НФ: Альманах научной фантастики. Выпуск 16

В толчее Третьяковской галереи, где мы проводили исследования на художниках, уровень помех был очень высок для нашей аппаратуры, Я подумал о безлюдье мастерских, в которых трудятся монументалисты, и шагнул внутрь стеклянной призмы входа.

Ясно помню странное ощущение, нахлынувшее на меня, когда я оказался внутри здания. Светлая пустота огромного зала обрывалась стеклянной стеной, расчерченной тонкой сеткой алюминиевых рам. В гулкой тишине дробно пел невидимый молоточек. Тюк-тюк-тюк — цокали звонкие удары, отражаясь от стен. Так-так — неторопливо отвечал ему другой. На полу клубился окаменевший водопад красок. Сладко пахло горячим органическим стеклом и свежеоструганным деревом.

В первый момент я не увидел никого. Как сквозь сон, постукивали молоточки и вздрагивало солнце в стекле. У моих ног раскинулась россыпь каменных огней — голубой лазурит, сапфир и бирюза, зеленеющий малахит, серпантин и хризопраз, кровавый сердолик и сардер, подернутые рябью узора оникс и агат, фосфоресцирующий опал, прозрачный аквамарин, дымчатый морион, золотистый берилл… Поглощенный их великолепием, я не сразу заметил, что на меня внимательно смотрит стройная девушка в больших прямоугольных очках.

Я до сих пор не знаю, чем отличается техника цветных левкасов от техники инкрустации, а та, в свою очередь, — от флорентийской мозаики, хотя в тот день долго слушал объяснения Светланы. Мы шли по убегающим коридорам, мы балансировали на стремянках, перешагивали через каменные лица, через россыпи камней, я впитывал каждый звук ее голоса, но понимал только одно — что теперь снова и снова буду приходить сюда.

На следующий день я принес с собой шлем. Всех моих опытов было на день, от силы на два. Я растянул их на две недели. Я снимал эмограммы с художников и уборщиц, с членов художественного совета, со случайных посетителей и нетерпеливых взыскательных заказчиков. Сомневавшимся я демонстрировал работу шлема на себе или Светлане. Она охотно позволяла мне экспериментировать. По-моему, ей было интересно все, чем я занимаюсь.

Дней через десять я пригласил ее в институт. Лаборатория привела Светлану в восторг. Она брала в руки резиновых лягушат и гладила их эластичные спинки. Кибернетическая Машка — наш непогрешимый индикатор запахов — бродила за ней как привязанная, нервно шевеля ноздрями и норовя боднуть зайцев, которые с приходом Светланы забывали про свои цветы и тоже увязывались за ней, едва почуяв запах ее духов. Когда она смеялась, осьминог Федя становился бледно-малиновым, каким он бывал только при звуках «Лунной сонаты», и норовил свалиться со шкафа ей на плечи. Серые мышки водили тихие хороводы у ее ног.

Я демонстрировал Светлане расшифрованные эмограммы, долго и не очень понятно объясняя значение кривых. Ее лицо серьезнело, и серые внимательные глаза за стеклами очков становились загадочными. Если же она снимала очки, ее лицо совершенно менялось, приобретая такое беспомощно-доверчивое выражение, что я невольно отводил взгляд, словно боясь обмануть эту доверчивость.

А вскоре случай натолкнул меня на решение загадки всплесков. Мне понадобилась какая-то эмограмма, но лаборант засунул ее неизвестно куда, и я, потеряв надежду отыскать ее, надел на голову рогатый шлем. Когда запись была готова, я вставил ее в проектор и с удивлением увидел на экране знакомые всплески.

Догадка сверкнула неожиданно. Я твердо знал, что прежде их не было на моих эмограммах, и теперь, боясь поверить, стал лихорадочно просматривать ленты, над которыми мы тщетно ломали головы уже полгода. Судя по всему, я не ошибся…

К тому времени был построен генератор Бурцева, и мы планировали широкую серию опытов по генерированию эмоций. И я подумал: а что, если?..

Виктор Бурцев защитил свою диссертацию совсем недавно. Небывалый в ученом мире случай: ему были присвоены сразу две ученые степени — доктора физико-математических и кандидата медицинских наук. Темой его диссертации была генерация биополя.

Помню, я зашел к Федосееву с заявкой на аппаратуру. По какой-то причине он урезал ее наполовину. Я стал настаивать, он возражал. Сидевший тут же Виктор деликатно прикрылся газетой, а сам бросал на меня иронические взгляды.

И вдруг на меня что-то нашло. Я словно взбесился. Я заорал на Федосеева, как никогда не кричал за всю свою жизнь. Размахивал кулаками, всячески понося его за скаредность, администрирование и бог знает еще за какие грехи, брызгал слюной, стучал по столу, топал ногами. Где-то в глубине сознания я понимал, что веду себя недопустимо, недостойно, отвратительно, но ничего не мог с собой поделать. Еще немного, и я бросился бы на Федосеева с кулаками.

И вдруг все прошло. Я замолчал на полуслове и сразу почувствовал, как заливаюсь краской стыда. Опустив глаза, я стоял, как нашкодивший мальчишка, тщетно пытаясь выдавить из горла слова извинения, с ужасом ожидая, что сейчас разгневанный Петр Иванович укажет мне на дверь, в которую уже заглядывала перепуганная секретарша.

Как ни странно, Федосеев не рассердился. Он только удивленно хлопал глазами, глядя то на меня, то на Бурцева. А тот буквально умирал от смеха, уткнувшись носом в газету. Федосеев засмеялся тоже. Я ничего не понимал.

Когда они перестали смеяться, Бурцев вылез из кресла, прихрамывая подошел ко мне (он хромал после неудачного похода в горы) и обнял меня за плечи.

— Извини нас, — сказал он. — Петр Иванович хотел убедиться, как действует генератор. А тут подвернулся ты.

Только теперь я увидел в его руках странный прибор, похожий не то на карманный гиперболоид, не то на пиратский пистолет с воронкообразным дулом. Это была первая модель его знаменитого ныне генератора эмоций.

В то время неуклюжий аппарат казался нам чудом. Он весил около трех килограммов, работал только в диапазоне одной эмоции, а дальность его действия не превышала четырех метров. Довольно скоро он превратился в миниатюрную плоскую коробочку с небольшим раструбом, на нем появился переключатель диапазонов.

Я долго сердился на Виктора за его шутку и почувствовал себя отомщенным лишь на защите диссертации, когда шепнул наиболее ретивому оппоненту, что генерация эмоций практически уже осуществлена.

Конечно, тот не мог упустить случая и потребовал демонстрации прибора. Дескать, он рад послужить науке и готов подвергнуться действию генератора. Бурцев выразительно посмотрел на меня — он сразу понял, кому обязан этим, благо я сидел рядом с оппонентом. А я со злорадством ожидал, как он выпутается из щекотливого положения.

Мне было понятно, что тут не отделаешься генерацией нежности или другого возвышенного чувства. Демонстрация должна сработать на публику. Оставались эмоции, после которых диссертант не мог с гарантией рассчитывать на благожелательное отношение к себе оппонента.

Все это было известно Бурцеву ничуть не хуже, чем мне. Но он решил не отступать и попросил у оппонента разрешения продемонстрировать на нем генерацию эмоций ужаса.

— Попробуйте, — снисходительно ответил тот. — Но я не из пугливых.

Защита происходила у нас в институте. По просьбе Виктора привели из вивария подопытную собачку — вздорное драчливое существо ростом с котенка. Пока за ней ходили, Бурцев попросил оппонента подойти поближе и осведомился, не боится ли тот собак. Оппонент скромно дал понять, что не испугается и тигра.

Тогда Бурцев направил на оппонента прибор и крикнул собачонке: «Куси его!» Та не преминула воспользоваться разрешением и затявкала.

Дальше произошло то, чего никто не ожидал. Оппонент драпанул от собачки к дверям со скоростью хорошего спринтера. А вдоль прохода, по которому он мчался, люди вскакивали со стульев и бросались в стороны по ногам соседей — видно, веерообразный луч аппарата доставал и сюда. В зале возникла страшная сумятица — впрочем, лишь на несколько секунд, потому что Бурцев сразу выключил аппарат. Смущенный оппонент вернулся обратно, красный как рак. К счастью, он оказался человеком с юмором и не обиделся на диссертанта. Он долго с чувством тряс Виктору руку и даже погладил виновницу переполоха, перепуганно жавшуюся к ногам Виктора. Та, конечно, не упустила случая и тяпнула его за палец.

Генератор Бурцева лег в основу моего прибора. В этом не было ничего мистического. В конце концов, любовь — это тоже эмоция, только высшего порядка. Если генератор способен вызывать страх или нежность, почему он не может возбудить любовь? После анализа нескольких сотен эмограмм, которые чуть не свели меня с ума, я понял, что решение задачи возможно…

* * *

Почему всегда ходят вместе радость и боль?

К тому времени, когда эскизы прибора были вчерне готовы, ленты эмограмм сказали мне то, о чем я боялся догадываться. Но это было так — ни на одной Светланиной эмограмме я не смог найти знакомых мне и уже не загадочных всплесков. Светлана не любила меня.

Это открытие как будто ничего не изменило. Только какая-то тень легла на мою жизнь, словно призрак несбывшегося, и чтобы стереть ее, я просиживал в лаборатории до поздней ночи. Я погубил сотни лягушек и кроликов, я замучил расчетами электронный мозг. Я верил, что идея, мелькнувшая однажды в моей голове, может оказаться верной. Только эта мысль и поддерживала меня, потому что я все сильнее любил Светлану.

И как отрава, жило в моей памяти воспоминание о дне, когда мне показалось, что все будет иначе.

Однажды в воскресенье, перекусив в ресторане «Седьмое небо», мы забрели в парк. Кончался сентябрь, и женщины в синих халатах сметали с дорожек жухлые, мятые листья. Людей в парке почти не было, и наверно, только для нас в раковине эстрады духовой оркестр играл полонез «Прощание с родиной». Мы шли напрямик по блеклой траве, разгребая ногами шуршащие листья. Яркое, но уже не горячее солнце, белая дымка на горизонте и приглушенный расстоянием звон медных труб окрашивали все в какую-то тревожную краску, подчеркивающую зыбкую нереальность дня. Было грустно и одновременно радостно. В такие моменты веришь в самое несбыточное. Поэтому я сказал Светлане, что люблю ее.

Она остановилась и повернулась ко мне. За ее плечом виднелась подтянутая фигура капельмейстера, который беззвучно махал палочкой, и, повинуясь ей, послушные трубы ритмично поблескивали желтыми упитанными боками. Музыки в этот момент не стало — она растаяла, растворилась в неподвижном воздухе, и я слышал только, что сердце у меня стучит часточасто, как перед прыжком с высоты. Прохладные пальцы легли мне на глаза, и тут я почувствовал, что вокруг все поплыло, потому что Светлана поцеловала меня. А когда я снова смог слышать музыку, Светланы уже не было рядом.

Зачем она это сделала?

Снова и снова я задаю себе вопрос, на который нет ответа. Она упорно ускользала от разговора. Я обижался, иронизировал, мрачно молчал, высмеивал себя и ее — все было напрасно.

И каждую свободную минуту я отдавал своему прибору.

Она не знала, что когда я в шутку надевал на нее шлем и усаживал в экранированное кресло, микролокаторы проникали в глубь ее мозга, исследовали ее биополе, изучали биофизику ее ощущений и чувств, измеряли их частоты и амплитуды, а электронный мозг анализировал, сопоставлял, комбинировал, ища ту единственную резонансную частоту, что может вызвать на ее эмограмме всплеск, который я до сих пор напрасно искал у нее.

Теперь решение в моих руках, но я снова и снова откладываю опыт, потому что вся моя уверенность не может стереть ощущения поверхностности наших представлений о природе любви. За кривыми эмограмм, за толстыми тетрадями графиков встают передо мной такие глубины человеческого счастья и горя, что у меня пропадает всякая вера в могущество кибернетики и электроники.

И вместе с тем я чувствую, что Светлана уходит от меня. Это ощущение подсознательно, но я верю ему. И все равно не могу решиться.

Маленькая пластмассовая коробочка лежит на моей ладони. Нужно сделать только легкое движение пальцем, чтобы заработал генератор биополя. Но я думаю о непознанных тайнах ненависти, презрения, страха, отчаяния, я вспоминаю о тысячах трагедий, началом которых была любовь, и решимость моя тает. Любовь, привитая насильно, любовь навязанная, любовь нежеланная — не обернется ли она в одно мгновение в свою противоположность?

Мне страшно потерять Светлану. Я не могу этого допустить. Потерять ее — все равно, что потерять себя.

Иногда я вспоминаю, что есть человек, который завидует мне. Такова ирония судьбы. Без всяких аппаратов я вижу, что Виктор Бурцев тоже любит Светлану. И он уверен, что Светлана отвечает мне взаимностью.

Вскоре после ее отъезда Виктор пришел ко мне в лабораторию. Долго ходил, прихрамывая, из угла в угол, говорил о каких-то пустяках. Я видел его насквозь, но не испытывал к нему ни ревности, ни вражды. Не знаю, что этому причиной — наша давняя дружба или надежда, которая еще не оставляет меня. Он попросил закурить, нервно мял сигарету в пальцах, потом с усилием спросил, пишет ли Светлана. Я покривил душой, сказав, что она звонила (на самом деле звонил ей я). Он кивнул головой, раздавил в пепельнице незажженную сигарету и ушел. Я не удерживал его. Я видел, что Виктору еще хуже, чем мне, но чем я мог помочь ему?

Каждый вечер, возвращаясь из лаборатории, я иду все к тому же зданию, представляя, как увижу знакомую тень в светлом квадрате окна, как направлю на этот квадрат раструб излучателя. Я словно наяву вижу, как Светлана бросается к телефону и набирает мой номер, вдруг поняв, что любит меня, что ни часа, ни секунды не может больше без меня, еще не зная, что я здесь, рядом, что теперь я буду рядом всегда… Я слышу, как стучат по кафелю ее каблучки, легкая тень мелькает и дробится в светящейся призме, и две, три, четыре Светланы бегут, спешат, летят ко мне, и вот хрустальные стены расступаются перед ней, и я делаю шаг навстречу…

Если бы я мог знать, что ожидает нас впереди!

* * *

Виктора нашли утром на полу лаборатории. Он лежал возле включенной установки в плотно застегнутом рогатом шлеме, и его лицо было белее мела. Через несколько минут во двор института ворвалась, воя сиреной, машина «скорой помощи», и врачи захлопотали над неподвижным телом.

Причину несчастья установили быстро. Это не было самоубийством, как решил я сгоряча, ни небрежностью в опыте. Произошла случайная авария, предусмотреть и предотвратить которую было невозможно.

— Да, он в сознании, — сказал мне врач, когда я утром следующего дня пришел в больницу, — но слабеет с каждым часом. Возможно, длительное воздействие поля вызвало у него глубокую психическую травму. Он не желает бороться за жизнь, и это самое страшное. Тут мы бессильны. Конечно, мы делаем все возможное, но уколы, пилюли — это не то. Еще день, два — и конец.

И тогда мне становится отчаянно больно и тоскливо от жалости к самому себе, потому что я понимаю, что спасение Виктора зависит только от меня. Выйдя в коридор, я опускаюсь в кресло и долго сижу, стиснув голову ладонями, слушая, как в сердце все нарастает ошеломляющая пустота. Я вспоминаю милые руки Светланы, летающие над переливами каменных огней, и пенье молоточков среди огромного зала, и ее улыбку, и немного удивленные глаза, и полузабытую мягкость ее губ — вспоминаю все, от чего должен отказаться сегодня, и это очень, очень больно. Лишь какое-то время спустя я замечаю, что рядом со мной сидит Федосеев.

— Петр Иванович, как хорошо, что вы здесь! — почти кричу я, боясь, что решимость может оставить меня. — Я знаю, как спасти Виктора!

И я бессвязно, торопливо рассказываю ему все — про Светлану, про Виктора и себя, про лежащий в моем кармане чудесный прибор. Я знаю, что нанести на перфокарту двадцать семь тысяч меток можно только за сутки непрерывной работы, но все эмограммы Виктора хранятся у меня в лаборатории, и ребята мне помогут, поэтому нужно немедленно, не теряя ни минуты, вызывать сюда Светлану и просить у нее согласия на опыт, который спасет Виктора…

И тут я умолкаю, потому что Петр Иванович как-то странно смотрит на меня, и в глазах у него мечется смятение.

— Вы не верите мне? — волнуюсь я и лезу в карман за аппаратом. — Поймите, это единственный шанс для Виктора!

Но Федосеев останавливает меня.

— Она уже здесь, — говорит он и поворачивает меня к дверям. — Я послал ей телеграмму…

И тут сердце у меня на миг останавливается, потому что в глубине коридора я вижу знакомую тонкую фигурку, которая бежит, летит, спешит к нам из распахнувшихся дверей. Она пробегает так близко, что ветер от ее рук касается моего лица, и мне достаточно одного взгляда, чтобы понять, почему Федосеев так странно смотрел на меня. Она распахивает дверь в палату, где лежит Виктор. На одно мгновенье передо мной мелькает его запрокинутый чеканный профиль на ослепительно белой подушке, и я сразу вспоминаю другой, каменный профиль на полу мастерской, показавшийся мне таким знакомым. Дверь закрывается с мягким вздохом, а я стою, привалившись боком к стене, и непослушными пальцами ищу в кармане сигарету.

— Твои руки, как ветер, — произношу я вслух, но строчки ускользают от меня, и я никак не могу вспомнить конца. — Твои руки, как ветер, — бормочу я как заведенный.

Мои пальцы наталкиваются на гладкий корпус прибора. Я достаю его из кармана и вытягиваю наружу тонкую пластмассовую пластинку с микроскопическими узорами перфорации. Потом медленно подношу к ней спичку и смотрю, как пластинка горит желтым коптящим пламенем. Я держу ее до тех пор, пока огонь не обжигает мне пальцы.

Владимир Фирсов

КЕНГУРУ

Я был еще мальчишкой, когда на Землю прилетел первый корабль с пятирукими обитателями альфы Центавра. Что тогда творилось! Все твердили только об одном: контакты! контакты! братья по разуму! Сейчас населенных планет известно видимо-невидимо, и никого ничем не удивишь. Инопланетян можно встретить на любой улице — рукокрылых и шарообразных, земноводных, двуххордовых, кристаллических, насекомоподобных, выворотней, коленопалых (у них пальцы почему-то на коленях), полупрозрачных, зеркальных, сверкунов, попрыгунчиков, пузырьковых, мотыльков… Да разве всех упомнить! Прежде, бывало, иная старушка, встретив поздно вечером зеленокожего с глазами, как плошки, шарахалась в сторону, а потом, отомлев от испуга, говорила в сердцах вслед гостю: «А, чтоб тебе…» Ну и так далее.

Кстати, из-за этой самой фразы с одним инопланетянином случился однажды большой конфуз. Он решил, что слова, которыми его везде встречали, означают какоето приветствие, и на официальном приеме в Министерстве межпланетной торговли взял да и брякнул эти слова… Но все это было давно, а сейчас, если к человеку на улице подлетает этакий паук размером с доброго бегемота и, вежливо оскалив полуметровые клыки, спрашивает, как пройти к аэровокзалу, никто не пугается, а спокойно объясняет: «Прямо, потом направо, потом чуть левей, а там уж рукой подать», а иногда еще просит автограф на прощание или спрашивает: «А где вы достали такой суперлон?» (Это, конечно, спрашивают женщины.)

Про автографы я упомянул не случайно — их одно время собирали буквально все. Бедные инопланетчики неделями подписывали свои фотографии до полного изнеможения. Но если четверорукие или септоподы еще справлялись с этим, то другие оказывались в тяжелом положении, ибо как можно получить автограф у существакристалла? К счастью для пришельцев, мода на автографы с развитием контактов стала постепенно глохнуть. Я бросил охотиться за автографами, когда число известных нам населенных планет перевалило за семьсот. Сейчас же их несколько тысяч. В краткой космической энциклопедии описание всех этих цивилизаций занимает около десятка томов. Не знаю, найдется ли хоть один мудрец, который помнил бы их все. Я, например, к таковым не принадлежу, из-за чего и попал в неприятную историю.

Как вы понимаете, все эти инопланетяне, разумные обитатели нашей Галактики, прилетали на Землю вовсе не ради удовольствия побродить по Лувру или посетить Долину гейзеров. К земным условиям они приспосабливались с трудом, некоторым приходилось постоянно носить с собой баллоны с аммиаком или формальдегидом, чтобы не задохнуться в нашей атмосфере, а обитатели инфракрасных карликов вообще не выходили из специально построенных для них огромных холодильников, так как при температуре выше минус 120 градусов по Цельсию они просто испарялись. Хорошо себя чувствовали только обитатели немногих землеподобных планет да еще паукообразные с безатмосферных планет — те питались солнечным светом, и им было все равно, где жить — на Земле или на Луне. Луну они даже предпочитали, потому что на Земле воздух мешал им двигаться… Так вот, все эти пришельцы прилетали к нам, месяцами и годами терпя заключение в утлых скорлупках своих звездолетов, ради единой цели — торговли.

На заре космонавтики писатели-фантасты любили описывать межпланетные войны, чудовищные нашествия марсиан, покорение одних плюнет другими. По их книгам получалось, что весь космос населен бандитскими шайками, космическими вандалами, которые только о том и мечтают, чтобы поработить или совсем уничтожить друг друга. В их романах капитаны звездолетов при встрече с другим кораблем немедленно начинали палить из всех видов бортового оружия, при отступлении долго и старательно запутывали следы, уничтожали свои маршрутные карты и делали прочие глупости. Так вот, все это вранье. Все люди (даже если у них семь ног или крылья, как у мотылька) хотят жить в мире и дружбе, и никто ни на кого нападать не собирается. И дорогу к себе никто не скрывает. Наоборот, по всему космосу расставлены подробные указатели, совсем как на горных дорогах: «До перевала пять часов пути». Прилетай, торгуй, если есть чем. Вы — нам, мы вам… Конечно, среди инопланетчиков попадаются порой жулики, но уж в торговле не без этого. Здесь, как говорится, пальца в рот не клади.

Вот на такого жулика я однажды и нарвался. Я возглавлял тогда сектор идентификации валюты в Торгсине (я говорю в прошедшем времени — «возглавлял», потому что после той истории я его, увы, не возглавляю). Однако все по порядку.

Межпланетная торговля развивалась удивительно быстро. Первые годы весь оборот составлял всего несколько тонн. Экспортировались главным образом научные труды да чертежи всевозможных машин. Торговлей это назвать было трудно. Разве это торговля, если наша Академия наук отправляет куда-нибудь в созвездие Водолея чертежи синхрокосмотрона на миллиард миллиардов электронвольт, а те, в свою очередь, шлют нам рецепт выращивания полицилина — универсального антибиотика, излечивающего рак, коклюш, хронический нефрит и еще семьдесят семь тяжелых и триста легких болезней. Но через несколько лет количество ввозимых и вывозимых товаров стало измеряться тысячами и миллионами тонн. И сразу возникли невероятные трудности.

Вряд ли кто-нибудь из вас толком представляет себе, что такое деньги. Денежная система на Земле отменена пятьсот лет назад, и сейчас даже представить дико, что она когда-то существовала.

Недавно вечером я зашел в небольшое кафе перекусить. Какой-то юноша с бородкой, в синем терилаксовом костюме, подыгрывая себе на гитаре, пел старинную песню, в которой мне запомнились строки: «Всюду деньги, деньги, деньги. Всюду деньги, господа…». Когда г1есня кончилась и девушки перестали ему аплодировать, я спросил певца:

— Вот вы сейчас пели про деньги. Вы не смогли бы объяснить, что это такое?

Юноша в недоумении пожал плечами,

— Я не очень точно представляю их. Говорят, в старину существовали такие психостимуляторы хорошего настроения. Их выпускали в виде небольших лепешек в золотом или серебряном корпусе. Психополе такого аппарата было очень слабым, поэтому каждый старался иметь побольше таких аппаратов и постоянно носил их при себе.

— А потом их перестали выпускать совсем, — сказала одна из девушек, черноглазая индианка в белом сари. — Люди научились создавать себе хорошее настроение без всяких стимуляторов,

— Наверно, это было ужасно — знать, что твое настроение всецело зависит от какого-то аппарата, — горячо заявила ее подружка — очаровательная блондинка в сверкающей золотом короткой тунике, открывавшей ее стройные ножки почти целиком. — А если аппарат портился — что тогда?

— Бедные предки, каково им было постоянно таскать при себе такую тяжесть, — вздохнул черный, как уголь, парень, который сидел у ног индианки на краю бассейна и пытался дернуть за хвост золотую рыбку.

По этой черноте я сразу понял, что передо мной один из строителей, возводящих гелиостанцию на солнечной стороне Меркурия, — они все после месяца работы становятся как головешки.

— А я слышала, что были очень легкие деньги — на печатных схемах, сказала еще одна девушка.

Все эти юноши и девушки были молоды, здоровы и счастливы, и для хорошего настроения им не нужны были никакие стимуляторы. Но их наивность в вопросе, когдато считавшемся самым важным в жизни людей, потрясла меня. Я пытался объяснить им, что же такое деньги. Мой рассказ они встретили недоверчиво.

— Никогда не поверю, что человек не имел права взять себе еду или одежду, если у него не было каких-то дурацких бумажек! — заявила блондинка в золотой тунике и от возмущения притопнула своей загорелой ножкой. — Не поверю, не поверю, не поверю!

— А если он был очень голоден? — спросил парень с Меркурия.

— Он мог умереть от голода, но без денег ему все равно не дали бы ничего. А тех, кто пытался что-нибудь взять, на несколько лет запирали в специальные комнаты или даже убивали.

— Вы рассказываете невероятные вещи, — сказали мне эти молодые люди. — Как хорошо, что этих денег больше нет!

Да, денег на Земле не было уже пять столетий. Но в связи с бурным развитием межпланетной торговли их пришлось выдумывать снова. И поверьте мне, это было не такое уж простое дело.

Даже на нашей маленькой Земле деньгами служили трехметровые каменные жернова и маленькие золотые кружочки, пестрые морские раковины и бумажки с портретами, бруски соли, коровьи черепа, мраморные кольца, медные квадраты, прозрачные камешки, свиные хвостики и многое другое. А здесь бесконечный космос с бесконечно разнообразными формами разумной жизни, и для всех надо было найти единый, всех удовлетворяющий эквивалент стоимости товара.

Вопрос о единой межпланетной валюте возник сразу после создания Торгсина — Бюро по торговле с инопланетными цивилизациями. Я тогда работал в НИИПЭ — Институте истории первобытной экономики — и только что защитил диссертацию о древних денежных системах. Очевидно, поэтому мне предложили возглавить отдел идентификации космической валюты. Ах, какая это была увлекательная работа! Если бы не проклятый кенгурянин!

Межпланетная торговля — дело очень и очень непростое. Космический рынок необъятен, потребности его самые неожиданные. С Бетельгейзе-2 требуют срочно доставить им полтора миллиона метлахских плиток — у них, оказывается, это самое модное украшение, с Кассиопеи запрашивают алмазные буры, без которых тормозится добыча артезианского воздуха. Дельта Северной Короны предлагает договор на поставку миллиона тонн заячьей капусты, вдвое продлевающей жизнь коронян; в созвездии Гончих Псов, где очень плохо с энергетикой, ждут не дождутся обещанного плутония, который мы, в свою очередь, должны получить с лирян в обмен на трех носорогов для их зоопарка; усверкунов вдруг вошли в моду светящиеся украшения, и они желают получать от нас люминофоры и фосфор; кремнийорганические жители Спики, температура тела которых 500 градусов Цельсия, заказывают большую партию асбоцериевых костюмов для своих туристов, желающих посетить Землю; из Магеллановых Облаков уже третий раз напоминают, что давно отправленные им картины импрессионистов XXII века до сих пор не прибыли, и требуют возмещения убытков; жители планет Большого Пса, готовящиеся к празднованию 333-летия своей федерации (это по их счету, потому что по нашему получается 382 /32 года), сообщают о своем желании получить к празднику 8 миллиардов трепангов — самого лакомого для них блюда, а жители Малого Пса предлагают за ту же партию вдвое большую цену лишь потому, что соседи не пригласили их на праздник; правительство Водолея требует передать всех трепангов ему, так как из них будет приготовляться сыворотка против охватившей созвездие эпидемии звездного гриппа, а Зоологический совет Восточного полушария требует немедленно запретить добычу трепангов, дабы спасти их от полного уничтожения… И так день за днем, месяц за месяцем… Бесконечное разнообразие товаров, и за каждый чем-то надо платить.

Это был самый главный вопрос: чем? Когда-то на Земле люди сговорились, что эквивалентом стоимости всех товаров будет золото — металл для тех времен довольно редкий. Но никто не знал, что будет служить валютой сейчас.

Ни металлические, ни бумажные деньги для этой цели не годились. Техника молекулярного копирования была хорошо развита почти на всех обитаемых планетах, и воспроизвести любые денежные знаки практически в неограниченном количестве не составляло никакой проблемы. И хотя не было оснований подозревать кого-либо в подобных замыслах, сама мысль о возможности бесконтрольного производства валюты служила непреодолимой преградой на пути использования любых денег. Очень быстро отпали все предложения воспользоваться для межпланетных расчетов валютой какой-либо из планет. Вряд ли вам понравится, если за партию гравигенераторов на антидейтериевой плазме двенадцатой степени чистоты, которые вы, отложив все дела, срочно изготовили для Канопуса, вам предложат килограмм сушеных кузнечиков, которые там ценятся необычайно высоко.

Межпланетные валюты были весьма разнообразны. Я не буду говорить про драгоценные камни или раковины — это еще куда ни шло. Но вы слышали когда-нибудь, чтобы за покупки расплачивались слезой синего крокодила Киу, как на звезде Регул, или следом Божественной Курицы, которой поклоняются на Беге, улыбками, как в созвездии Девы, или запахом счастья (валютой служит, конечно, не сам запах, а какой-то вонючий волосок от очень редкой волосатой блохи, которая водится на северном полюсе Полярной звезды)? Были и еще более странные валюты. Например, в Цефее покупатель обязан был откусить продавцу нос или уши. Мне говорили, что эта процедура для цефеян гораздо приятней, чем для мужчины поцелуй самой красивой девушки Земли. Ну, а откушенные органы отрастали очень быстро, так что застоя в торговле не было…

Одно время, очень давно, на нашей планете существовала система безналичного расчета между государствам» с помощью переводного рубля. В масштабах одной планеты при регулярном товарообороте она была хороша. Ты продавал товар и знал, что через месяц или год, когда ты сам купишь что-нибудь у своего покупателя, вы будете квиты. Но потребности межзвездного рынка, как правило, не повторялись. И никого не устраивало за свои вполне реальные товары получить уверения, что, мол, за нами не пропадет. Все жаждали натурального обмена по древней формуле «ты — мне, я тебе», причем чтобы «мне» было сегодня, а не через 333 года и чтобы оценка производилась по моей шкале ценностей. Увы, над созданием такой шкалы напрасно бились лучшие умы Галактики…

В Торгсине существовал юридический отдел. Его заботой была выработка уставов и определение прав и обязанностей участников межпланетной торговли. Возглавлял этот отдел мой старинный друг Гамлет Рафаэль Витковский. С его легкой руки и пошли все мои неприятности.

Работы в юридическом отделе было мало. Вначале, когда Торгсин только создавался, энтузиасты предложили кучу наиглупейших проектов, где было все: верительные грамоты, торгпредства, банкеты, приемы, речи, протокол, нормы представительства и прочая ерунда. Рафаэль и его ребята быстро вышвырнули все эти проекты в корзину и выработали свой, который всех устроил. Я тогда с головой ушел в изучение галактических валют и поэтому до сих пор толком не знаю, как это им удалось. Помню только, как Рафаэль жаловался мне, что делать им стало совершенно нечего и его парни вскоре взвоют от безделья. Я посоветовал ему разослать их в командировки, например на Конскую Голову. «Это мысль, — сказал Рафаэль. — Светлая у тебя голова, мой друг…»

С этого все и началось. Ребята его разъехались, с текучкой Рафаэль справлялся запросто. Все шло хорошо, но тут появилась Леона.