Помоги проекту - поделись книгой:
– Да, здесь! – подхватила Соня, и ее глаза заблестели сильнее. У нее были удивительные темно-зеленые глаза – Нина, как-то встретившаяся с Соней, нашла их мрачными, совсем неподходящими для юной девушки, но Митя был категорически не согласен с сестрой. В глазах Сони заключалась тайна – такая, которую за всю жизнь не разгадать. Собственно, и разгадать ее невозможно, да и не нужно – достаточно удивления и восхищения, которые эта тайна вызывает.
Издалека донесся паровозный гудок. Мисс Вернель, вздрогнув, сказала что-то по-английски. Соня быстро ответила ей, потом повернулась к Мите:
– Пора… Передавайте привет вашей сестре и вашему другу, Максу.
Мисс Вернель снова что-то сказала по-английски.
– Мисс Вернель тоже передает привет Максу.
– Да-да, конечно…
Митя, находясь в крайнем смятении и растерянности, проводил Соню с гувернанткой до поезда, помог им сесть в вагон.
Так худо ему еще никогда не было – словно хирургическим ножом без всякого наркоза отрезали большой кусок от души. И, что самое обидное, только сейчас Мите стало понятно, что для него значит эта девушка.
Соня, сидя уже в купе, за толстым мутным стеклом, растерянно улыбнулась.
– Прощайте, Соня, – сказал он, зная, что девушка его не слышит. Потом, повинуясь какому-то внезапному порыву, прижался пальцами к вагонному стеклу, к которому с другой стороны была прислонена ее ладонь.
Раздался гудок, и поезд, тяжело громыхнув, сдвинулся с места. Несколько мгновений Митя шел, не отрывая руки от окна.
Потом постепенно поезд набрал скорость и быстро помчался вперед.
Митя остался на месте, смотря ему вслед – он был в таком состоянии, что не слышал, как за оградой надрывается оркестр.
«Мне все равно, что будет, – неожиданно пришла мысль. – Мне все равно… Что бы ни говорили люди, каких ужасов ни пророчили – я не отступлюсь. И пусть папаша ее хоть трижды богат и знаменит – тоже плевать. Она мне нужна, только она одна, и даже если придется умереть ради этого, я умру. И даже если я буду счастлив всего один лишь день…»
Он вернулся на дачу к сестре.
– Митя, что случилось? – встревожилась Нина. – На тебе лица нет…
– Ничего. Все в порядке. Макс!
– Что?
– Рита Вернель передает тебе привет.
Личико – бледное, словно светящееся изнутри, на скулах – нежнейший матовый румянец, прозрачные глаза – словно живые, темные мягкие кудри…
Ева пыталась сделать своего «Принца» смешным, но тот против ее воли выходил печально-прекрасным. Была, конечно, некая ирония в уголках его губ и издевка – в чрезмерной длине ресниц и чуть вывернутых ноздрях, но не более. Даже наоборот, таким он выглядел еще прекраснее, еще живее.
Тщетно Ева пыталась исправить свои ошибки, но потом плюнула на все (сколько можно возиться с одной куклой! Слишком много чести для Ярика!) и принялась кроить костюм. Работа подходила к завершающей стадии.
Так они и жили с Михайловским – тот в одной из комнат работал над своим романом, а она в другой – творила кукол.
Хозяйством, как и в бытность Михайловского холостяком, занималась все та же почтенная пожилая тетенька из ближайшей деревни, которой не хватало ее учительской пенсии.
В один из осенних скучных дней, когда бабье лето уже закончилось, а до настоящих холодов было еще далеко, в пересменке нудных, затяжных дождей пришел к ним Толя Прахов. В последнее время он заглядывал к Михайловским часто, словно его магнитом туда тянуло.
– Добрый день, Ева… Все работаешь? – Он оставил мокрый зонтик у дверей, снял с себя болоньевый плащ.
– Здравствуй, Толик… Да, как видишь!
– У меня есть несколько антикварных кукол, середина девятнадцатого века. А также расходятся очень хорошо, между прочим. Моя лавка в одном из переулков Арбата – ты, Ева, как-нибудь загляни туда. Это интересно.
– Ладно, Толик… – Ева на широком столе усердно кромсала черный атлас на отделку костюма «Принца».
Ее новый родственник сел в плетеное кресло у окна, сложил на коленях руки. «Какой-то у Даньки странный братец… – покосилась Ева на гостя. – Вроде не старый, а выглядит как старик – почти ровесником своей матери, Веры Ивановны! Сколько же ему лет?.. А, Даниил говорил – на год его младше… Значит, Толику всего тридцать восемь!»
– Как тебе семейная жизнь? Не ругаетесь?
– Бывает… – засмеялась она, одним движением сбрасывая на пол обрезки ткани, и принялась строчить на швейной машинке. – И всегда – из-за какой-нибудь ерунды! Но ничего, потом очень быстро миримся.
– Да, медовый месяц… – кисло улыбнулся Прахов и пригладил ладонью торчащие над залысинами волосы. – Я бы на месте Даниила не стал на тебя обижаться.
– Да он и не обижается!
Ева вывернула ткань на лицевую сторону, сколола детали булавками – все быстро, стремительно, почти неуловимо! – принялась строчить лацканы.
– Боже, да это курточка… – поразился Прахов.
– Не курточка, а фрак. Должен же мой «Принц» быть во что-то одет!
– Твой принц… – с улыбкой повторил тот. – Ты сама как принцесса. У меня есть одна дивная гравюра восемнадцатого века. Неизвестный художник – но техника исполнения, игра красок! Девушка на тебя очень похожа. Я тебе подарю.
– Господи, Толик, ты и так нам много всего на свадьбу подарил! – отмахнулась Ева.
– Есть женщины, для которых ничего не жалко.
– Ты обо мне? Спасибо! Но лучше б ты женился и своей жене делал подарки… – Ева на правах родственницы позволяла себе быть бесцеремонной. – Ты был когда-нибудь женат?
– Нет.
– Бедняжка! – усмехнулась Ева. – Слушай, а как тебе Ива? Она, кстати, обещала сегодня ко мне зайти…
– Ива? А что – Ива?..
– Тоже одинокая. Очень порядочная. Не уродина. Что тебе еще надо?
– Мне надо очень много, – задумчиво произнес Прахов, медленно скользя по Еве взглядом. – Мне не нужна, как ты выражаешься, «не уродина». Это вроде как – «ни рыба ни мясо». Мне нужна красавица. От которой бы голова кружилась… И в которой был бы огонь. Вот ты – огонь. Кто ты по гороскопу?
– Толя, я в эту чепуху не верю. Ты мужик, и ты тем более не должен верить в гороскопы! – категорично заявила Ева.
– Тук-тук, все дома?.. – В дверь осторожно просунулась Ивина голова. – Меня Валентина Кирилловна впустила.
Валентиной Кирилловной звали экономку Михайловских.
– Ива, заходи! Мы тут как раз тебя обсуждаем… – засмеялась Ева.
– Меня? – Огромные Ивины глаза стали испуганными, растерянными. Она скользнула в комнату. – Можно, я пальто не буду снимать? Все время мерзну…
– Да ради бога!
Ива, как всегда, была безобразно одета – в бесформенное серое пальто со стоячим воротником, в котором ее и так не слишком длинная шея совершенно терялась, темно-зеленое шерстяное платье неправильной длины – оно должно было быть или короче, или радикально до пят, плотные колготы белесо-бежевого цвета. Ева вздохнула – ей уже в который раз захотелось собственноручно переодеть Иву. Ну должен же быть у человека хоть какой-то вкус! А эта допотопная, чрезмерно «правильная» стрижка…
– Так о чем вы говорили? – неловко улыбаясь, переспросила Ива.
– Я сватала тебя за Толю.
Ива дернулась, часто заморгала.
– А что такого? – Ева защелкала ножницами, отрезая лишнее от костюма. – По-моему, вы подходите друг другу!
В комнату вошел Михайловский.
– Ой, Даня! Мы не слишком тут шумим?
– Нет, все в порядке. – Он пожал руку брату.
– Что, Даниил Петрович, все пишешь? О Колчаке?
– Ага. Как раз описываю Сибирь того времени.
Ива заерзала, не отрывая от Михайловского глаз.
– У моей мамы подружка – жена Мигунова, губернатора Байкальского края. То есть как подружка – они общались, когда папа еще был жив, во время его работы в министерстве… – сказала она.
– Твоя мама знакома с женой губернатора? – с интересом спросил Михайловский. – Ну да, ведь у тебя такая бойкая мама…
– Я тут недавно по телевизору репортаж смотрел – так очень ругают этого Мигунова. Дескать, совсем развалил Сибирь… – лениво заметил Прахов.
– Сергей Евграфович Мигунов работал в Москве, в папином министерстве – тогда Мигунов еще совсем молодым был. Вроде бы неплохой человек, – недовольно возразила Ива Прахову.
– И охота вам о политике говорить! – закричала Ева. – Расскажи лучше, Даня, что-нибудь интересное… Ведь есть в Сибири что-то более интересное, чем тамошний губернатор!
– В Сибири есть шаманы, – лениво сказал Прахов. – Я старый фильм недавно смотрел…
– Даня, расскажи о шаманах! – тут же попросила Ева.
– Вы в курсе, что шаманом может быть как мужчина, так и женщина? Обычно это ремесло передается по наследству: в роду у каждого уважающего себя шамана обычно по восемь, десять предков, которые занимались именно этим. – Михайловский сел на стол, машинально стал наверчивать на палец шелковую тесьму. – И что такое это их так называемое камлание?..
– Колдовство? – неуверенно спросила Ива.
– Можно и так сказать… Вообще, камлание – это священный ритуал, путешествие шамана в мир духов. При этом обычно используют священные зеркала, бубны, специальные жезлы… Могут использовать комузы или варганы. Специальный костюм – строго обязательно. Камлают в любое время суток, но самым предпочтительным временем является ночь. Есть старинная песня, которая в переводе звучит следующим образом: «Шаман, которому суждено шаманить, тот ведет камлание черной ночью!»
– А для чего оно нужно, это самое камлание? – фыркнула Ева.
– Больного вылечить надо? Надо. С душами предков надо посоветоваться? Еще как! Словом, дел невпроворот… Все наиболее важные обряды происходили в форме камланий, которые проводились по установленным общим канонам. Шаманы умело использовали изображения духов и богов, игру света и тени, благовония, пение… Они создавали систему эмоционально насыщенных ритуальных действий, которые оказывали огромное влияние на психику человека. Камлание – не простой религиозный акт, а целый комплекс театрализованных культовых действий, объединяющих в себе слово, гипноз, пение, иллюзион, изобразительное искусство, сакральные ароматы, музыку! И как фон – красота окружающей природы…
– Ты видел все это? – завороженно спросила Ева.
– Нет. Я же говорил – я знаю только теорию. Так вот… Самым сложным ритуалом считаются похороны, – продолжил Даниил. – У северных народов, например, у ненцев, смерть – это не полное отрицание жизни, а переход из одной формы бытия в другую. Сама по себе смерть им не внушает страха, но неприемлема даже мысль о том, что душа умершего, лишенного похоронного обряда, не найдет покоя в загробном мире. Камлание проводилось в ночь после похорон и состояло из нескольких этапов: сначала шаман разговаривал с умершим, узнавал причину смерти и выяснял, не унес ли с собой покойный душу живого человека. Затем наступали собственно проводы души. Ненцы верили, что добродетельные люди находят в потустороннем мире своих знакомых, друзей и родственников и, вообще,
– Да уж! – усмехнулся Прахов. – Ты, Даниил Петрович, здоров рассказывать сказки!
– А что, Даня, больного они, эти шаманы, действительно могут вылечить? – с любопытством спросила Ева. Она забыла обо всем на свете и теперь не отрывала от мужа глаз.
– Не знаю. Но происходит это следующим образом: шаман надевает свой наряд, берет бубен, вселяет в себя духов-помощников и отправляется на поиски души больного. Кстати говоря, костюм шамана является своего рода защитным панцирем, который оберегает его от враждебных духов… – продолжил Михайловский. – Шаман как бы вторгается в мир мертвых и ведет с ними битву, отбивая души живых. Его пляска – это путешествие в другой мир. При этом глаза шамана прикрыты специальной бахромой: глядеть ему в глаза опасно для смертных, его надо слушать и слушаться. Он может отдать любой запрет – либо перестать людям ходить на охоту, либо даже убить кого-нибудь!
– Дикие люди, – поежилась Ива.
– Да как сказать… А вы знаете, что у шаманов считается причиной возникновения болезни? – прищурился Михайловский.
– Что?
– С их точки зрения, есть две главных причины: первое – в человеческом организме находится нечто, чему там не место. Это нечто попало туда потому, что человек стал уязвим из-за страха, беспокойства, долгих переживаний… Нечто надо извлечь, само собой разумеется. И второе – в человеке отсутствует нечто, что должно там находиться, и тут уж вернуть потерянное – задача шамана. Болезнь может также возникнуть из-за одиночества, чувства собственной ненужности и отчуждения от других людей.
– Когда-то у меня был бубен, – вдруг вспомнил Толя Прахов. – Настоящий, шаманский – я его продал какому-то любителю этнографии. Других желающих почему-то не нашлось.
– Дикие люди… – снова повторила Ива с какой-то тоской – видимо, все еще под впечатлением рассказа Михайловского.
– Нет, Ива, они по-своему мудры. У тех же ненцев одна из главных традиций – священное почитание природы, – возразил Михайловский. – Ей нельзя наносить вред: например, ловить или убивать молодых птиц. Рубить молодые деревья у источников. Без нужды рвать растения и цветы. Бросать мусор и плевать в священные воды озер и рек. Нельзя громко кричать и сильно напиваться. Обидеть старого человека – такой же грех, как лишение живого существа жизни… Почитание огня. Кстати, огонь почитался всеми народами с древности – считалось, что тот обладает очистительной силой. Очищение огнем – обязательный ритуал, дабы гости не причинили хозяевам какого-либо зла. Из истории известен случай, когда монголы безжалостно казнили русских послов лишь за отказ пройти между двумя кострами перед ставкой хана…
– Я же говорю – дикие люди! – упрямо повторила Ива.
Зачем она все это делает – Ива не понимала. Наверное, особый род мазохизма. Ходила в этот дом, беседовала с Евой и Даниилом…
Странно было глядеть в его глаза и не находить в них никакого отзвука, никакого движения – она, Ива, была теперь для своего бывшего любовника пустым местом. Все досталось Еве – абсолютно все. Даже его фамилия, что почему-то особенно обидно. Уж могла бы эта Ева оставить себе девичью фамилию, не позорить имя Михайловского – своей бесцеремонностью, грубостью и глупостью!
Но, видно, такова судьба.
В этот свой приход Ева особо оригинальничать не стала – одарила Иву своим «фирменным» взглядом, который Ива без труда разгадала. Значил он: «Опять ты, милочка, черт знает во что оделась!»
«Почему Ева думает, что только ей одной известна истина, что только ей дано знать, как надо одеваться и как укладывать волосы?! – с бессильным раздражением подумала Ива. – Потрясающая самоуверенность! И как только Даниил ее еще терпит…»
Ива считала свои вещи образцом сдержанности и строгого вкуса. Она терпеть не могла то, что нравилось Еве, – все яркое, кричащее, блестящее, гламурное. Все эти бантики, розочки, рюши, этот нелепый, прихотливый крой в одежде… Тьфу.
А потом Ева совсем распоясалась – предложила им с Толей сойтись. Иву даже передернуло всю от подобной бестактности…
Пришел Даниил, стал рассказывать о шаманах. Но Ива слушала его вполуха, она все прокручивала в голове Евино предложение. Она – и Толик!
«Нет, Толик неплохой… Он мне даже нравится! Но зачем я ему? А он мне – зачем? Какая дикость!» – лихорадочно размышляла она и почему-то вспомнила о своей матери. Та никогда не рассуждала на подобные темы – если мужчина ей нравился, то ее уже ничто не могло остановить. Да и многие другие женщины, насколько об этом могла судить Ива со стороны, подобными рассуждениями себя не утруждали (и эта Ева в первую очередь). Они просто брали от жизни все, что могли, а высоконравственные рассуждения: имеет или не имеет смысла заводить роман с тем или иным мужчиной – их не волновали.
«Я и Толик… Какая дикость! Хотя… Он один, и я тоже. Почему бы нам не сойтись на какое-то время – до тех пор, пока Даниил не бросит Еву?.. Почему я, действительно, должна хранить верность Михайловскому – он-то этого делать не стал!»
Поделиться книгой: