— Ущелье Эрвис… эта сторона… вся… скармер. — Он встряхнул всеми шестью руками, будто охватывая ими округу. — Ущелье Эрвис… та сторона… омало.

— Боже мой, — пробормотал Толмасов, боясь признаться самому себе, что он понял минервитянина правильно. — Валера, кажется, я все понял. Он пытается сказать нам, что к востоку от каньона находится другая страна, а омало — это, видимо, населяющее ее враждебное племя. Так что нам следует десять раз подумать, прежде чем вооружать здешний народец.

— Я полагаю, Сергей Константинович, что вы должны проконсультироваться с Москвой, — сказал Брюсов.

Полковник поморщился. Брюсов готов был «консультироваться» с Москвой по любому поводу, вплоть до того, какую пару носков ему следует надевать утром.

— Боюсь, вы правы, — ответил Толмасов, неохотно кивнув. — Американцы-то скорее всего контактируют как раз с этими самыми омало. Представляю реакцию Кремля на наш военный конфликт с ними, пусть даже и вынужденный. Наши и так уже едва не вляпались в ядерную заваруху в Ливане.

— Надо как можно тщательнее подойти к изучению местной ситуации, — заметил Брюсов.

— Само собой.

— Будем уведомлять «Афину»?

— Пусть об этом тоже позаботится Москва. Правда, будь моя воля, я бы пока не стал.

* * *

Реатур привел в порядок Палату Почкований. Он всегда тяготился этой работой — неприятной и мрачной; потому и не поручал ее самкам. И еще потому, что они, в силу своей природы, просто-напросто не выполнили бы ее должным образом. Хозяин владения вынес труп Байал в большой зал, надеясь, что самки, почувствовав приближение ночи, уже разошлись по своим маленьким комнаткам и легли спать. Но он ошибся. Нумар и Ламра с визгом носились друг за другом, изредка сталкиваясь и падая. Заметив хозяина владения с его ношей, они притихли и подошли к нему.

— Это Байал, — сказала Нумар.

— Как грустно, — отозвалась Ламра без особой скорби, словно сожалея о разбитом горшке или о мертвом животном. Слишком юная, она не осознавала, что судьба Байал уготована и ей. Будто лишний раз подтверждая свою наивность, она обратилась к Реатуру: — Потрогай меня. Наверное, я скоро буду почковаться.

Пробежав пальцами по ее телу, он нащупал маленькие, пока еще едва заметные выпуклости и как можно нежнее ответил:

— Я тоже так думаю, Ламра.

— Хорошо! — воскликнула Ламра.

«Нет, — с грустью подумал Реатур, — она не понимает, что почкование убьет ее, лишит жизни». Печаль навалилась на Реатура тяжким грузом. Ни к одной из своих самок — ни в прошлом, ни в настоящем — не питал он такой любви, как к Ламре. Было в ней что-то свое, отличавшее ее от остальных. Что именно? Реатур так и не понял этого, но знал, что будет скучать по Ламре, когда она выполнит свое предназначение и уйдет во мрак. «Может, к тому времени в земли омало забредет странствующий менестрель, и я попрошу его за хорошую плату сложить памятную песнь в честь усопшей», — с надеждой подумал он.

Пока Реатур предавался грустным размышлениям, заскучавшая Нумар что есть силы толкнула Ламру тремя руками и вприпрыжку пустилась наутек. Издав пронзительный крик, настолько громкий, что наверняка разбудила половину спящих самок, Ламра бросилась ей вдогонку.

Реатур с телом Байал на руках вышел из зала и запер за собою дверь. Он уже почти дотащил труп до полей, когда встретил Энофа, возвращавшегося в замок от летающего дома человеков. «Наверняка опять замучили расспросами», — предположил Реатур. Если бы не отменная вежливость, с которой человеки задавали свои бесчисленные «зачем» и «почему», хозяин владения давно бы заподозрил в них скармерских шпионов.

Эноф вгляделся в темноту и, различив, ЧТО тащит Реатур, спросил:

— Не желаешь ли ты, чтобы я выполнил эту работу вместо тебя, отец клана?

— А? Нет, спасибо, Эноф. Слишком мало получают самки от жизни, и поэтому я стараюсь дать им все, что могу, и оказать им скромные почести хотя бы после смерти.

Эноф сжал и разжал пальцы одной из рук в знак согласия.

— Ты прав, отец клана. В моем жилище только две самки, и я обращаюсь с ними так хорошо, как только могу. Себе же на пользу — если не держишь их за животных, они веселы и довольны; тогда общаться с ними приятно.

— Полностью согласен с тобой, — сказал Реатур.

— Как себя чувствуют отпочковавшиеся? — поинтересовался Эноф.

— Самец довольно большой и выглядит крепышом. Самочки тоже вроде бы здоровенькие, — Реатур выпустил воздух из дыхательных пор. — Впрочем, время покажет.

Эноф понял, что имел в виду хозяин владения.

Многие отпочковавшиеся умирали очень рано. Если самцу удавалось прожить пять лет, он мог рассчитывать на долгую жизнь. Что касается самок, то добрая половина из них вообще не доживала до возраста почкования. А те, которые доживали… Тех ждала судьба Байал, независимо от того, насколько сильны и здоровы они были.

— И сколько теперь у тебя самцов? — спросил Эноф.

Реатуру пришлось считать на пальцах, но, даже закончив подсчет, он ответил не слишком уверенно:

— Ну, если учитывать последнего, думаю, мне не хватает еще троих, чтобы было четырежды по восемнадцать.

— Неплохо, — с оттенком зависти произнес Эноф, затем почтительно расширился. — Прошу прощения, отец клана, что задержал тебя и отвлек от того, что ты собирался сделать, — проговорил он и двинулся в сторону замка.

Реатур и не думал сердиться на Энофа за то, что тот отвлек его от скорбного дела, к которому он никогда не относился с энтузиазмом. Хозяин владения притащил труп Байал на тот участок поля, где летающий дом человеков опалил посевы. Он знал, что большую часть загубленных растений пожрут животные-падальщики, но то, что останется, сгниет и удобрит почву.

Бродячие торговцы и путешественники рассказывали, что где-то далеко на юге проживает народ, который — летом, по крайней мере — закапывает своих усопших в землю. Там подобный обычай оправдывал себя, поскольку земля размораживалась вглубь почти на рост взрослого самца и оставалась мягкой чуть ли не полгода. Во владениях Реатура и его соседей такой труд с устройством похорон просто не стоил бы затраченных усилий.

Положив труп на пашню, Реатур пробормотал молитву и попросил богов даровать Байал в ином мире ту долгую жизнь, которой ей не довелось насладиться здесь. Добавив к этому краткую просьбу о здоровье отпочковавшихся, хозяин владения расширился в знак последней дани уважения к их матери.

Спустя несколько секунд два его глаза ослепила яркая вспышка темно-лилового цвета. Реатур едва не выпрыгнул из своей кожи. Сияющие разноцветные круги поплыли перед глазами, даже после того, как Реатур закрыл их — будто в ясный день он взглянул прямо на солнце.

Не сразу сообразив, что к чему, хозяин владения повернул в направлении вспышки еще один глазной стебель и увидел человека, направлявшего на него какой-то предмет.

— Следовало бы сразу догадаться, — пробормотал Реатур, и тут новая вспышка на время вывела из строя и третий его глаз.

— Хватит! — возопил он.

— Что?

Это и в самом деле был человек с голосом, как у самца. Как у молодого самца. Цветные круги перед теми двумя глазами, которые вспышка ослепила сначала, начали блекнуть, и Реатур решился глаза открыть. Они видели! «Стало быть, я не останусь полуслепым навечно. Таким, как человек… » — подумал Реатур и, ненадолго позабыв о собственном гневе, даже посочувствовал пришельцам.

— Что за вещь? — спросил он, подходя к человеку и указывая на предмет в его руке. Ему пришлось повторить свой вопрос еще несколько раз, прежде чем человек неуверенно спросил:

— Реатур?

— Кто же еще? — пробурчал хозяин владения и вдруг впервые за все время общения с пришельцами задался вопросом: а что если человекам внешность омало кажется столь же необычной, как и их облик — его, Реатура, соплеменникам? — Что это за вещь? — спросил он снова.

Самец по имени Сара — а это был именно он — наконец-то понял вопрос.

— Фотокамера с мощной вспышкой. Делатель картинок, только с солнцем, — добавил он на языке омало.

— А-а… — ответил Реатур. Он понятия не имел, каким образом работают человеческие приспособления для делания картинок, но результатами этой работы восхищался. Некоторые штуковины выплевывали картинки сразу — они получались такими же изумительно подробными и точными, как и та, первая, с изображением Странной Вещи, показанная ему человеками в день, когда их летающий дом упал с небес. Реатур уже имел картинку самого себя и еще две — Терната и замка; человеки, к вящему удивлению хозяина владения, даже не запросили за них никакой платы.

— Почему такой большой свет? — спросил он.

Сара объяснял долго, стараясь изо всех сил, надо отдать ему должное. Реатур почти ничего не понял. Во-первых, Саре явно не хватало слов. Во-вторых, хозяин владения подозревал, что некоторые понятия человеков столь же странны, как и они сами, а потому объяснить их на чужом языке нелегко. Единственное, что он разобрал, — это то, что устройству для делания картин требовалось много света, чтобы видеть.

Сара положил делатель картинок в один из карманов своей внешней шкуры. До Реатура лишь недавно дошло, что эта самая шкура не являлась неотъемлемой частью пришельцев; он догадывался даже, что время от времени они ее снимают.

Из другого кармана Сара вынул еще один предмет. Реатур услышал тихий щелчок, после чего из предмета хлынул свет — не одиночная ослепляющая вспышка, но ровный и менее яркий луч, не такой страшный для глаз.

Сноп света, тактично направленный Сарой к ногам Реатура, выхватил из мрака тело Байал.

— Самка после почкования? — спросил Сара.

— Конечно, — сердито ответил он; человеки имели дурацкую привычку спрашивать об очевидном.

— Я посмотреть на самка поближе? — Ему пришлось прибегнуть к помощи жестов и несколько раз повторить свою просьбу, прежде чем Реатур понял ее смысл. Хозяин владения заколебался. Он самолично убрал Палату Почкований после смерти Бай-ал, поскольку не желал, чтобы другие самцы прикасались к ЕГО самке, пусть даже и мертвой. Но с другой стороны, он ведь позволил человекам заходить в покои самок, поскольку пришельцы настолько необычны по своему строению и всему прочему, что вряд ли вознамерятся внедрить свои почки в его самок. Кроме того, бедняжка Байал больше никогда не будет почковаться, это уж точно.

— Смотри, если желаешь, — ответил наконец Реатур и спустя секунду внятно гаркнул: — Да! — С человеками следует изъясняться как можно проще.

Хозяин владения зашагал к замку, не спуская одного глаза с Сары, согнувшегося над трупом Байал. Эта странная поза, свойственная исключительно человекам, по-прежнему поражала его своей нелепостью. Расширяться пришельцы не умели.

И снова Реатур посочувствовал человекам. Что это за жизнь, со столь несовершенными телами?

* * *

Молодой самец бросил фонарик к ногам Фралька, хотя сначала явно намеревался бросить его не к ногам, а именно на одну из ног старшего из старших.

— В чем дело, Маунтенк? — спросил Фральк удивленно и сердито. Прямой наследник хозяина владения, он редко сталкивался с такой грубостью по отношению к себе.

Но Маунтенк был рассержен не меньше.

— Эта паршивая штуковина сдохла, Фральк, — мрачно заявил он. — Она больше не загорается, и я хочу, чтобы ты вернул мне восемнадцать каменных ножей, которые я тебе уплатил за нее.

— Как долго она протянула, Маунтенк?

— Всего четыре ночи, — резко ответил самец. — Я заставлял ее делать свет только в темное время, чтобы видеть работу, которую я делал, а сейчас смотри, — он щелкнул маленьким переключателем, — издохла. Я хочу мои ножи обратно.

— Прежде позволь мне посмотреть. Может, я смогу оживить ее, — сказал Фральк. Ножи Маунтенка он обменял, сам уже не помня, на что, но заработал на них неплохо.

Маунтенк взглянул на него сразу тремя пылающими глазами.

— Ну что ж, сделай милость.

— Хорошо, подожди меня здесь, — ответил Фральк спокойно. На самом деле он ужасно нервничал. Еще бы! Маунтенк был далеко не единственным, кому старший из старших успел выгодно продать лампы. Если все проданные самцам «делатели света» начнут умирать… Фральку не хотелось думать, ЧТО может тогда случиться с ним. Поэтому он поспешил к палатке чужаков, дабы показать им умершую лампу и спросить, можно ли ее оживить.

Около палатки стояла штуковина — Фральк про себя называл ее наземной лодкой, — которую чужаки использовали для путешествий по окрестностям. Он не раз видел, как она катится по земле на четырех круглых приспособлениях, заменяющих лыжи. Первый раз увидев наземную лодку, старший из старших вспомнил, как летающая лодка чуть не упала на него сверху, и решил, что чужаки, должно быть, заядлые путешественники, причем весьма и весьма опытные. Он еще задумался тогда, почему никто и никогда не видел их прежде. Может, они действительно прибыли с Двойной Звезды?

Памятуя о странном обычае чужаков, Фральк остановился возле палатки, а не вошел в нее сразу.

— Привет! — крикнул он и добавил на чужацком языке: — Здрасьте!

Никакого ответа. Он громко поздоровался еще раз. Снова тишина. Может, они отправились пешком прогуляться по городу Хогрэма? Нет, только не сегодня! Сегодня они действительно нужны ему.

Фральк повторил приветствие в третий раз — и на своем языке, и на человечьем. Наконец вход в палатку открылся. Фральк почувствовал такое облегчение, что почти не обратил внимания на поток спертого теплого воздуха, хлынувшего изнутри. Из палатки, поправляя на себе внешнюю кожу, выглянул чужак.

— Бр-р-р, — произнес он слово, абсолютно ничего не говорящее Фральку.

Мгновение спустя рядом с первым появился второй чужак, суетливо расправляющий внешнюю кожу. Суетливо и слишком долго, как показалось Фральку. «Конечно, имея всего две руки, будешь неуклюжим», — саркастически подумал он.

— Фральк? — спросил тот, что вылез вторым, единственный самец с более или менее нормальным голосом, по высоте напоминающим Фральку его собственный. Именно благодаря ему старший из старших довольно легко запомнил имя этого пришельца.

— Да, Катерина Федоровна, — Фральк постарался выговорить имя как можно тщательнее; человеческие слова давались ему нелегко. Он уже усвоил, что вторая часть человечьего имени означает память об отце того или иного чужака. На фоне прочих странностей пришельцев этот обычай казался ему вполне разумным. «Ну ладно, ближе к делу», — подумал Фральк и спросил: — Валерий Александрович здесь?

Самец по имени Катерина поворочал головой из стороны в сторону — жест до смешного нелепый, означающий «нет».

— Шота, я — здесь, — сказал Катерина. — Валерий, Сергей… — чужак запнулся, подыскивая нужное слово, — уходить.

— Уходить, смотреть, делать картинки, — подтвердил Шота.

— Да, — сказал Фральк на языке чужаков, показывая, что он их понял.

Шота что-то проговорил, но так быстро и сложно, что Фральк не смог уловить смысл. При общении с этим чужаком старший из старших всегда слегка нервничал, то ли памятуя о той первой встрече, когда он, как трусливый омало, испугался делателя картинок, то ли из-за того, что Шота частенько издавал неприятные лающие звуки, служившие пришельцам эквивалентом смеха.

Он и сейчас лаял, поглаживая участок тела Катерины пониже передней части головы, между руками. Катерина сбросил с себя чужую руку; его внутренняя кожа, обычно розовая, приобрела густо-красный оттенок. Изменение цвета и явно враждебный жест заставили Фралька предположить, что Катерина и Шота ссорятся.

Но тут Шота произнес еще одну фразу, после которой залаяли оба чужака. Катерина повернул свою голову к Фральку — так один скармер повернул бы глазной стебель к другому, желая обратиться к нему.

— Ты… э… что хотеть? — спросил Катерина.

Фральк показал делатель света и несколько раз щелкнул маленькой штучкой на нем.

— Нет света, — сказал он. — Наверное, умерла. Ты можешь оживить ее, чтобы она снова делала свет?

— Дай мне, — сказал Шота, и Фральк сунул лампу ему в руку, на которой заметил два лишних пальца. Это, по его мнению, не компенсировало недостатка рук.

Шота встряхнул делатель света. Фральк делал то же самое, когда пытался заставить его работать.

— Нет, — сказал Шота, обнажая белые жвалы во рту. — Не мертва и не…

— Не сломана? — догадался Фральк. — Если не сломана, то почему она остается темной?

Шота сказал что-то Катерине, а затем перевернул лампу таким образом, что загорающаяся ее часть оказалась внизу. Он крутанул лампу в руках, и она, к удивлению Фралька, распалась на две части.

Фральк вытянул глазной стебель, чтобы получше видеть, что делает Шота. Чужак, похоже, пытался извлечь внутренности лампы, но у него это плохо получалось. Что-то пробормотав, он положил лампу на землю и стянул со своих рук внешнюю кожу.

— Бр-р-р, — повторил он загадочное слово, поднял лампу и быстро вынул из нее два цилиндрика. Фральк заметил, что под внешней кожей на пальцах пришельца имелись когти, правда, очень маленькие и тупые.

Катерина исчез в глубине палатки и, вернувшись, передал Шоте пару цилиндриков, идентичных тем, которые были вынуты из лампы.

Шота вложил в нее новые цилиндрики, натянул на руки внешнюю кожу и соединил две части лампы в одно целое. Затем он щелкнул маленькой штучкой, и лампа загорелась. Шота подал ее Фральку.

— Спасибо, — поблагодарил старший из старших. Теперь конфликт с Маунтенком был улажен.

Шота поднял валявшиеся на земле цилиндрики.