– Они очень скоро за все заплатят, бабушка. Но до смерти еще не раз пожалеют, что пришли к нам. Даю слово, – процедил капитан с ледяной улыбкой.
– С
И капитан не стал возражать. Он отрядил наскольких человек для сопровождения пленных в тыл, и рыжиков тут же увели, подгоняя пинками, как скот. Но альгарвейцы были рады и такому обращению – ведь им сохранили жизнь.
– А теперь к реке! – скомандовал Хаварт. – Глядите-ка, у нее русло изогнуто прям как по заказу! Как мы и планировали!
Леудаст почесал в затылке: пока он не очень-то привык чего-нибудь «планировать». Даже отступали они в последнее время как придется, без всяких планов. Зато теперь их полк дал по зубам альгарвейской армии, которая до сих пор победоносно шествовала везде, куда бы ни направлялась. Не означает ли их сегодняшняя победа, что они сумеют удержать эту речушку? И отсюда начнут наступать. Леудаст много дал бы за то, чтобы сообразить, как это сделать.
Но тут он увидел на другом берегу небольшой отряд альгарвейских бегемотов с артиллерийскими экипажами, и в его душе на минуту вспыхнула надежда: да, можно выстоять и даже жизнь сохранить! Они подъедут на своих громадинах поближе, а ты только пали в них из окопчика да вали одного за другим!
Да только и они не лыком шиты. Не станут они разъезжать, как на прогулке. Сначала всю деревню и линию укреплений ядрами засыплют и только потом подъедут посмотреть, кто там еще шевелится.
Да, но и у нас есть ядрометы, так удачно врезавшие сегодня по рыжикам! Их уже подкатили поближе к берегу, чтобы захватить артиллерию врасплох, и уже начали ядрометание. Один из снарядов так удачно попал, что весь груз ядер, которым была навьючена скотина, сдетонировал, и от бегемота и его экипажа остались одни тряпочки. Разрывом другого ядра то ли ранило, то ли убило одного из седоков другого монстра, но зверь тут же ринулся в лес, причем гораздо резвее, чем шел в атаку.
– Силы горние! Мы их остановили! – с благоговейным удивлением прошептал Леудаст. Он понимал, что показывать свою неуверенность в собственных силах не стоило, но не сумел удержаться. И Магнульф, оторопело глядя на него, машинально кивнул.
А меньше чем через час прибыл вестовой из штаба. Выслушав его, капитан Хаварт злобно сплюнул:
– Отступаем! Нам приказано отступить!
Леудаст выругался себе под нос, а вслух вместе с десятком других солдат выдохнул:
– Но почему?!
– Почему? Я скажу вам, почему! – Голос капитана звенел от едва сдерживаемой ярости. – Рыжики прорвали огромную дырень в нашей обороне с южного фланга! Так что если мы сейчас же не начнем отступление, нам придется вырываться из нового окружения. Вы думаете, нам всегда будет везти?
Леудаст устало поднялся на ноги и побрел вместе с другими сквозь руины Пфреймда. Они шли под градом проклятий остающихся крестьян. И он понимал этих отчаявшихся людей: его полк сделал все, что было в его силах, и все без толку – они опять отступают.
Так, не поднимая головы, Леудаст и покинул Пфреймд.
Глядя со спины своего дракона на расстилающийся внизу ункерлантский пейзаж, полковник Сабрино довольно улыбался. С самого первого дня, как альгарвейцы начали эту кампанию, все шло даже лучше, чем можно было себе представить в самых радужных мечтах. Колонны бегемотов прорывали одну линию обороны врага за другой, и жалкие пехотинцы исчезали в их чудовищных пастях. Вражеские отряды не успевали опомниться, как их дробили, лишали флангов и теснили со всех сторон. Единственное о чем они могли думать, так это о паническом бегстве, о том, чтобы уцелеть.
Сабрино оглянулся через плечо на свое крыло – шестьдесят четыре выкрашенных в альгарвейские цвета (зеленый, белый, алый!) чешуйчатых чудовища. Как он жалел, что на нем сейчас нет шляпы, чтобы помахать ею своим ребятам; как любой другой альгарвеец, он просто обожал картинные жесты. Можно, конечно, помахать очками, но эффект будет явно слабоват. И он решил ограничиться просто взмахом руки. Зато когда он снова оглянулся, то увидел, что половина… да что там, почти все крыло драколетчиков радостно машет ему в ответ! И он с гордостью улыбнулся еще шире: какие же они все славные парни! Все вместе и каждый в отдельности! Многим из них и половины его пятидесяти не натикало – он-то еще в Шестилетнюю сражался, правда, на земле. А с тех пор уже целое поколение выросло. Но, поползав когда-то несколько лет в грязи, он решил: нет, с меня хватит. Потому и пошел в драколетчики.
