Помоги проекту - поделись книгой:
— продекламировал Архимед. — Правду говорите. Не боги ли вы посланные? Он переводил взгляд с одного на другого.
— Увы, нет, — улыбнулся атлет, — мы — это вы, только потом, не скоро. И тебя с собой не возьмем. Здесь, в своем времени, ты нужнее.
— Да, я нужен им, — задумчиво согласился Архимед.
— И вот что. Обязательно обзаведись детьми. Говорю как друг.
Космонавты переглянулись.
— Дети? Для чего размышляющему наследники? Примут ли они от меня мое? Река впадает в море, река не разливается на ручейки.
— Это нужно. Нужно для будущего, — торопливо произнес специалист по поиску разумных.
— Вам верю. Обещаю. — Архимед сумрачно кивнул.
— Ну пора. — Командир бросил последний взгляд на ящик.
Космонавты медленно побрели прочь. Только штурман задержался на какое-то мгновение.
— Слушай, говорю не как друг, а как бог, — шепотом сказал он, обзаведись. Обзаведись потомством.
— Уже обещано, — Архимед презрительно усмехнулся, — не я, тиран Гиерон изрек: «Архимед сказал — достоверно для всех».
Еремей Парнов
ФАНТАСТИКА В ЗЕРКАЛЕ НАУКИ
Подобно некоторым новейшим научным дисциплинам, фантастика возникла «на стыке», только не на стыке научных ветвей, а на взаимосближении различных по методам, но единых по цели путей человеческого познания.
Научное творчество немыслимо без полета фантазии, без логического исследования самых парадоксальных и отнюдь не самоочевидных проблем. На роль фантастики в выборе своего научного пути неоднократно указывал пионер звездоплавания К. Э. Циолковский. Так, книгой, оказавшей на него большое влияние, была «Из пушки на Луну» Жюля Верна. Примечательно, что книги писателей-фантастов не раз упоминались на пресс-конференциях наших космонавтов.
В пропаганде научных знаний этот жанр оказывается не менее действенным, чем научно-популярная литература, хотя они друг друга отнюдь не подменяют.
Научно-популярная книга предназначается для читателя с уже пробудившимся интересом к науке. Она призвана удовлетворить уже возникшее любопытство и дать конкретные сведения по определенному вопросу. Главным действующим лицом научно-популярной литературы обычно является сама наука, ее идеи, достижения.
Человек, творец научных открытий, представлен на страницах научно-популярных книг только результатами своего труда.
Образ современного ученого, человека и гражданина, составляет предмет художественной литературы, неотъемлемой частью которой является научная фантастика.
К науке и научным знаниям приобщены теперь миллионы людей. Печать, телевидение, радио постоянно сообщают о новых блистательных открытиях ученых.
И все яснее вырисовываются контуры однозначной связи между интересом к науке и к научной фантастике. Это, по сути, две стороны одного и того же явления — постоянно растущего интереса к коренным проблемам существования.
Фантастика, как правило, отражает сегодняшний день науки, независимо от века, в котором протекает действие произведения. Основные ее герои — ученые нашего времени, люди, с которыми мы встречаемся постоянно; на заводе или животноводческой ферме, в учебном заведении или больнице. Воображение писателя наделило этих людей волшебной властью над природой. Они могут делать то, о чем сегодня только еще мечтают ученые — наши современники. В этом специфика фантастики. Герои научно-фантастических книг не просто творят чудеса, подобно магам и чудотворцам сказок. Их чудеса вполне объяснимы либо законами существующих сегодня дисциплин, либо законами воображаемых наук будущего. Это рационалистические чудеса. Поэтому читатель может легко проследить весь путь научной идеи — от ее возникновения до конкретного воплощения в какие-то, пусть совершенно невероятные формы. В этом еще одна важная черта, характеризующая фантастику как мощный инструмент, формирующий научное мышление.
Обходные пути, пути ассоциаций и образных аналогий, пути намека и эмоциональной подсказки не менее важны в научном творчестве, чем последовательное и планомерное накопление научной информации. И здесь неоценима роль научной фантастики, самой сутью которой является смелый поиск нового, лежащего за пределами сегодняшних знаний.
Фантастика — прежде всего литература. Она зачастую не задается целью прямой популяризации научных идей, но в своей внутренней логике, в принципах анализа она непосредственно приближается к науке. Для нее характерно как бы размышление вслух о путях и превращениях идеи. Писатель-фантаст всегда ставит эксперимент. И цели такого эксперимента могут быть различны.
Фантастика вносит в научную проблему недостающий ей человеческий элемент. Она становится или должна стать своеобразным эстетическим зеркалом науки. Точно так же, как наука является гносеологическим зеркалом фантастики. Недаром фантастика так популярна даже среди ведущих ученых нашего времени. Знаменитый географ академик В. Обручев, физик-ядерщик Л. Сциллард, профессор биохимии А. Азимов, прославленный астрофизик Ф. Хойл, сподвижник Эйнштейна Л. Инфельд, создатель кибернетики Н. Винер, палеонтолог И. Ефремов, астроном и крупный популяризатор науки А. Кларк — вот далеко не полный перечень, ученых, отдавших немало сил научной фантастике. Можно, конечно, спорить, насколько случаен или, напротив, закономерен такой синтез науки и искусства. Скорее всего, он не случаен. Во всяком случае он точно отражает одну из главных особенностей современной науки — соединение отдельных, часто очень далеких друг от друга ветвей. Может быть, в этом заключается то общее, что заставило обратиться к фантастике многих, отличающихся друг от друга и по научным интересам и по литературному стилю, писателей-ученых.
Посмотрим теперь, как отражаются в научном зеркале идеи, затронутые в произведениях этого сборника.
Рассказ Щербакова «Плата за возвращение» — типичный пример собственно научной фантастики. В смысле развития научной идеи и только в этом смысле, так как для художественного произведения в целом подходят эстетические и идейные, и не допустимы физические критерии, в этом рассказе найдено образное выражение известных закономерностей специальной теории относительности. С приближением скорости тела к световой, линейные размеры его стремятся к нулю, а масса — к бесконечности. Этот математический парадокс, имеющий конкретный физический смысл, и оказался в центре внимания молодого фантаста, которому удалось найти для его иллюстрации новые изобразительные средства. Рассказ «Плата за возвращение» принадлежит к таким произведениям научной фантастики, которые нельзя проверить простым вопросом: может ли так быть? Его логический аппарат нацелен на такие явления, которые только-только становятся объектом экспериментальной проверки. Поэтому ответ, как и результат научного эксперимента, может быть самым неожиданным.
Рассказ А. Мирера «Знак равенства», в котором зритель вдруг обретает обратную связь с тем, что происходит на экране, затрагивает коренные проблемы кинематографа будущего. Усиление эмоционального воздействия искусства, вовлечение зрителя в трансляционный процесс давно стоит на повестке дня. Мы не можем сейчас сказать, как и какими средствами будет решена эта проблема, но несомненно, что она будет решена. Обратная связь с экраном стократно увеличит силу воздействия, воспитательное и образовательное значение искусства.
В фантастическом памфлете В. Фирсова «Исполнение желаний» человек становится придатком безжалостной машины. Дистантно соединенная со встроенным в его мозг прибором, машина эта превращается в символ машины государственной, бездушного бюрократического механизма капиталистической сверхцивилизации.
Тенденции такого процесса подметил еще Джек Лондон в своей великолепной утопии «Железная пята». И если уже сегодня в журналах проскальзывают сведения о работах по вживлению электродов в человеческий мозг, направленных на то, чтобы сделать людей послушными роботами, идеальными солдатами, в конечном счете, то, право, можно забыть о том, что перед нами фантастический рассказ. Наука лежит вне сферы морали. Ее достижения могут принести и величайшее благо, и непоправимое зло. Все зависит от того, в чьих руках находятся эти достижения. Биологическим аспектам науки посвящены рассказы «Транзистор Архимеда» В. Григорьева и «Оружие твоих глаз» М. Емцева и Е. Парнова. Научная проблематика их достаточно отчетлива и базируется на вполне конкретных положениях современного естествознания. В первом случае речь идет о так называемой «генетической памяти», из поколения в поколение передаваемой молекулами нуклеиновых кислот, а во втором — о воздействии сантиметровых волн на биологические объекты. Подобные опыты уже неоднократно ставились и обещают в будущем весьма интересные результаты. Но сантиметровые волны, как и мозговые электроды, могут сделаться объектом невиданного насилия над человеческой личностью. Поэтому далеко не безразлично, какие социальные силы владеют сегодня плодами научного поиска. Эта тема давно уже сделалась лейтмотивом советской научной фантастики, пропагандистское значение которой очень велико.
Проблематика небольшой повести Ольги Ларионовой «Планета, которая ничего не может дать» лежит в сфере социологии. Автора интересуют пути и принципы развития инопланетных цивилизаций. Здесь для фантастики просторы необъятные.
Смысл повести Ларионовой заключается в том, что прогресс цивилизации определяется не только уровнем науки и техники, не только мощностью производительных сил, но и гуманизмом общества. Без теплоты человеческих чувств мертвы самые хитроумные машины. Они ничего не способны сделать для счастья людей, как, впрочем, и создавшая их холодная мысль.
Кроме научной, технической и даже эстетической информации, каждая цивилизация накапливает и нравственную, этическую информацию. Роль ее трудно оценить в конкретном количестве битов. Она не сказывается прямо ни на развитии производительных сил, ни на проникновении в еще неизведанные тайны природы. И все же жизнь цивилизации без этой, передаваемой из поколения в поколение «неписаной» информации была бы невозможна. Может быть, поиски именно такого нравственного начала и бросили звездолет логитан в долгое плавание по космическим просторам. Какую планету посетили логитане?
Автор верит, что духовная мощь человечества могла бы возродить к жизни зашедшую в тупик техноцивилизацию. Люди никогда не жили только рассудком, живое чувство согревает и одухотворяет любые плоды человеческой деятельности. Именно это и хотела сказать Ларионова в своей повести. Говоря словами Лема, писатель-фантаст всегда пишет о современниках и для современников, но только облекает повествование в «галактические одежды». Короткие новеллы «Happy end» Абрамовых и «Говорящая душа» Г. Филановского подчеркивают широчайшие возможности фантастики. Так представленные на суд читателя фантастические произведения сборника отражаются в научном зеркале.
ЗАРУБЕЖНАЯ ФАНТАСТИКА
Пол Андерсон
СЕСТРА ЗЕМЛИ
Вот — конец тебе; и пошлю на тебя гнев Мой,
и буду судить тебя по путям твоим,
и возложу на тебя все мерзости твои.
И не пощадит тебя око Мое,
и не помилую, и воздам тебе по путям твоим,
и мерзости твои с тобою будут,
и узнаете, что я — Господь.
…Много времени спустя в бухте Сан-Франциско всплыл утопленник в поношенном костюме. Полиция пришла к выводу, что он в какой-нибудь туманный день прыгнул в воду с моста Золотых ворот. Тут слишком чисто и пустынно, не совсем обычное место выбрал неведомый пьяница, чтобы свести счеты с жизнью, но над этим никто не задумался. За пазухой у мертвеца оказалась Библия, а в ней закладка, и на заложенной странице отчеркнуто несколько строк. От нечего делать один из полицейских стал разглядывать размокшие листы и наконец разобрался: отчеркнуты были третий и четвертый стихи седьмой главы книги пророка Иезекииля.
1
Шквал налетел, когда Малыш Мак-Клелан уже совсем было пошел на посадку. Он рванул ручку на себя: взревели двигатели, рейсовый бот стал на хвост и подскочил вверх. Миг — и его завертело, закружило, как сухой лист. В иллюминаторах почернело. Перекрывая вой ветра, забарабанил ливень. Сверкнула молния, прокатился гром, и Нат Хоуторн, ослепленный, оглушенный, перестал что-либо воспринимать.
«С приездом!» — подумал он. А может быть, он сказал это вслух? Опять загромыхало, словно исполинские колеса раскатились по мостовой — или это просто хохот? Бот перестало швырять. Перед глазами уже не плавали огненные пятна, и Хоуторн различил облака и спокойную водную гладь. Все окутано синеватой дымкой, значит, время близится к закату. «К тому, что на Венере называется закатом», — напомнил он себе. Еще долгие часы будет светло, ночь никогда не станет по-настоящему темной.
— Еще бы чуть — и крышка, — сказал Малыш Мак-Клелан.
— А я думал, эта посудина приспособлена для бурь, — сказал Хоуторн.
— Верно. Но это же все-таки не субмарина. Мы были слишком низко, и уж больно неожиданно это налетело. Чуть не нырнули, а тогда бы… — он пожал плечами.
— Тоже не страшно, — возразил Хоуторн. — Выбрались бы в масках через люк и наверняка продержались бы на воде, а со Станции нас бы заметили и подобрали. А может, Оскар еще раньше нас выручил бы. Здешняя живность нам ничем не грозит. Мы для них так же ядовиты, как они для нас.
— Называется «не страшно», — передразнил Мак-Клелан. — Конечно, ты за бот не в ответе, а только ему цена пять миллионов монет.
Фальшиво насвистывая, он описал круг и снова пошел на посадку. Он был маленький, коренастый, веснушчатый и рыжий, двигался быстро, порывисто. Много лет Хоуторн только и знал, что Малыш — один из пилотов, постоянно перевозящий грузы с кораблей на орбите к Станции «Венера» и обратно: бойкий малый, вечно сыплет к месту и не к месту непристойными стишками да болтает невесть что о своих похождениях по части «женской нации», как он выражается. А тут они летели вместе с Земли, и под конец Мак-Клелан смущенно показал всем спутникам стереоснимки своих детишек и признался, что мечтает, когда выйдет на пенсию, открыть небольшой пансион на берегу Медвежьего озера.
«Слава тебе, господи, которого нет, что я биолог, — подумал Хоуторн.
— В моей профессии пока еще не становишься перед этим веселеньким выбором: в тридцать пять лет выйти в отставку либо засесть где-нибудь в канцелярии. Надеюсь, что я и в восемьдесят буду прослеживать экологические связи и любоваться северным сиянием над Фосфорным морем!»
Бот накренился, и внизу стала видна Венера. Казалось просто невероятным, что сплошной, без единого клочка суши океан, покрывающий всю планету, может быть так живописен. Но тут свои климатические зоны, и у каждой — миллионы изменчивых цветов и оттенков; это зависит от освещения, от того, какие где существуют живые твари, а они всюду разные, так что море на Венере не просто полоса воды, но лучезарный пояс планеты. Да еще каждый час под другим углом падают солнечные лучи, и совсем по-иному все светится ночью, и опять же ветерки, ветры и вихри, смена времен года, валы прилива, что катятся по двадцать тысяч миль, не встречая на пути ни единой преграды, и еще какой-то ритм органической жизни, людям пока не понятный. Нет, тут можно просидеть сто лет на одном месте — и все время перед глазами будет что-то новое. И во всем будет красота.
Фосфорное море опоясывает планету между 55-м и 63-м градусом северной широты. Сейчас, вечером, с высоты оно было густо-синим, в косых белых штрихах, но на севере, на самом горизонте, оно становилось черным, а на юге переходило в необыкновенно чистую, прозрачную зелень. Там и сям под поверхностью извивались алые прожилки. Мелькал плавучий остров — джунгли, разросшиеся на исполинских пузырчатых водорослях, вздымались огненно-рыжими языками, окутанные своим отдельным облачком тумана. На восток уходил шквал — иссиня-черная туча, пронизанная молниями, и оставлял за собою полосу клокочущей вспененной воды. На западе нижний слой облаков нежно розовел и отсвечивал медью. Верхний, постоянный слой переливался на востоке жемчужно-серым и постепенно светлел, а на западе еще горел слепящей белизной — там пылало за горизонтом только что закатившееся солнце. Небосклон пересекала двойная радуга.
Хоуторн глубоко вздохнул. Как славно вернуться!
Маленькая ракета планировала, выпустив крылья, под ними засвистел ветер. Потом она коснулась поплавками воды, подскочила, снова опустилась и подрулила к Станции. Поднятая ею волна разбилась среди кессонов, плеснула к верхней палубе и строениям, но они даже не дрогнули, удерживаемые в равновесии гироскопами. По обыкновению весь экипаж Станции высыпал навстречу прибывшему боту. Корабли с Земли прилетали всего раз в месяц.
— Конечная остановка! — объявил Мак-Клелан, отстегнул ремни, поднялся и стал надевать кислородное снаряжение. — А знаешь, мне всегда как-то не по себе в этой сбруе.
— Почему? — Хоуторн, прилаживая за плечами баллон, удивленно поглядел на пилота.
Мак-Клелан натянул маску. Она закрывала нос и рот, пластиковая прокладка не давала воздуху планеты никакого доступа внутрь. Оба уже надвинули на глаза контактные линзы, не пропускающие ультрафиолетовые лучи.
— Никак не забуду, что тут на двадцать пять миллионов миль нет ни глотка кислорода, кроме нашего, — признался Мак-Клелан. Маска приглушала его голос, и от этого он прозвучал для Хоуторна привычно, по-домашнему. — В скафандре мне как-то спокойнее.
— De guistibus non disputandum est,[3] — сказал Хоуторн. — Что в переводе означает: всякий гусь что хочет, то и ест. А по мне, все скафандры воняют чужой отрыжкой.
В иллюминатор он увидел: в воде изогнулась длинная синяя спина, нетерпеливо плеснула пена. Губы его тронула улыбка.
— Бьюсь об заклад, Оскар знает, что я прилетел, — сказал он.
— Ага. Закадычный друг, — пробурчал Мак-Клелан.
Они вышли из люка. В ушах щелкнуло: организм приспосабливался к небольшой перемене давления. Удобства ради маска задерживала часть водяных паров, а главное, не пропускала двуокись углерода, которой здесь было довольно, чтобы убить человека в три вдоха. Азот, аргон и небольшое количество безвредных газов проходили в заплечный баллон, смешивались с кислородом, и этой смесью можно было дышать. Существовали и аппараты, которые путем электролиза добывали необходимый землянам кислород прямо из воды, но они пока были слишком громоздки и неудобны.
На Венере всегда надо иметь этот аппарат под рукой в лодке ли, на пристани ли, чтобы каждые несколько часов перезаряжать заплечный баллон. Новичков с Земли эта вечная забота до черта раздражает, но, побыв подольше на Станции «Венера», привыкаешь и становишься спокойнее.
«И разумнее?» — не раз спрашивал себя Хоуторн. Последний полет на Землю, кажется, окончательно убедил его в этом.
Жара оглушала, точно удар кулака. Хоуторн уже переоделся по-здешнему: свободная, простого покроя одежда из синтетической ткани защищала кожу от ультрафиолетовых лучей и притом не впитывала влагу. На минуту он приостановился, напомнил себе, что человек — млекопитающее, вполне способное переносить жару и посильнее, и его отпустило. Он стоял на поплавке, вода плескалась о его босые ноги. Ногам было прохладно. Он вдруг перестал злиться на жару, попросту забыл о ней.
Из воды высунулся Оскар. Да, конечно, это был Оскар. Других дельфоидов — их тут было с десяток — больше занимал бот, они тыкались в него носами, терлись гладкими боками о металл, поднимали детенышей ластами, чтобы тем было лучше видно.
Оскар был занят одним только Хоуторном. Он вскинул грузную тупорылую голову, обнюхал ноги биолога и тотчас выбил ластами на воде веселую дробь за двадцать футов до понтона.
Хоуторн присел на корточки.
— Здорово, Оскар! А ты уже думал, я больше не вернусь?
И почесал зверя под подбородком. Да, черт возьми, у дельфоидов есть самый настоящий подбородок. Оскар перевернулся вверх брюхом и фыркнул.
— Ты, верно, решил, что я там, на Земле, подцепил какую-нибудь дамочку, а про тебя и думать забыл? — бормотал Хоуторн. — Ошибаешься, кот-котище, безобразный зверище, я об этом и не мечтал. Дудки! Стану я тратить драгоценное земное время — мечтать, как бы променять тебя на женщину! Я не мечтал, я дело делал. Поди-ка сюда, скотинка.
Он почесал упругую, как резина, кожу возле дыхала. Извиваясь всем телом, Оскар с силой ткнулся в поплавок.
— Эй, хватит там! — вмешался Мак-Клелан. — Мне сейчас не до купания.
Он кинул перлинь. Вим Дикстра поймал конец, обмотал вокруг кнехта и стал подтягивать. Бот медленно двинулся к пристани.
— Ну-ну, Оскар, ладно, ладно, — сказал Хоуторн. — Вот я и дома. Не будем по этому случаю распускать слюни.
Он был рослый, сухощавый, волосы темно-русые, лицо изрезано ранними морщинами.
— Я и подарок тебе привез, как всем нашим, только дай сперва распаковать вещи, я тебе привез целлулоидную утку. Ну, пусти же!
Дельфоид нырнул. Хоуторн уже хотел подняться по трапу, как вдруг Оскар вернулся. Тихонько, осторожно ткнулся человеку в щиколотки, потом неуклюже — у обычной, не приспособленной к торговле пристани ему было трудно это проделать — вытолкнул что-то изо рта прямо к ногам Хоуторна. Потом снова нырнул, а Хоуторн изумленно вполголоса выругался, и глаза у него защипало.
Он получил сейчас в подарок такой великолепный самоцвет-огневик, каких, пожалуй, еще и не видывали на Станции «Венера».
2
Когда стемнело, стало видно северное сияние. До солнца было близко, а магнитное поле Венеры так слабо, что даже над экватором в небе порой перекрещиваются гигантские световые полотнища. Здесь, на Фосфорном море, ночь бархатно-синяя, в ней колышутся розовые завесы и вздрагивают узкие снежно-белые вымпелы. И вода тоже светится от каких-то фосфоресцирующих микроорганизмов, гребень каждой волны оторочен холодным пламенем. Каждая капля, брызнув на палубу Станции, долго рдеет, прежде чем испариться, словно кто-то раскидал по всему тускло отсвечивающему кольцу золотые угольки.
Хоуторн смотрел на все это сквозь прозрачную стену кают-компании.
— А славно вернуться, — сказал он.
— Видали чудака? — отозвался Малыш Мак-Клелан. — На Земле выпивка, женщины наперебой ухаживают за гордым исследователем космоса, а ему приятно от такой роскоши вернуться сюда. Этот малый просто спятил.
Вим Дикстра, геофизик, серьезно кивнул. Это был высокий смуглый голландец — чувствовалось, что в его жилах течет и кастильская кровь. Быть может, из-за нее-то среди его соплеменников так много вечных бродяг и скитальцев.
— Кажется, я тебя понимаю, Нат, — сказал он. — Я получил письма и кое-что прочел между строк. Значит, на Земле совсем худо?
— В некоторых отношениях… — прислонясь к стене, Хоуторн всматривался в ночь.
Вокруг Станции резвились дельфоиды. Живые торпеды весело выскакивали из воды, все обдавая струями света, описывали в воздухе дугу и ныряли в огненные фонтаны. Потом вспенили воду и, кувыркаясь, подскакивая, пошли вокруг хороводом в милю шириной. Но и на этом расстоянии, точно пушечные выстрелы, доносились гулкие хлопки о воду огромных тел и ластов.
— Я этого боялся. Даже не знаю, поеду ли в отпуск, когда настанет мой черед, — сказал Дикстра.
Мак-Клелан смотрел на них во все глаза.
— О чем это вы, ребята? — растерянно спросил он. — Что такое стряслось?
Хоуторн вздохнул.
— Не знаю, с чего и начать, — сказал он. — Понимаешь, Малыш, беда в том, что ты видишь Землю постоянно. Возвращаешься из рейса и живешь там неделями, а то и месяцами, только потом опять летишь. А мы… мы не бываем там по три, по пять лет кряду. Нам перемены заметнее.
— Ну, понятно, — Мак-Клелан неловко поерзал в кресле. — Понятно, вам это не в привычку… ну, то есть шайки и патрули и что, покуда вас не было, в Америке ввели норму на жилье. А все-таки, ребята, жалованье у вас отличное и работа почетная. Вам всегда и честь и место. Чего уж вам-то жаловаться?
— Скажем так: воздух не тот, — ответил Хоуторн. Он через силу улыбнулся. — Будь на свете бог (а его, слава богу, нет), я был сказал, что он забыл Землю.
Дикстра густо покраснел.
Поделиться книгой: