Но с чем бы ни явилась деканша, Пекка была уверена, что это не имеет ни малейшего отношения к исследованиям, которые последнее время захватили ее целиком и полностью. Хейкки добилась места главы тавматургического факультета отнюдь не своими магическими способностями. Она была просто очень талантливым бюрократом. Основной ее специальностью была ветеринарная магия. Пекка была уверена, что Хейкки выбрала это направление лишь потому, что ее пациенты никогда не смогли бы указать ей на ее ошибки.

– Я расстроена! – провозгласила профессор.

– Что вас тревожит? – участливо спросила Пекка. Судя по выражению лица декана, если у нее что-то и было расстроено, так только желудок. Пекка понимала, что если она предложит своей начальнице порошки от поноса, то дождется отнюдь не благодарности. И все же искушение было так велико!

– Я расстроена! – повторила Хейкки. – Меня расстраивают продолжительность вашего рабочего времени и объем финансовых и материальных средств, истраченных в последнее время на ваши эксперименты. По сравнению с практикой экспериментальная часть тавматургии должна быть существенно меньше, чем в других направлениях нашей науки.

Сгорая от желания схватить со стола вазу и обрушить ее с размаху на черепушку начальницы, Пекка вежливо улыбнулась:

– Случается, профессор, что теория и эксперимент дополняют друг друга. А еще случается, что теория напрямую проистекает из результатов эксперимента.

– А меня в первую очередь волнует наш бюджет. И я очень хочу услышать от вас, в чем заключается суть ваших последних изысканий, чтобы решить, стоят ли они таких огромных затрат денег и рабочего времени.

Пекка еще не докладывала начальству о своем активном поиске взаимосвязи между законами сродства и подобия. Все работавшие над этим проектом чародеи-теоретики пришли к общему согласию, что чем меньше людей о нем знает, тем лучше. Слишком опасная тема.

Придав лицу самое скорбное выражение, Пекка опустила глаза и прошептала:

– Приношу глубочайшие извинения, но, боюсь, я не могу вам этого сказать.

– Что?! – взвилась деканша. Будь ситуация не такой серьезной, грозный глас начальства мог бы и напугать Пекку, но сейчас она лишь с трудом удержалась от смеха. – Когда я задаю простейший вопрос, то требую на него ответа! – продолжала громыхать Хейкки.

«Да уж, на сложные вопросы у тебя ума не хватит!» – подумала Пекка, а вслух со светлейшей улыбкой выдохнула:

– Нет.

– Что?! – завопила Хейкки тоном выше. – Как вы смеете мне отказывать? – На ее смуглых, как у Пекки, щеках проступили багровые пятна. Но строптивая подчиненная молчала, и это завело профессора еще больше. – Ну раз такое отношение… Я немедленно отменяю все ваши лабораторные привилегии! И поставлю вопрос о вашем неповиновении на академическом совете! – зловеще прошипела она и величественно удалилась.

У Пекки руки чесались, так хотелось запустить ей в спину вазой, но она одернула себя: расшибить башку декану факультета у всех на глазах в коридоре означало дать лишний повод для кривотолков. Месть должна быть тонкой и без крови. Ее губы тронула легкая улыбка. Возможно, с такой же мечтательной улыбкой ее предки пробирались во вражеский лагерь, чтобы перерезать всех спящими. Пекка активизировала свой кристалл, произнесла несколько слов и спокойно вернулась к работе.

Но долго работать ей не дали – в дверь снова постучали, и она со вздохом отложила перо. В коридоре маялся секретарь профессора Хейкки.

– Чем могу быть полезна, Куопио? – осведомилась Пекка, одарив юношу кровожадной улыбкой.

– Декан изволит ждать вас в своем кабинете немедля, – ответил он.

– Будьте любезны известить профессора, что я занята. Впрочем, если ее устроит послезавтра…

Секретарь вылупился на Пекку с таким изумлением, словно она вдруг заговорила на одном из чирикающих языков тропической Шяулии. Так и не дождавшись иного ответа, Куопио предпочел ретироваться, а Пекка снова вернулась к испещренным цифрами и абстрактными символами листам.

Если она просчиталась… нет, не в проблеме взаимосвязи двух законов, а в законах бюрократии городского колледжа Каяни – гореть ей в огне. Когда стук раздался в третий раз, она подскочила от неожиданности и ринулась к двери. Перед ней вновь была профессор Хейкки.

– А, здравствуйте еще раз, – только и сказала Пекка.

Профессорша облизнула губы. Похоже, у нее действительно расстройство желудка – вид еще тот! И это уже само по себе было свидетельством того, что Пекка выиграла. Она это поняла сразу, прежде чем деканша мрачно спросила:

– Почему вы мне не сообщили, что ваши эксперименты проходят под покровительством князя Йоройнена?

– Я не имела права сообщать вам о них. Я вообще никому ничего не должна была о них сообщать. Я пыталась дать вам понять, что ситуация особая, но вы не соизволили выслушать меня. Я вообще не хотела, чтобы вы узнали, что я веду эти исследования.

– Я бы тоже была рада об этом ничего не знать, – скривилась Хейкки. – Мое незнание спасло бы меня от глубочайшего расстройства. Теперь же мне приказано передать вам, – она выплевывала каждое слово, словно оно было пропитано желчью, – что велено оказывать вам любую помощь в подборе ассистентов и выделять любые суммы из нашего бюджета по первому требованию.

Последний пункт, очевидно, уязвлял ее больше всего. Еще никто и никогда не получал неограниченный доступ к княжеской казне. На секунду Пекка даже размечталась, что было бы, окажись она женщиной с экстравагантными вкусами, но тут же осадила себя: князь Йоройнен никогда не дал бы ей денег, если бы считал, что она способна злоупотребить его доверием. Поэтому она ответила:

– Пока я нуждаюсь только в одном: чтобы меня оставили в покое и дали работать.

– Вы это получите, – фыркнула Хейкки, стараясь держаться от нее на расстоянии, как от опасного зверя. Но Пекка и была таким зверем – как иначе она смогла бы укротить деканшу, чувствующую себя на факультете одной из княгинь. Только с помощью одного из семи князей. А это ой как непросто.

Стоя на пороге, Пекка молча наблюдала за гордым отступлением профессорши. И под ее пристальным взглядом отступление превратилось в натуральное бегство: не дойдя до угла, Хейкки перешла на быстрый шаг, почти бег. И озиралась так часто, что чуть не врезалась в стенку.

Проследив, как деканша, все же обойдясь без травм, свернула за угол, Пекка вернулась к своим вычислениям. И сидела над ними до тех пор, пока очередной стук в дверь – на сей раз стучался ее муж – не возвестил о конце рабочего дня.

– Что ты такое сотворила с нашим выдающимся профессором? Она вся так и чешется, – произнес Лейно, задорно сияя черными глазами, по дороге к остановке городского каравана.

– Забудь. У нее волос на голове больше, чем мозгов внутри. Тем более что в наши времена вши уже не редкость. Представляешь, сколько может быть гнид в такой шевелюре?

– А я-то решил, что ты забросала ее тухлыми яйцами, – усмехнулся Лейно. – Я, видишь ли, встретил ее секретаря в коридоре, и он прыснул от меня так, словно я тоже собираюсь его искусать.

– Я его вовсе не кусала. Я просто сказала: «Нет». Вот еще, кусать этого сопляка! Я укусила Хейкки, – вновь мечтательно улыбнулась Пекка. – Не сама. Мне помог князь Йоройнен.

– Ах вот каким яйцом ты в нее запустила! – хмыкнул Лейно, но воздержался от комментариев. И Пекка была благодарна ему за то, что он обладает гораздо лучшим чутьем, чем Хейкки. Нет, это не комплимент собственному мужу. Это факт. Но даже он, практикующий маг, не должен был знать, что за проект она сейчас разрабатывает. И ее путешествие в Илихарму – лучшее тому доказательство. А постоянные приезды Ильмаринена в Каяни только его подтверждают. Но Лейно и не задавал никаких вопросов. Он слишком хорошо знал свою жену: что она может ему рассказать – обязательно расскажет. А если молчит, значит, так надо.

На остановке они купили у лоточника свежий листок новостей. Увидев заголовок на первой полосе, Лейно нахмурился:

– Проклятые дёнки! Они потопили с полдюжины наших кораблей на Обуде. Ведь мы превосходили их силами, но они все равно нас одолели! Настоящие солдаты, – нехотя признал он.

– Просто упрямые ослы, – фыркнула Пекка и сама поразилась, насколько ее реакция на статью на сей раз отличалась от реакции мужа. Молча она указала ему на небольшую заметку: «Ункерлант пошел в контратаку на Альгарве».

– Они все время контратакуют. По их словам. – Лейно пожал плечами. – Несмотря на все их контратаки, они вульгарно отступают. – Он перевернул лист, чтобы дочитать заметку. – А альгарвейцы, хоть и признают, что бои идут суровые, продолжают наступать – Глядя на приближающийся караван, он небрежно спросил: – А ты как думаешь, кто победит?

– Надеюсь, что проиграют и те и другие, – решительно ответила Пекка. – Ункерлант – это Ункерлант, а Альгарве вознамерилось отомстить всем, кто когда-либо обижал его с начала времен. По моим подсчетам выходит – всему миру.

Лейно рассмеялся, но оборвал себя:

– Знаешь, есть вещи, которые смешны сами по себе, но не по своей сути, если ты понимаешь, что я хочу сказать.

И он отступил на шаг, пропуская Пекку в двери каравана.

Когда они со станции направились к дому, где жили у ее сестры, солнце еще стояло высоко на юго-западе. В разгар лета оно опускалось за горизонт поздно вечером, зато очень быстро. И тут же на небо высыпали звезды и сияли всю ночь напролет до самого утра, заливая мир жемчужным светом. Сколько куусаманских поэтов посвятили свои стихи этим «белым ночам» в Каяни!

Но на Пекку природа действовала вовсе не поэтически. «Белые ночи» означали для нее лишнюю головную боль: ее шестилетнего сына Уто и так-то было непросто уложить спать вовремя, а когда днем и ночью в доме светло, это становилось непосильной задачей.

Элимаки вывела сорванца навстречу родителям. На ее лице читалось столь явная радость освобождения от тирана, что Лейно улыбнулся. Он заранее знал первую фразу своей золовки и успел опередить ее:

– Дом пока стоит! Цел – и отлично!

Элимаки картинно подняла глаза к небесам:

– На сей раз мне не пришлось запирать его в упокойник, – объявила она, словно призывала всех восхититься ее долготерпением. – Он для этого сделал все, что мог, но я не стала.

– И мы тебе за это очень благодарны! – воскликнула Пекка, одарив сына таким сияющим взглядом, словно он отразился от посеребренного драконьего брюха.

– Это вы благодарны, а не я! – возразил Уто. – Мне давно интересно: как там, внутри?

– Тетушка Элимаки держит свой последний упокойник свободным по той же причине, что и мы, – объяснил сыну Лейно. – Сей магический шкаф предназначен для того, чтобы сохранять в нем в целости и сохранности свежую пищу, а не маленьких мальчиков.

– А ты у нас и так в целости и сохранности! – добавила Пекка, и Уто как бы в подтверждение ее слов показал ей розовый блестящий язык.

Лейно легонько шлепнул сына по попке, скорее для того, чтобы привлечь его внимание, а не наказать. Элимаки вновь закатила глаза:

– И вот так весь день напролет!

– А теперь мы забираем его! Домой! – возвестила Пекка, и сын радостно заскакал лягушкой по крыльцу – вверх и вниз. Мать наблюдала за ним с тоской, заранее предчувствуя боль разбитых коленок. Наконец она задумчиво произнесла: – С некоторыми результатами соединения магических сил никакая магия не справится!

Лейно на минуту задумался и обреченно кивнул.

В прежние времена Корнелю гордо дефилировал по улицам Тырговиште в полной форме – мундир и юбка последнего образца, накрахмаленные и идеально выглаженные. Тогда он был горд и счастлив оттого, что каждый, кто глядел на него, видел: вот идет офицер королевского подводного флота!

И теперь, попав в оккупационную зону, из уважения к родному городу он тоже постарался одеться поприличнее: овчинный жилет мехом наружу, надетый на безрукавку, да старый килт, давно потерявший форму и цвет. Теперь он был похож на спустившегося в долину в поисках счастья горца. Полноту картины дополняла трехдневная рыжая щетина. Первый же встреченный им альгарвейский солдат бросил ему мелкую монетку:

– Держи, бедолага! Выпей кружечку за мое здоровье!

Судя по акценту, он был из северян, чей язык близок по диалекту сибианскому, но настоящий спустившийся с гор овчар не должен был его понять. С другой стороны, серебряная монетка говорила сама за себя, и Корнелю, склонив голову, пробурчал:

– Моя благодарит…

Солдат короля Мезенцио рассмеялся, понимающе покивал и пошел дальше по своим делам, ступая по улице Тырговиште спокойно и уверенно, как по родному городу.

Корнелю мгновенно возненавидел этого наглого воителя за его участие и явно выказанную симпатию. Возненавидел именно за участие и явно выказанную симпатию. «Что, бросил сибианскому псу косточку?» – пронеслось у него в голове. Альгарвейцы играли на их застарелой вражде и делали это с элегантной легкостью. Сибиане же холили и лелеяли их и потому никогда не позволят им уйти.

Внезапно внимание Корнелю привлек большой плакат на кирпичной стене. На нем были изображены два обнаженных по пояс древних воина, салютующих друг другу мечами. На груди того, что был повыше и постарше, читалась надпись «Альгарве», у второго юнца – на голову ниже – красовалось «Сибиу». Между ними крупными буквами было написано: «Сибиане – альгарвейский народ. Объединимся в борьбе с ункерлантскими варварами!» А чуть пониже уже более мелкими буквами извещалось: «Штаб добровольцев – улица Думбравени, 27».

В первую секунду лицо Корнелю запылало от гнева, но уже в следующее мгновение ярость отступила, и на губах появилась кривая ухмылка: раз уж министры Мезенцио призывают на фронт сибиан, значит, их самих уже изрядно потрепали. Каковы же у них тогда потери? Во всяком случае, больше, чем они ожидали.

Правда, продавцы газет усердно драли глотки, восхваляя одну альгарвейскую победу на ункерлантском фронте за другой. Судя по их словам, Херборн, самый большой порт герцогства Грельц, будет захвачен со дня на день. Это само за себя говорило, что альгарвейцы предпочитают умалчивать о том, что получили от воинов конунга хорошую взбучку.

Мимо прошел еще один альгарвейский солдат, держа под руку девушку, говорившую по-сибиански с типичным столичным акцентом. У Корнелю был такой же акцент. Парочка не понимала друг друга, но стремилась к взаимопониманию при помощи жестов, что обоих изрядно веселило. Девушка смотрела на своего обожателя восторженными глазами, а ведь он был из тех, с чьей помощью ее родина была поставлена на колени.

И вновь Корнелю стоило больших усилий скрыть свои истинные чувства. Время от времени навещая город с тех пор, как погибла его левиафанша Эфориель, он все еще не мог привыкнуть к подобным сценам – просто сердце разрывалось при виде такого. Слишком многие из его соплеменников смирились с тем, что их страна захвачена.

– Но только не я, – пробормотал Корнелю себе под нос. – Только не я. И никогда не смирюсь.

По узкой бегущей то вверх, то вниз улочке он дошел до таверны. В прежние времена в ней было очень уютно, теперь же здесь все казалось чужим, словно хозяева замкнулись в своей скорлупе. Корнелю толкнул дверь и задумчиво кивнул своим мыслям – он тоже замкнулся в своей скорлупе.

В зале было холодно, сумрачно и пахло жареной рыбой и подгоревшим маслом. За одним из столов сидела парочка стариков, нежно баюкающих в ладонях стаканы с грушевым бренди, за другим какой-то рыбак жадно уничтожал креветок. Остальные столы были свободны, и Корнелю присел у ближайшего.

Тут же появился официант и обратил на него вопросительный взгляд. Корнелю пробежал глазами написанное на прибитой у бара доске меню и заказал:

– Порцию жареной трески, гарнир – вареный пастернак, масло и кружку пива.

– Минуточку, – кивнул официант и исчез на кухне. Но ждать пришлось гораздо дольше – возможно, он же был здесь и поваром. Да, скорее всего, так и было: в нынешние времена много не заработаешь – приходится крутиться как можешь.

Дверь с улицы распахнулась, и Корнелю с трудом удержался, чтобы не вскочить и не удариться в бегство. Но вошел лишь изможденный рыбак и прямиком направился к столу, за которым сидел парень с миской креветок. Корнелю с облегчением откинулся на спинку стула.

Вскоре появился официант, поставил на столик тарелки и устремился к новому клиенту. Тот, как и его сосед, тоже заказал креветок. Корнелю принялся за треску – неплохо. Конечно, едал он и получше, но и похуже тоже не раз бывало. Пиво тоже оказалось недурным.

Он ел медленно, словно растягивал удовольствие. И было это очень непростым делом – ведь он был голоден как волк. Он находился на острове без пропуска, и потому чем только ему не пришлось заниматься, чтобы заработать на жизнь! Даже овец пасти! И все равно он влачил полуголодное существование.

Раздался звон монет – это старички расплатились за бренди и вышли из таверны. Официант высыпал монетки в кожаный кошель, который носил поверх килта. Корнелю поднял палец и попросил еще одну кружку пива, но официант окинул его недоверчивым взглядом. Пришлось положить на стол серебряную монету. Вид денег успокоил официанта, и он тут же принес заказ.

Корнелю почти доел пастернак и опустошил вторую кружку наполовину, когда входная дверь вновь открылась и на пороге появилась женщина с детской коляской. Измученным взглядом она обвела всех сидящих в зале.

Вид у нее был усталый и изможденный. Она втолкнула коляску в зал и… К стыду своему, еще целое мгновение Корнелю видел в дверном проеме лишь чужую усталую женщину. Но того мгновения хватило, чтобы узнать ее. Он вскочил на ноги и выдохнул:

– Костаке!

– Корнелю!

Он ждал, что жена бросится в его объятия. Он всегда в мечтах представлял себе их встречу именно так: она бросается к нему в объятия. Детская коляска в его мечтах не присутствовала. Но жена не бросилась к нему, а неспешно подкатила коляску к его столу. И лишь тогда он смог ее обнять. А дальше весь мир растворился в их поцелуе. Лишь откуда-то издалека доносился одобрительный хохот рыбаков. Но Корнелю не обращал на них внимания: да пропади они пропадом!

Наконец, оторвавшись от мужа, Костаке спросила:

– Хочешь взглянуть на свою дочурку?

Честно говоря, больше всего ему хотелось прямо здесь и сейчас заделать ей еще одного ребенка. Но, увы, это было невозможно. Он склонился к пологу и очень осторожно приподнял его.

– Как ее зовут?

Сам он мог писать письма жене, а вот получать ответы было негде – его мотало по всему свету. Честно говоря, он только сейчас узнал, кто у них родился – девочка или мальчик.

– Я назвала ее в честь твоей матери Бринцей.

Корнелю кивнул: правильно, это имя ей подходит. Правда, он назвал бы дочку Эфориелью, но… Это было бы неправильно: когда ребенок родился, левиафанша еще была жива.

– Что сударыня изволит заказать сегодня? – раздался голос официанта – он, оказывается, все это время стоял рядом, терпеливо дожидаясь, когда его заметят. Впрочем, если бы он и не заговорил, на него все равно вскоре обратили бы внимание.

– Что ест мой муж, то хорошо и для меня, – машинально ответила женщина, усаживаясь за стол напротив Корнелю. Она до сих пор не могла прийти в себя. И Корнелю прекрасно ее понимал: он и сам сейчас чувствовал себя так, словно выпил не полторы кружки пива, а целый жбан – до сих пор все плыло и качалось перед глазами. Официант развел руками и снова исчез на кухне.

Костаке обвиняющим жестом указала на мужа пальцем:

– Я думала, что ты погиб.

– Когда альгарвейцы вошли в город, я был в море. Они как раз брали порт, когда я вернулся, – сказал он шепотом, чтобы рыбаки за соседним столом не смогли услышать. – Но я не хотел сдаваться в плен, и потому мы с Эфориелью отправились в Лагоаш. И до недавнего времени я там и оставался. Нас было там немало – таких же, как я, изгнанников, и мы делали все, чтобы помочь в борьбе против Мезенцио.

Теперь, когда его мысли больше не путались от ощущения любимой женщины в объятиях, когда ее горячее тело больше не прижималось к груди, человечек под пологом заинтересовал Корнелю больше. Он нагнулся над коляской и увидел крошечное личико, обрамленное рыжеватым пушком будущих кудрей.

– Она похожа на тебя, – прошептала Костаке.