Его скакун издавал на лету душераздирающие вопли, все время вертел длинной, почти змеиной шеей, высматривая, не появятся ли где ункерлантские драконы, чтобы задать им жару, а еще лучше (с его звериной точки зрения) – растерзать их на кусочки клыками и когтями.
Ну вот, снова заорал. «Да заткнись ты, проклятая скотина!» – поморщился Сабрино. Драконов романтизировали только те, кто ничегошеньки о них не знал. Большинство драколетчиков, и Сабрино в том числе, относились к своим скакунам с брезгливым презрением: тупые, кровожадные твари со скверным характером! И никогда не упускали возможности высказать им это вслух.
Он снова взглянул вниз и заметил ползущую к линии фронта вереницу вздымавших облака пыли фургонов. Жестом указав на них ребятам, он крикнул в кристалл:
– Ну-ка, парни, позаботимся, чтобы эти ублюдки никогда не дошли до места!
Кристалл был настроен на командиров звеньев, и тут же в нем замаячила угрюмая усмешка Домициано:
– Приказ понял! Сделаем! Для того-то мы и нужны. Такая уж у нас работа.
Для капитана он выглядел неприлично юным. А может, это только кажется, потому что он сам, Сабрино, начал чувствовать, что стареет?
– Вниз! В атаку! – скомандовал полковник, параллельно озвучивая приказ жестовой азбукой для тех, у кого не было кристаллов. Приказ продублировали командиры звеньев на случай, если кто-то из крыла не мог разглядеть командующего.
Сабрино нагнулся вперед и несколько раз пнул дракона в шею, что означало приказание спикировать к земле и накинуться на фургоны и тягловый скот, как исполинский кондор на цыплят. Но дракону чихать было на его приказы, он, может, вообще не обратил на них внимания. Вот на такие случаи у любого драколетчика и было припасено острое железное стрекало. Сабрино ткнул им дракона с такой силой, что, будь на его месте человек, пронзил бы насквозь.
На сей раз дракон все почувствовал и откликнулся яростным воплем. Его голова на длинной шее откинулась назад и, злобно зыркнув огромными желтыми глазами, разинула пасть. Сабрино уклонился от атаки и врезал твари стрекалом по носу. Раздался еще один жуткий вопль. Да, драконов заклинали на то, чтобы они не смели плевать огнем в своих летчиков, едва они только выползали из скорлупы, но эти твари были настолько глупы, что постоянно об этом забывали.
На сей раз пронесло. Гигантский ящер расправил крылья и с утробным воем устремился к земле, туда, где ползла вереница ункерлантских фургонов. Ветер со свистом ударил в лицо Сабрино, и он едва смог повернуть голову, чтобы убедиться, что его крыло следует за ним.
Ункерлантцы засуетились, только сейчас заметив идущих на них в атаку ящеров. Сабрино расхохотался: он-то на них нацелился еще на расстоянии мили. Теперь у немногих осталась возможность убежать так быстро и так далеко, чтобы не попасть под широкую волну всепожирающего пламени. Несмотря на все свои заверения и клятвы, Ункерлант планировал сам напасть и захватить Альгарве. Но ребята короля Мезенцио ударили первыми. И вот теперь жалкие ункеры пожинают плоды своей ошибки: смешно было даже пытаться мериться силами с самой мощной армией за всю историю континента Дерлавай.
Сабрино заметил внизу крошечные сполохи и вспышки – это марширующие колоннами пехотинцы тоже заметили драконов и начали по ним палить из жезлов. Храбрые ребята. Однако дураки. Только идиот может надеяться подстрелить дракона с земли – для этого надо чудом попасть ему в глаз. А чудес, как известно, не бывает. Вот летчика из жезла зацепить можно, но полковник предпочитал об этом не думать.
С чудовищной скоростью ункерлантцы на глазах из песчинок превратились в насекомых, а затем в человечков. Их остановившиеся фургоны казались игрушечными. С одного из них сейчас суетливо стаскивали холщовый навес. Сабрино заинтересовался было этим, но ровно на одно биение сердца. А затем сердце застучало как сумасшедшее: сланцево-серые солдатики сноровисто вытащили из фургона толстый ствол и направили в сторону атакующего крыла.
– Не-е-т! – вырвался из груди отчаянный стон, но дуло уже плюнуло огнем. С перепугу разряд показался Сабрино ярче солнца и расплескался шире моря. Ни один дракон, даже несмотря на отражательные полосы на брюхе, не выдержит лобового удара такой силы. А из дула уже плеснула новая волна жгучего пламени.
К счастью, метили не в него. А оглядываться сейчас, чтобы увидеть, не подстрелили ли кого-нибудь, было некогда: расчет пушки уже разворачивал дуло, чтобы взять на прицел его, командира, крыла! Следующий выстрел принесет с собой смерть.
Сабрино яростно заколотил дракона пятками, и на сей раз проклятая тварь тут же подчинилась. Но он знал, что ящер сделал так только потому, что это совпадало с его собственными, драконьими желаниями. Чудовищная пасть распахнулась, и весь орудийный расчет вместе с пушкой накрыло бушующее море огня.
В лицо Сабрино ударила жаркая волна, и завоняло горящей серой. Он кашлял, плакал, ругался… и с наслаждением вдыхал раскаленную вонь – сейчас она была ему милее запаха самых изысканных духов его дамы сердца. Этот огненный кошмар спас ему жизнь.
На прощание дракон пыхнул огнем еще раз и испепелил на месте запряженный лошадьми фургон. Сабрино ткнул его стрекалом, давая команду еще на один заход. С каждым взмахом могучих крыльев Сабрино ощущал, как напрягаются и расслабляются мышцы гигантского тела дракона. Напряжение – расслабление, напряжение – расслабление… Полковник встряхнул головой и оглянулся на то, что удалось сотворить его парням с обозом.
Оглянулся и… И ликующе замахал им стрекалом: там, где только что стояло несколько дюжин фургонов, теперь клубились черные облака и полыхало пламя. А это значило, что обоз, груженный продовольствием, одеждой, ядрами, жезлами – да мало ли чем еще, теперь это уже неважно, потому что этот обоз уже никогда не прибудет к ункерлантским солдатам, чтобы помочь им сражаться против альгарвейских бегемотов и пехоты.
А еще погибло множество ункерлантских солдат и возчиков. Да и лошадей немало. И не все они сгорели мгновенно. Вон несется по полю ржи, не разбирая дороги, охваченный пламенем конь и поджигает все вокруг себя. Упал. Надо же, почти полмили проскакал!
А вон рядом с погребальным костром обоза раскинулись два дракона. Значит, как минимум двое альгарвейцев мертвы. Сабрино выругался сквозь зубы: сегодня ункерлантцы поймали их врасплох. И надо отдать им должное – они умеют сражаться. У него есть с кем сравнивать. Эти дерутся яростнее и отчаяннее и валмиерцев, и фортвежцев. Не зря у альгарвейских солдат ходит поговорка: «Хуже нет, чем сдаться в плен на линии фронта».
Сабрино наклонился к кристаллу:
– На сегодня все, парни. Мы выполнили задание. Так что теперь курс на дракошню. А завтра нас ждут новые славные дела.
– Есть, сударь, – отозвался капитан Орозио. – Я уже отдал своим ребятам приказ построиться.
И в этом он весь. А ведь, будучи намного старше Домициано, он командует своим звеном без году неделю. «Бедняга, – подумал Сабрино. – Его семья ради него использовала далеко не все связи, которые могла бы». А ведь стоило Орозио наконец получить командование звеном, как он тут же проявил себя на редкость умелым командиром. «К сожалению, долго ему не командовать».
Именно звено Орозио должны были расформировать первым. И именно поэтому Сабрино чаще всего поднимал его первым и ставил на прикрытие основных сил от налетавших с востока ункерлантских драконов. Внизу же вместо армии противника остались лишь разрозненные отдельные отряды и взятые в окружение части. Эти очаги сопротивления быстро гасили, и снабжавшие альгарвейскую армию отряды на бегемотах, подвозивших к линии фронта ядра, жезлы и все необходимое, сновали туда и обратно без малейших помех. Ункерлант отступал с поспешностью, больше походившей на бегство.
Но стоило Сабрино подняться в небеса и окинуть взглядом всю картину в целом оттуда, с высоты, становилось понятно, что не все так просто. Ункерлантцы яростно сражались за каждый город, за каждую деревеньку, даже сожженную дотла. А множество трупов людей, лошадей, бегемотов и единорогов на каждом усеянном воронками поле сражения свидетельствовало о том, что легкой победы над ними не одержать.
– Полковник, драконы! – прервал мрачные размышления Сабрино голос Орозио.
Драконов было с полдюжины, и из-за сланцево-серой раскраски заметить их на фоне серого, насупившегося тучами неба было непросто. Они летели на запад, значит, возвращались из рейда по альгарвейским позициям.
Они вполне могли ускользнуть от крыла Сабрино и затеряться в хмурых небесах над бескрайними ункерлатскими полями, но почему-то, несмотря на разницу в численности, резко развернулись и устремились на альгарвейцев.
Направить дракона в атаку для Сабрино было несложно, гораздо трудней заставить стремящуюся вцепиться во врага зубами и когтями злобную тварь действовать в контакте с другими ей подобными, чтобы воздушный бой не превратился в драку ополоумевших ящеров. Понукая дракона стрекалом, зажатым в правой руке, левой Сабрино вскинул жезл. Целиться на лету было непросто, но у него было где набраться опыта. Если он подстрелит вражеского летчика, то, лишившись управления, дракон превратится в обычного дикого зверя, не различающего, где друг, где враг.
Сабрино уже приходилось встречаться с ункерлантцами в небе, и он был весьма невысокого мнения об их воинском искусстве. А глядя, как они сейчас вшестером атаковали отряд из шестидесяти, он понял, что и со здравым смыслом у них тоже далеко не все в порядке. Если только причиной подобного безрассудства не был пылающий на земле обоз. И вот теперь они шли в атаку с такой отвагой, словно это их было по десять на одного противника. А ведь могли улететь. Легко могли. У них не было ни малейшего шанса на победу. А теперь уже не было ни единого шанса на спасение. Единственное, чего они хотели, – это продать свои жизни как можно дороже.
А единственное, что хотел Сабрино, так это как можно скорее с ними покончить. И потому он отдал приказ атаковать каждого врага несколькими драконами сразу, чтобы не дать ункерлантцам возможности проявить героизм. Одного из летчиков спалили практически сразу, а его дракон, оставшись без хозяина, удрал из свалки. Второго сбили вместе с ящером, зайдя сзади и дав хороший залп со спины.
А еще через пару минут сражаться было уже некому. Сабрино самолично спалил драколетчиков, осмелившихся напасть на альгарвейцев. И все же один из воинов конунга Свемелля сумел отомстить. Его дракона подожгли сразу с двух сторон и, охваченный пламенем, тот начал падать, но, повинуясь последнему приказу своего тоже уже горящего летчика, внезапно развернулся и врезался в ближайшего альгарвейского ящера. Удар был страшен, и обе твари, сцепившись, рухнули на землю.
– Это был храбрый воин, – тихо сказал Сабрино. И, помолчав, добавил: – Будь он проклят!
Небеса вновь принадлежали только альгарвейцам. Полковник дал отмашку, и крыло устремилось к дракошне, где драконеры зададут тварям корму и рассадят их по стойлам. Только сегодня не одно стойло останется пустым в ожидании новых постояльцев.
Эалстан оторвался от задачек по счетоводству, за которые засадил его отец, и тут же наткнулся взглядом на наимерзейшую из всего арсенала самых гадких ухмылок своего кузена Сидрока.
– Со своими на сегодня я управился, – сообщил он. – Но мне-то приходится решать только то, что в школе задают. А ты, я посмотрю, влип гораздо крепче.
– Да, ты мне это уже говорил. Ты все время только и говоришь без конца, – окрысился Эалстан. – Почему бы тебе просто не заткнуться и не дать мне спокойно закончить?
Хорошо бы сейчас рядом был Леофсиг! Но старший брат ушел вместе с Фельгильдой слушать музыку. Они начали встречаться еще до того, как Леофсига забрали в армию короля Пенды.
Прикинувшись смертельно обиженным, Сидрок вышел из комнаты, но было видно, что он едва сдерживает смех. Эалстан испытал страстное желание швырнуть ему в спину чернильницу, однако сдержался и с мученическим стоном склонился над работой и разрешил себе встать только тогда, когда поставил последнюю точку. С удовольствием потянувшись, так что захрустели суставы, он понял, что слишком долго сидел сгорбившись. Да, действительно, слишком долго. За такой работой и времени не замечаешь. И он отправился в гостиную, где отец обсуждал с дядюшкой Хенгистом свежий номер газеты. Увидев сына, Хестан отложил газету.
– Отлично, сынок. Ну, давай посмотрим, как ты справился с этой кучей заковырок.
– Да-да, давайте посмотрим, как эти заковырки справились со мной! – парировал Эалстан, и дядя Хенгист, отец Сидрока, расхохотался. Хестан тоже хмыкнул, но тут же посерьезнел и углубился в проверку работы.
Привычкой перебивать всех и каждого Сидрок, похоже, был обязан своему отцу. Вот и сейчас дядя опустил газету на колени и заявил:
– Судя по всему, с Ункерлантом покончено! Ты, Хестан, как думаешь? Альгарве решило зажать всех в кулак на веки вечные.
– А? Что? – Хестан так углубился в расчеты, что ничего вокруг не слышал. Хенгист повторил вопрос, но брат только пожал плечами: – В Громхеорте, как и во всем Фортвеге, альгарвейцы разрешают публиковать только те новости, что их устраивают. Если у них что-то и не заладится, мы об этом все равно никогда не узнаем.
– Но никто еще не слышал, чтобы даже ункерлантцы называли рыжиков лгунами, а ведь они обычно называют лгунами всех. Даже тех, кто говорит правду, – изрек Хенгист.
Хестан снова пожал плечами и, обернувшись к Эалстану, строго постучал пальцем по его работе:
– Ты рассчитал здесь лишь простые проценты, сын, а надо было рассчитать сложные. Вряд ли клиент придет в восторг, обнаружив в своих книгах подобную ошибку.
– Где именно, отец? – Подперев рукой подбородок, Эалстан склонился над своей писаниной, пытаясь понять, где ошибся. – А, вот, нашел. В следующий раз я ни за что не ошибусь.
Он ненавидел делать ошибки и в этом тоже пошел в отца. Они и с виду были похожи, разве что у Эалстана борода была черная и пока еще короткая и редковатая, а у Хестана окладистая и седая. Однако оба были типичными представителями своего племени: коренастые, широкоплечие и крючконосые –типичные фортвежцы или их двоюродные братья ункерлантцы.
– Позволь тебе еще раз разъяснить, в каком случае используются простые проценты, а в каком – сложные, – не терпящим возражения тоном предложил Хестан, но не успел он начать свои объяснения, как его вновь перебил Хенгист:
– Похоже, к тому идет, что Альгарве наперегонки с Зувейзой рвутся к Глогау. Это крупнейший ункерлантский порт в теплых широтах Дерлавая. Да, практически единственный в тех местах, не считая двух помельче и подальше к западу. Ну, и что ты на это скажешь, милейший? – И он драматически потряс газетой перед братом.
– Скажу, что это было бы важно для Ункерланта, не будь у него таких обширных земель. Они нуждаются в привозных товарах гораздо меньше всех остальных королевств.
– В первую очередь они нуждаются в здравом смысле, а этого добра ни на каком корабле не привезешь. Тебе и самому не мешало бы проявить здравый смысл, братец. Ты просто никак не можешь смириться, что альгарвейцы победили. Вот так-то!
– А ты, дядя? – спросил Эалстан, прежде чем отец успел ответить.
Теперь пришла пора пожать плечами Хенгисту:
– А какая теперь разница, если мы все равно не можем выбить рыжиков отсюда? И я очень надеюсь, что скоро жизнь наладится. Мы же не кауниане какие-то, в конце концов!
– А теперь вспомни, что твоему сыну альгарвейцы дозволили изучать, а что – нет. Да, каунианам они приберегли и вовсе кнут, но и для нас у них тоже не пряники лежат! – резко отозвался Хестан.
– Они уже правили этой страной, когда мы с тобой были пацанами. И если бы они не проиграли Шестилетнюю войну и ункерлантцы не передрались бы между собой из-за трона, мы бы так и не увидели своего собственного короля. И все знают, что альгарвейцы обращаются с фортвежцами лучше, чем ункерлантцы!
– Но мы должны быть свободны! – не выдержал Эалстан. – Фортвег – великое королевство. Мы были великим королевством уже тогда, когда об альгарвейцах и ункерлантцах и речи не было. И они не имеют никаких прав рвать нас на части, словно жареного гуся. Ни сто лет назад, ни сейчас!
– А у мальчика есть характер, – заметил Хенгист, обращаясь к брату, и обернулся к племяннику: – Если тебя это может примирить с действительностью, то попробуй осознать, что больше нас никто на куски не рвет. И не будет рвать уже никогда, потому что этого не допустят слуги короля Мезенцио. Он держит в своих руках весь Фортвег целиком.
Но Эалстан не желал мириться с очевидным. И не дожидаясь, когда ему разъяснят, где используются простые проценты, а где сложные, он выскочил из комнаты. И уже не услышал, как Хестан вздохнул:
– В древние времена фортвежцы и даже светловолосые кауниане имели шанс преуспеть в Альгарве. Не так легко, конечно, как рыжики, но если человек того стоил, то он вполне мог пробиться. Но я очень сомневаюсь, что подобное возможно в наши дни.
– А я бы тоже не хотел, чтобы меня обошел какой-нибудь шустрый каунианин и сел на меня верхом! Ну разве что какая-нибудь милашка в обтягивающих штанишках! – расхохотался Хенгист.
«Так вот откуда Сидрок всего этого понабрался», – подумал Эалстан и направился на кухню в надежде стянуть там сливу. Но ничего не вышло: на кухне была Конберга и уходить не собиралась – она только что раскатала тесто. С тех пор как в Громхеорст вместе с альгарвейцами пришли трудные времена, мама с сестрой стали очень строго относиться к мелким кражам съестного.
Старшая сестра заметила его и, не отрываясь от работы, улыбнулась. Это слегка приободрило Эалстана, и он бочком двинулся к буфету. Ее улыбка не исчезла даже тогда, когда он потянулся к вазе с фруктами. И она даже не шлепнула его измазанной в муке рукой. Он взял сливу и надкусил: какая сладкая! По подбородку стекла липкая капля сока и застряла где-то в бороденке.
– Что это у тебя? – спросила сестра, имея в виду не сливу, а бумаги, которые он все еще держал в руке.
– Задачки по счетоводству. Отец нагрузил. – Эалстан попытался изобразить небрежную улыбку. – Я, конечно, не гений, но он хоть не порет меня за ошибки, как мастер в школе.
– Дай-ка взглянуть, – попросила Конберга, и брат протянул ей листки. Она быстро проглядела их, кивнула и отдала обратно. – Там, где нужно было рассчитать сложные проценты, ты просчитал простые.
– Да, отец так и сказал… – начал Эальстан, но тут же осекся: – Вот уж не думал, что ты обучена таким вещам! – Он и сам не определил бы, чего в его возгласе было больше – возмущения или удивления. Похоже, и того и другого поровну. – Не в твоей же девчачьей академии тебя этому научили!
Конберга грустно улыбнулась:
– Нет, не там. Хотя, возможно, и могли бы. Но не научили. Это все папина наука. Он сказал, что никогда не знаешь, как судьба повернет. Так лучше иметь что-то в руках и в мозгах, если придется сражаться с ней в одиночку. Но это было до войны, понимаешь?
– Ох ты, – выдавил Эалстан и оглянулся на раскрытую дверь гостиной. Отец с дядей все еще расхаживали взад и вперед, но о чем они говорили, отсюда было не слышно. – Да, отец умеет заглядывать далеко вперед.
Конберга согласно кивнула:
– И учиться у него было намного труднее, чем писать плохие стихи, чему обучали меня мои наставницы. Правда, они и сами не понимали, что стихи были плохими. Но это даже лучше оказалось – понимаешь, о чем я? А может, и не поймешь никогда, потому что мальчиков, наверное, учат чему-нибудь полезному.
– Нас
– А я бы тебе никогда в этом и не призналась, если бы все шло по-старому, – усмехнулась Конберга, и внезапно Эалстан увидел мир как-то совсем по-новому. – Мужчинам редко нравится, когда женщина знает слишком много или хорошо соображает. Или хотя бы выглядит умной и ученой. Я думаю, это потому, что большинство мужчин не так уж много знают, а котелки у них варят и того хуже.
– Только, пожалуйста, вот не надо при таких словах жечь меня праведным взглядом! – фыркнул Эалстан, и Конберга рассмеялась. Он сграбастал еще одну сливу.
Поделиться книгой: