беседа с санитаром Славой, а вторым — приход нового заведующего отделением психиатрической клиники…

— Мне здесь очень плохо, Слава. Все эти психи заняты только собой и даже не замечают, что сидят в сумасшедшем доме. А я здоров. И все отлично-хорошо вижу и понимаю. Но врачи не верят, что я здоров. И ты не веришь…

— Я верю… Скажу больше: верю, что с тобой приключилось все, о чем ты рассказываешь.

— Но почему…

— Погоди, не перебивай. Никакой «влаги жизни», конечно, не было. Это тебе показалось. Просто произошло случайное совпадение — необыкновенно быстрое исцеление связалось в твоем сознании с какой-то необычной по цвету водой. Исцеления, похожие на чудеса, мне приходилось видеть самому. Дело в том, что медицина пока еще не знает, какие скрытые силы, способные победить болезнь, есть в человеческом организме. И не знает условий, при которых эти силы начинают действовать. Точнее — мало знает. Вот и у тебя, видимо, произошло такое высвобождение этих тайных сил. А ты придумал сказку о чудесной воде и стал с этого момента душевнобольным для всех окружающих тебя людей. Ведь один из важнейших признаков психического заболевании — если не самый важный — это неправильное поведение. В этом все дело.

— Разве я себя неправильно веду?

— Сейчас лучше. А прежде — совсем неправильно. Пытался убедить врачей в существовании волшебной воды, а когда тебе на верили — буйствовал. Так был поставлен диагноз: навязчивая идея, Мой тебе совет — постарайся забыть об этой «влаге жизни». Убеди себя в том, что ее не было. И тогда все станет на свои места, Ведь ты — я это точно знаю — во всех отношениях здоровый человек, рассуждаешь логично. За исключением сказки, в которую ты свято поверил. Сделай над собой усилие, вычеркни эту сказку из памяти, и тогда тебя выпишут из клиники. Ты вернешься в свои мастерские, вернешься в большой мир…

Слава убедил Егорова в том, что необходимо «правильное поведение», и Егоров решил больше никому ни слова не говорите о «влаге жизни» и после выхода из клиники. Но — искать. Найти и доставить в лабораторию, к ученым. И только после проверки и установления необычайных свойств воды сообщить, где находится источник.

Стояли сильные морозы, и прогулки прекратились. Егоров из-за вынужденного безделья пристрастился к чтению. Прежде для книг почтя не находилось времени. Теперь Алексей-читал все подряд, находя в этом неизведанное прежде наслаждение. Многое из прочитанного было непонятно, и тогда Егоров обращался к Славе за разъяснениями.

— Выпишешься — иди учиться. У тебя появилась большая потребность узнавать непознанное, и ее надо удовлетворить, — сказал однажды Егорову студент-санитар.

— Куда мне! Четыре класса церковно-приходского — весь мой университет. Да потом и жить как-то надо, на хлеб зарабатывать.

— Ничего, пойдешь на рабфак. Подтянешь поясок — подумаешь, дело большое! Или в вечернюю школу, без отрыва от станка. Тоже неплохо. Я вот учусь и сестренке помогаю, а ты чем хуже? Да и помогать тебе, по твоим же словам, некому…

Алексей и этот разговор крепко запомнил. Он и необходимость учебы примеривал к своей основной цели: конечно, чтобы найти голубую воду, а тем более понять причину ее чудесных свойств, следовало многое знать. Может быть, удастся разобраться самому, если окончить рабфак и какие-нибудь курсы.

Егоров продолжал читать с нарастающей жадностью.

Новый заведующий отделением Евгений Алексеевич Дьяконов, несмотря на молодость, пользовался глубоким уважением коллег. Внешность заведующего могла и неробкого привести в трепет: огромный рост, могучие волосатые ручищи (рукава халата были всегда засучены), коротко остриженная черноволосая голова на толстенной, как у борца, шее, необъятные плечи. Но маленькие глубоко посаженные медвежьи глазки светились умом и добротой. Дьяконов был не только врачом, но и ученым, и педагогом — доцентом кафедры психиатрии в Первом медицинском институте.

Первая беседа с Дьяконовым и первый осмотр проходили, как обычно. Те же вопросы, те же распоряжения; высунь язык, закрой глаза, руки — вперед. Но дней через десять, в кабинете заведующего отделением состоялся такой разговор:

— Вы, дорогой мой, находитесь здесь по ошибке. Вы же совершенно здоровы, да?

— Здоров…

— Так идите и работайте… или, еще лучше, учитесь. Тут мой коллега утверждает, что у вас отличные способности и редкое трудолюбие… («Это, конечно, Слава», — подумал Егоров). …а я успел заметить, что вы обладаете превосходной памятью. Так что данные у вас есть для того, чтобы стать если не светилом науки, то образованным и полезным — очень полезным — государству человеком. Верно? Стране нужны хорошие специалисты. («Ну и дела, — усмехнулся про себя Алексей, — из психов прямым ходом в профессора…»).

— Как вы считаете, к кому можно и нужно обратиться в ваших мастерских, чтобы вам помогли устроиться на первых порах?

Егоров назвал несколько фамилий. Дьяконов записал их в блокнот.

— Если у вас нет вопросов и пожеланий, то на этом закончим. Думаю, что на следующей неделе вы покинете клинику и уверен — навсегда…

Выписавшись из клиники, Егоров вновь занял свою комнату в Денежном переулке и свое место в железнодорожных мастерских. Но с восстановлением в партии вышла осечка. На собрании постановили: объявить Егорову выговор за утерю партбилета и ослабление бдительности, ходатайствовать о выдаче нового партийного билета. Но в райкоме это постановление не утвердили, напрямик заявив Алексею, что документы его пропали при весьма странных и сомнительных обстоятельствах.

Алексей решил: с партийным билетом или без него он все равно останется коммунистом. А пройдет время, поймают бандита, живущего по чужим документам (в этом Егоров не сомневался), и тогда все разъяснится. Следовательно, и вопрос о восстановлении решится сам собой — надо лишь набраться терпения и выждать…

А как быть с голубой водой? Надо поехать туда, в Прикамье, побывать в памятном овраге, набрать «влаги жизни» и передать ее ученым. Сейчас для такой поездки было лишь одно препятствие: Алексей не мог получить на работе отпуск.

Почти все свободное время Егорова уходило теперь на чтение. Поначалу он читал так же бессистемно, как и в больнице. Но потом, поднакопив некоторые знания, стал требовать в библиотеке книги, которые, по его мнению, могли содержать сведения о главном. Главным же для Алексея оставалась тайна голубой воды. Но ни в одной из книг он не нашел даже намека на существование «влаги жизни». Зато в этих поисках определился дальнейший жизненный путь Егорова. Это сделала «Занимательная геология» Ферсмана. Алексей не прочитал, а проглотил книгу. Потом перечитал уже внимательно, делая заметки в толстой тетради (такую привычку он приобрел недавно) и решил: стану геологом. Ведь именно в различных свойствах бесчисленного множества минералов и кроется разгадка голубой воды. Там, в недрах земли, вода получает свои волшебные качества.

Значит, если знать минералы, то можно постигнуть природу «влаги жизни». А если эта тайна будет открыта раньше, чем он, Егоров, станет геологом, то на его долю хватит и других загадок, может быть, не менее увлекательных и столь же важных для людей. Разгадку голубой воды Алексей отдавал другим потому, что решил через три-четыре месяца привезти в Москву эту воду и послать ее в лабораторию. И вовсе не думал о славе первооткрывателя… …Сердце его сильно билось, когда он сошел с поезда на памятной станции. Здесь ничего не изменилось. И дорога к дому лесника была прежней, только еще меньше хоженой — заросла травой, а у обочин поспевала земляника. Егоров шел, прислушиваясь к каждому шороху: ему было боязно отчего-то… Окна в избе лесника оказались заколоченными, на двери висел ржавый замок. Здесь никто не жил и, видимо, уже давно. Алексей, не останавливаясь, продолжал идти, выбрался на поле, оглянулся — никого. А ему все казалось, что из-за деревьев за ним кто-то следит — внимательный и враждебный взгляд Алексей чувствовал всю дорогу.

«Чепуха, наважденье, никому я не нужен… Да и уезжал из Москвы тайком»…

Так думал Егоров, а в памяти всплывало лицо двойника со шрамом на виске. Алексей на всякий случай шагнул в кусты, росшие по краю оврага, присел, затаился. Все было спокойно: ни движения, ни звука. Из оврага тянуло сыростью, а с поля легкий ветерок доносил сильный пряный запах подсыхающей травы. Егоров выпрямился, усмехнулся: «Так, чего доброго трусом станешь, от собственной тени шарахнешься…» Издали он приметил три березки. «Стоят еще сестренки, — подумал Алексей, — а камень мой уцелел ли?» И камень оказался на месте, и папоротник-великан так же закрывал от солнца узкий алый язык на пологом склоне, и в двух шагах догнивали сучья — большая охапка. У Егорова захватило дыхание от волнения. Он осторожно раздвинул шершавые листья: вот она, созданная природой чаша, наполненная голубой водой! Алексей опустился на колени, вгляделся.

Здесь, в зарослях, было сумрачно и он уловил слабое мерцание в глубине чащи. Словно золотой дымок клубился в прозрачной синеве, сплетался струйками. Эти струйки-ленты таяли, исчезали, а на их месте появлялись новые. Причудливый узор менял очертания, и вода казалась странно живой, и впечатление это усиливалось теплом, поднимавшимся от чаши. Егоров долго любовался игрой золотых струй, потом склонился еще ниже и напился вдоволь, снова удивившись тому, что волшебная вода словно бы сразу растворилась в теле, наполнив его силой и бодростью. Алексей развязал видавший виды солдатский вещевой мешок и достал оттуда четыре пивные бутылки из темно-зеленого стекла.

Он выбрал именно такие бутылки, потому что волшебная вода находилась в сумрачном овраге и солнечные лучи могли ей повредить. Каждая посудина была заключена в футляр из тонких дощечек. Егоров осторожно — почти благоговейно — наполнил бутылки голубой водой, заткнул просмоленными пробками, обернул мягкими тряпками и вложил в футляры. Каждый из четырех футляров также обвязал материей и лишь после этого сосуды опустил в вещевой мешок. А из мешка извлек деревянную шкатулочку и кусочек сосновой смолы. Алексей коснулся алой глины, ласково провел по ней ладонью. Нет, это не обычная глина… Она не скользкая, хотя и смочена водой. Загрубелая ладонь Егорова касалась теплой, бархатистой поверхности. Она была нежна и упруга. Алексей осторожно отщипнул с самого края небольшой комок алой глины, уложил его в шкатулку, в зазор крышки наглухо замазал смолой. Перевязанная крепкой бечевкой шкатулка легла в вещевой мешок рядом с бутылками.

«Ну, теперь все… Теперь дело сделано… — думал Егоров. — Теперь я ее доставлю… привезу подарок трудовому народу. Теперь всем трудящимся ни хворь, ни рана не страшны…» И тут Алексей услышал, как вдалеке хрустнула ветка. Он сразу словно бы отрезвел, восторга как не бывало. В овраге кто-то находился. У Егорова не было никакого оружия. Но не забылась красноармейская сноровка. Он должен стать невидимым и неслышимым. Как разведчик во вражеском тылу. И Алексей, пригнувшись, скользнул в ближние кусты. Мешок он закинул за спину, чтоб не мешал при движении. Егоров понимал, что выбираться на поле нельзя. Не следовало и подниматься вверх по склону: человек там заметен, потому что внизу темнее. Ветка хрустнула в той стороне, где дорога сворачивала к городу, отклоняясь от оврага. Значит, в город идти нельзя.

«Эх, не повидаю Анну, — подумал Алексей, — значит, не судьба… Ну, ничего, я еще вернусь сюда. Ученые, небось, целую бригаду пришлют, и без меня, конечно, не обойдется…» Он чутко прислушивался, осторожно продвигаясь в том направлении, где был дом лесника. Снова хруст ветки. На противоположном склоне. Алексей увидел впереди молодой ельник. Частый, непролазный он стоял темной стеной. Ползком туда… А вот теперь можно встать и вперед, короткими перебежками. Егоров скользил беззвучно и быстро. Пролез сквозь орешник, выбрался на дорогу и припустился бегом. Он бежал почти до самой станции. И только завидев водокачку и крышу вокзала, перешел на шаг…

…Алексей не знал, не мог знать, что смерть была рядом, всего в двух сотнях шагов. По оврагу шел Зыбин. Он приехал сюда, хотя это и было опасно. Он хотел поглядеть на останки загубленного им человека и это стремление оказалось непреодолимым, смяло осторожность. Но желтый пустоглазый череп, не выкатился из-под кучи хвороста. Там ничего не было, хотя Зыбин мог поклясться, что это та самая куча хвороста. И гнилое бревно лежало рядом. Зыбин уехал в тот же день. Он сел во второй вагон, а а седьмом был Егоров. В Москве, на Ярославском вокзале Алексею почудилось что-то знакомое в облике идущего впереди человека — широкие угловатые плечи, скользящая упругая походка. Но человек этот сразу исчез в толпе, и Егоров не стал вспоминать, где его видел…

Войдя в свою комнату и, бережно расставив на столе бутылки и шкатулку (подальше от края, чтобы — боже упаси! — не задеть, не разбить), Алексей стал размышлять, в какую лабораторию отдать свое сокровище. Ничего путного не придумав, он решил отправиться к Славе, но не в клинику, а в институт, забыв про каникулы. В институте шел ремонт, и Алексей понял, что студента-санитара он не найдет, а перешагнуть порог кирпичного здания в переулке было совершенно невозможно. И тут он увидел Славу, который в дальнем конце коридора заделывал трещину в штукатурке, сноровисто орудуя мастерком. Слава внимательно выслушал Егорова.

— Значит, съездил и привез… Ну, упрям же ты, Алексей. Не боишься, что тебя опять… Ладно, шучу, не сердись.

Он попросил работавшую поодаль высокую белокурую девушку («Тоже студентка, — подумал Егоров, — сами ремонтируют, не белоручки…») закончить заделку трещины, сбросил халат, вымыл руки.

— Ну, показывай свое чудо… — Слава долго рассматривал воду, ладил несколько капель на ладонь, понюхал.

— Здорово похожа на обыкновенную. Из речки.