Барышня из Такны

Мамочка. Потому что я ненавижу их! А почему? А за что? За тысячи и тысячи испачканных пеленок…

Агустин (гладит ее по голове). Всю жизнь ты ходила за чужими детьми, вот в результате и возненавидела.

Мамочка…за все их мокрые слюнявчики, за горшочки, за какашки, за разбитые коленки. За то, что они не дают взрослым спокойно пообедать, за то, что не умеют вести себя прилично, за все шкоды, шалости и проказы.

Амелия. Подумать только! Когда у Белисарио была оспа, она выставила меня из дому и ухаживала за ним сама.

Мамочка. За то, что они капризничают, все пачкают, бьют, ломают. И плачут.

Белисарио. Целый день ты мазала меня этой ненавистной черной мазью. Нашла коса на камень. Ты держала мне руки и рассказывала сказки, стараясь, чтобы я позабыл про зуд и не чесался. Но все равно это меня не спасло и красоты мне не прибавило.

Мамочка…за то, что все они эгоисты, никого, кроме себя, не любящие. Этакие султаны, требующие, чтобы все восхищались их глупостями, притязаниями и капризами. Вот за это я, как Ирод, истребила бы всех до единого!

Сесар. А помнишь, в Арекипе я позвал в гости одноклассников? Мамочка, ты приготовила чай на тридцать человек с печеньем и пирожными! Так что мне плохо верится, что ты ненавидишь детей.

Амелия отзывает Агустина в сторону. Белисарио с интересом следит за их разговором.

Амелия. Мне нужно поговорить с тобой.

Агустин. Да-да.

Амелия. Вот что… Я хочу тебе сказать, что больше не могу.

Сесар подходит поближе. Мамочка дремлет.

Сесар. Что стряслось?

Амелия. Не могу больше. Выдохлась, Придется нанять прислугу.

Агустин. Мы бы давно наняли, если б могли. Ведь был же уговор: мы помогаем Белисарио получить образование, стать на ноги, а ты берешь на себя заботы о стариках.

Амелия. Знаю! Но больше не могу. Здесь одной не справиться. Я с ними со всеми сама скоро с ума сойду. Они ведь совсем одряхлели. Папа ничего не помнит. Только от стола — и спрашивает, скоро ли обед. А если ему не угодишь, мама плачет.

Сесар. Тише, тише. Мамочка услышит.

Амелия. А и услышит, все равно не поймет. Мысли ее далеко. С ней еще хуже, Сесар. Я терпелива, я очень ее люблю, но всему же есть мера! Ведь она как ребенок. Целыми днями стирать ее замаранные штаны и рубахи — ведь это же кошмар какой-то! А обед готовить, а подметать, гладить, овощи чистить, посуду мыть. Все! Я отказываюсь!

Сесар (брату). И в самом деле, Агустин, им без помощницы не справиться.

Агустин. Прекрасно. Отчего бы не нанять прислугу? Наймем. Только платить будешь ты.

Сесар. Ирония твоя ни к чему. Ты ведь знаешь, в каких я сейчас обстоятельствах.

Агустин. Тогда нечего и заводить речь о прислуге! Известно ли тебе, во сколько обходится мне эта квартира? Или, может, неизвестно? Возьми-ка листок бумажки и карандашик да подсчитай. Аренда, свет, вода, охранная сигнализация… А врачи, а лекарства? А три тысячи Амелии? И прочая и прочая… Сколько выходит? Четырнадцать-пятнадцать тысяч солей в месяц. Сколько ты даешь, плача и стеная, как Иеремия? Две тысячи?

Входит бесплотный, как дух, Xоакин. Садится рядом с Мамочкой.

Сесар. И эти-то две тысячи я еле могу наскрести. Жалованья мне не хватает, я по уши в долгах, и ты это прекрасно знаешь. У меня четверо сыновей! В этом году младших пришлось отдать в муниципальную гимназию, где учатся негры и чоло…

Мамочка (открывая глаза). Чоло… Значит, это происходило там, в квартале Ла-Мар, в квартале негров и метисов… Они слышали, как поют пеоны, возвращаясь с работы.

Амелия. Твои три тысячи, Агустин, целиком уходят на оплату обучения Белисарио. Я нитки себе не могу купить! Я даже курить бросила, чтобы сократить расходы.

Белисарио (в зал, с преувеличенным негодованием). Поступить на службу? Это невозможно, мама! А кодексы? А уложения? Обычное право? Уголовное право? Частное право? Разве ты не хочешь, чтобы я стал знаменитым адвокатом? Ах, хочешь? В таком случае дай мне денег, надо купить книг… Не думал я, Белисарио, что ты можешь быть таким циником.

Агустин. Но ведь он может работать неполный день. Сотни студентов служат, не бросая университет. Я всегда помогал тебе и Белисарио, я не оставил вас после нелепой гибели твоего мужа. Но дела сейчас идут плохо, а Белисарио уже взрослый. Я могу подыскать ему место…

Сесар. Нет, Агустин, она права. Пусть окончит университет, а иначе повторится моя история. Я поступил на службу, забросил учение, и вот вам результат. Белисарио всегда был первым учеником. Он далеко пойдет, но только если у него будет диплом. В наше время…

Голос его не слышен. Говорит Мамочка.

Мамочка. Я сотни раз проезжала через этот поселок к морю. Негры, индейцы, чоло бежали за экипажем, просили милостыню, тянули руки, и дядюшка Менелао говорил: "Более, ну и ногти!" Меня эти люди пугали… Издалека все эти крытые соломой домики и песчаные улочки выглядели очень мило… Но вблизи Ла-Мар — нищий, грязный, зловонный… И там бегали такие злобные псы… Неужто Хоакин виделся с Карлотой там?

Xоакин. Там. В Ла-Маре. В час нашего свидания начинался закат.

Голоса братьев и Амелии снова становятся слышны.

Агустин. Разумеется, у каждого — свои резоны, свои обстоятельства. И я могу сказать: мне надоело жить на жалованье, ездить в автобусе… Я далее не могу позволить себе жениться, ибо с тех пор, как я пошел работать, половина моего жалованья уходит на помощь родителям, Амелии, племяннику. Мне надоело, что я не имею права посидеть в ресторане, уехать в отпуск! Мне надоело перелицовывать костюмы! А поскольку мне все это надоело, я тоже буду давать не больше двух тысяч — как и ты, братец. Сколько ты, столько и я. Что тогда станется со стариками и с будущим светилом юриспруденции?

Амелия. Напрасно ты насмехаешься, Агустин! Мой сын станет знаменитым адвокатом с тысячами клиентов и баснословными гонорарами! И покуда он не окончит курс, я ему работать не позволю! Он не будет недоучкой и неудачником!

Агустин. Вроде своего дяди, это ты хочешь сказать?

Мамочка. И каждый вечер, после развода караула, когда я ждала тебя и молилась по четкам, чтобы время проходило быстрее, ты отправлялся в Ла-Мар к этой женщине и шептал ей о своей любви?..

Xоакин. О моя милая, какие у тебя сильные и нежные руки. Погладь меня вот здесь, виски. Все утро я не слезал с седла и ужасно разгорячился. Освежи меня немножко. Вот так. Словно погрузил лицо в охапку свежих цветов.

Белисарио. О дядюшка, ты-то уж не заблуждался на мой счет.

Сесар. Перестаньте, перестаньте, не начинайте все сначала. Каждый день мы ссоримся из-за одного и того же. Надо все обсудить спокойно и здраво. Что-нибудь придумаем.

Амелия. Все уже придумано, Сесар. Раньше я возражала, а теперь готова согласиться.

Сесар. Понятно. Так-то лучше. (Смотрит на Мамочку.) Она уже одной ногой в могиле и перемены даже не заметит. Ты станешь больше времени уделять старикам, а им будет просторней. Да и Мамочке там будет лучше.

Хоакин осыпает страстными поцелуями руки Мамочки.

Xоакин. Но есть у тебя кое-что получше твоих рук, Карлота!

Мамочка (боязливо). Да? Что же тебе нравится в этой женщине больше всего?

Агустин. Что ж, превосходно! Отдадим Мамочку в приют для престарелых — и кончено дело! Конечно, это ведь проще всего! Но вы, наверно, думаете о частном пансионате «Сан-Исидро», где жила тетушка Августа? Не так ли? Да, там райское житье! Там все сияет чистотой, там сиделки опекают стариков, бдят над ними ночью и выводят в садик погулять. Там, кажется, и кино раз в неделю? А знаете ли вы, сколько вся эта благодать стоит?

Xоакин. Что? Шея. Дай-ка ее поцелую, вдохну аромат твоей кожи. Вот так. Теперь я хочу поцеловать тебя в ушко, пролезть кончиком языка в это теплое гнездышко и легонько укусить эту розовую мочку… Вот за это я тебя и люблю. Ты умеешь дарить мне наслаждение. Не то что эта кукла Эльвира, у которой в жилах не кровь, а розовая водица! Она считает, что любить — это значит вздыхать над слюнявыми стишками!

Агустин. Но в «Сан-Исидро» Мамочка не поедет! Дорога ей лежит в бесплатную муниципальную богадельню! Вы там, разумеется, никогда не бывали? Не бывали. А вот я дал себе труд посмотреть, что там творится. Я увидел, как там живут в грязи и в скученности полуголые старики, как их заживо жрут блохи. А спят на полу, на вонючих тюфяках. А помещается это заведение в Санто-Кристо, рядышком с кладбищем, так что единственное развлечение этих несчастных — наблюдать за похоронами! Так вы туда намереваетесь сплавить Мамочку?

Мамочка (чуть не плача). Нас ведь еще не обвенчали, Хоакин! Ты обязан относиться ко мне с должным уважением! Ведь все это роняет меня в твоих глазах! Ведь я все делала для того, чтобы тебе не пришлось стыдиться своей жены.

Сесар. А здесь она хорошо, по-твоему, живет? Ну-ка, принюхайся, Агуст! Не ты ли говорил, что стакана молока не можешь здесь выпить — сразу начинает мутить?! Я предлагаю богадельню не потому, что очерствел сердцем, а чтобы умерить твои же расходы. Я люблю Мамочку не меньше, чем ты.

Мамочка. И что же плохого в стихах? Время тогда было такое: все обожали стихи, зачитывались ими — и мужчины, и дамы. И неправда, что у Федерико Баррето — слюнявые стишки. Он — великий поэт! Когда он написал мне это четверостишие на веере, все барышни из Такны умерли от зависти.

Амелия. А я, ты полагаешь, вовсе уж бесчувственная? Я ее кормлю, пою, укладываю и поднимаю, вожусь с нею целый божий день… Это ты в расчет не принимаешь? Но ты, ты… прав. Мы не можем отправить ее в богадельню. Да и мама никогда не позволит.

Xоакин. Ах, какой парой мы бы с тобой были, Карлота! До слез обидно, что ты замужем… И что же я получу взамен? Этого ангелочка, эту ледышечку? Да разве сумеет она понять, какая огнедышащая лава кипит в моей груди? (Говорит на ухо Мамочке.) Сказать тебе, как я поступлю с Эльвирой, когда она станет моей женой? Сказать?

Мамочка (затыкая уши). Нет! Нет! Я не желаю слушать! Замолчи!

Сесар. Ладно. Считайте, что я ничего не говорил. Забудем про богадельню. Попробую помочь, придумать что-нибудь, а по вашей милости скоро буду чувствовать себя законченным негодяем.

Xоакин. Я сам раздену ее. Я сниму с нее покрывало, платье, нижние юбки и корсаж. Стяну чулки и туфли. И все это медленно, глядя, как она краснеет, теряет от смущения дар речи, не знает, что делать, куда глядеть. Девочка, потерявшая голову от страха и стыда, — это восхитительно.

Агустин. Да спустись же на землю, Сесар. Безумными прожектами делу не поможешь. Чем фантазировать, лучше бы давал на пятьдесят фунтов больше. Вот это была бы помощь.

Белисарио за своим столом зевает, движения его замедляются. Чувствуется, что работа наскучила ему.

Xоакин. И каждый кусочек обнажающегося тела, покрытый гусиной кожей от страха, я буду гладить, и воспламенять поцелуями, и вдыхать его аромат. Ты ревнуешь, Карлота? Ты, наверно, представляешь, как мои глаза, губы, пальцы движутся пядь за пядью, как она дрожит, закрыв глаза? Ты ревнуешь, Карлота? Я хочу, чтобы ты ревновала.

Мамочка. Я тебя не слышу. Я заткнула уши и освободилась от тебя. Сейчас я еще зажмурюсь. Как бы ты ни пытался оскорбить меня и унизить… Ах, проклятая моя голова! (Бьет себя по голове, куда проникли нескромные видения.)

Амелия. Тише, папа идет.

Входят Педро и Кармен. Сыновья целуются с отцом. Белисарио бросает ручку, подпирает голову ладонью.

Белисарио (зевая). Если сегодня не допишешь, мир не перевернется. Усни, Белисарио. Поспи, Белисарио.

Дедушка. Напрасно вы переполошились. Я прекрасно себя чувствую. Этот э-э, как его, этот… пират не причинил мне никакого вреда. Ну что ж, нет худа без добра: наконец-то вы к нам пожаловали. Уж которую неделю ни слуху ни духу.

Сесар. Как, папа? Мы же вчера провели вместе весь вечер!

Xоакин. А потом, когда она перестанет сопротивляться, когда все тело ее будет увлажнено моими бесчисленными поцелуями, я заставлю ее в свой черед раздеть меня. Как ты это делаешь, Карлота. Я научу ее повиноваться. Я выдрессирую ее, как мою лошадь: она будет послушна мне и не подпустит к себе чужого. А сам тем временем я буду думать о тебе. Это распалит меня. Я буду любить ее медленно и представлять, что в моих объятиях — ты, Карлота.

Мамочка. Нет! Нет! Уходи прочь! Вон отсюда! Я не позволю тебе даже во сне, даже когда стану твоей женой. Тетушка Амелия! Дядя Менелао! Карменсита! А-а-а!

Хоакин, улыбнувшись, исчезает. Все оборачиваются к Мамочке.

Бабушка. Что с тобой? Что ты все время кричишь как сумасшедшая?

Мамочка (задыхаясь от смущения). Мне приснилось, что мой жених пытался обнять меня и положить мне руку вот сюда. Эти чилийцы — такие бесстыдники! Даже во сне норовят сделать какую-нибудь гадость. Ох уж эти чилийцы!

Крестится. Белисарио засыпает, склонившись над рукописью. Ручка выскальзывает из его пальцев на пол. Слышен храп.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

При поднятии занавеса Кармен и Педро слушают воскресную мессу, передаваемую по радио. Амелия накрывает на стол. Белисарио — за своим столом. Зевает, трет глаза, перечитывает написанное. Потом, словно вспомнив что-то, вскакивает с места, потом снова опускается на стул, потом снова встает и, держась за его спинку, маленькими шажками, как древний старик, пересекает просцениум. Он явно подражает Мамочке.

Белисарио. Когда дедушку Педро ограбили, ты еще могла ходить, Мамочка? Да, таким вот манером: как ребенок, что толкает перед собой деревянную лошадку. Из комнаты в ванную, из ванной — в кресло, с кресла в столовую, из столовой — в комнату. Твой мир сильно уменьшился в размерах! (Задумчиво повторяет последнюю фразу, точно пробуя ее на вкус.) Твой мир, Мамочка, сильно уменьшился! Хорошо, Белисарио! (Подбегает к столу, пишет.) Ну конечно, ты еще таскала ноги в то время. Ты слегла, когда дедушка умер. "Она не осознала", — говорила Амелия. "Она не отдает себе отчет", — твердили дядья. Ты не понимала, что в этом доме, населенном призраками, появилась еще одна тень? Прекраснейшим образом понимала. (Торопливо записывает что-то.) Ты ведь очень любила дедушку, да? А насколько сильно? А как сильно ты его любила? А помнишь то письмо? А та порка? А нехорошая индеанка? Во всех сказках барышни из Такны непременно фигурировали некий кабальеро и индеанка. Какова же была подоплека этой таинственной, скандальной, непристойной истории? Очень хорошо, Белисарио! "Таинственной, скандальной, непристойной"! (Яростно пишет.)

Амелия. Обедать!

Она выключает радио. Старики садятся за стол. Мамочка с неимоверными усилиями встает с кресла и делает шаг вперед. Амелия бросается поддержать ее.

Ты что, хочешь себе ногу сломать? Без стула тебе ходить нельзя!

Мамочка. Я в церковь хочу. Помолиться. Сходить к мессе. Исповедаться. Надоело мне слушать службу по радио. Это совсем другое, хоть падре и говорит, что нет. Не нет, а да. Все время отвлекаешься. Какое уж тут благочестие.

Бабушка. Ты ведь со своим стульчиком целый год будешь добираться до церкви святой Фатимы. Садись-ка лучше к Педро на закорки, он тебя снесет. (Мужу.) Помнишь, как ты переносил нас через реку, когда мы отправились в Каману? Вот крику-то было! Помнишь?

Дедушка мрачно кивает.

Амелия. Папа, что с тобой? За целый день рта не раскрыл.

Бабушка. Только головой киваешь, как китайский болванчик. Ты неважно себя чувствуешь?

Дедушка. Да нет, все хорошо. Я просто хочу доесть, пока не остыл этот… как его… ну… Эта штука.

Амелия. Суп!

Бабушка. Что за манера все называть «штукой»! Забыл, как называется, — спроси! Разве ты сам не видишь? Это — суп!

Мамочка. Мерзость, а не суп.

Дедушка (с видимым усилием поддерживая разговор). Нет, отчего же? Очень вкусно. Может быть, соли чуточку недостает.

Белисарио. Все казалось ему вкусным, все называлось штукой, во всем недоставало соли. Он никогда ни на что не жаловался — разве что в последние годы, когда его, старика, никто не хотел брать на работу. За полвека супружества ни разу не повысил он голос на бабушку. И потому история с индеанкой, высеченной им, казалась совершенно немыслимой. А на соли он попросту спятил. Он солил даже кофе с молоком, даже десерт. И все всегда было…

Дедушка. Превосходно! Просто превосходно!

Бабушка. Педро, я знаю, что с тобой. Раньше ты ходил гулять и проверял, вправду ли мир еще существует. А дети лишили тебя единственного развлечения.

Амелия. Так говоришь, мама, словно мы не пускаем его на улицу по зловредности.

Дедушка. Разве я жалуюсь?..

Бабушка. Лучше бы жаловался.

Дедушка. Ладно. Чтобы доставить тебе удовольствие, завтра целый день буду все ругать и хулить.

Бабушка. Да ведь я тебя ни в чем не упрекаю, милый. Думаешь, мне не жаль, что ты томишься в четырех стенах? Вот пообедаем и пойдем с тобой погуляем, пройдемся немного. Только бы у меня ноги потом не отекли.

Амелия (собирая посуду). Ты и не притронулась к супу.

Мамочка. Это — суп? Бешеных собак таким супом кормить.

Амелия (в дверях). Скажи спасибо, что хоть такой могу приготовить. Настоящее чудо, что на те деньги, которые дают братья, умудряюсь каждый день что-нибудь состряпать.

Бабушка. Вот бы, правда, пойти в церковь… Какое это было великое утешение… Помнишь, Эльвира? Сегодня к святой Фатиме, завтра — в монастырь кармелиток. Однажды добрались даже до Мирафлорес. На каждом углу останавливались передохнуть, думали — сердце выскочит.