За пригоршню чар

В бешенстве я ткнула ногой в круг и со свистом втянула воздух, когда его энергия потекла обратно в меня. Несколько прохожих в конце переулка глянули на нас с любопытством.

— Вали отсюда! — Я еще и рукой ему показала, куда — мне без разницы уже было, что о нас подумают. — Вали, паучья сопля! Я пять месяцев пытаюсь извиниться, но ты так занят, блин, своими оскорбленными чувствами, что и слышать ничего не хочешь. Тебе просто нравится чувствовать себя оскорбленным, тебе так удобно — типа вас все обижают! Не пора ли тебе забыть об этой позе: «Я бедный маленький пикси, меня никто не принимает всерьез»? Ведь стоит мне на тебя положиться, как ты пугаешься и линяешь — при первом признаке, что тебя заставят жить по твоим же принципам!

Дженкс с отвисшей челюстью медленно терял высоту. Глядя на такое, я надавила еще — может, от встряски он все же капитулирует?

— Убирайся, — сказала я, хоть коленки начали дрожать. — Забейся в свой вонючий подвал и не высовывай носа, хоть зеленой плесенью порасти. Но Маталина с детишками пусть возвращается в сад. Мне они нужны. Без них мне с чертовыми фейри не справиться, а мне нужен сад, и подстраховка в ночь полнолуния нужна. А ты теперь хоть плачь, хоть злись — мне плевать. Я пыталась извиниться, а ты надо мной только измывался. Все, больше я пресмыкаться не буду!

Он не двигался с места, а крылья чуть посветлели. Он как будто не знал, куда девать руки — поправил бандану, взялся за рукоять меча…

— Я еду на поиски Джакса и Ника, — сказала я, остывая. Что хотела, я высказала, осталось только выслушать, что он решил. — Ты со мной едешь или как?

Дженкс выпрямился и приподнялся в воздухе.

— Не твое дело, что я еду на север, — упрямо сказал он.

— Черта с два не мое. — На мусорный бак неподалеку упала первая тяжелая капля дождя. — Пусть он твой сын, но это мой бывший бойфренд его подставил. Он врал тебе, и врал мне. И я туда поеду, чтобы выдать Нику по первое число.

Я сама слышала, как угрюмо говорю, и Дженкс мне похабно улыбнулся.

— Осторожней, — хмыкнул он. — А то кто-нибудь подумает, что ты его еще любишь.

— Не люблю! — отрезала я, чувствуя, как начинает болеть голова. — Но он в беде, и я не могу просто дать его убить.

Дженксово лицо снова стало язвительным, он спорхнул на торчащую из бака доску.

Ну-ну, — ехидно сказал он, упершись руками в бока. — Так почему ты все-таки едешь?

Я только что тебе сказала, — отрезала я, под его взглядом пряча покусанную руку.

Он покивал головой.

— Да-да-да-да. — Он покрутил рукой — «заливай больше». — Я и так знаю, почему ты едешь, но хочу от тебя услышать.

Я опешила, сама себе не веря.

— Потому что я зла, как сто чертей! — Дождь уже капал безостановочно. Если мы так и будем беседовать, то промокнем насквозь. — Он сказал, что вернется, и правда вернулся — ровно для того, чтобы освободить квартиру и слинять. Ни тебе «до свидания», ни даже «Прости, детка, было здорово, но мне пора». Я ему в глаза хочу сказать, что он мне в душу плюнул, и что я его больше не люблю.

Дженкс изогнул тонкую бровь, и мне жутко захотелось, чтобы он побольше был ростом — я бы тогда стерла с его лица эту гадкую ухмылочку.

— Это типа из учебников по женской психологии? Как правильно завершить отношения?

Я фыркнула.

— Ну вот что, — сказала я. — Я еду забрать Джакса и вытащить Никову жалкую задницу из той передряги, в которую он вляпался. Ты едешь со мной или будешь дальше терять время на грязные расследования ради денег, которые только даром потратишь на авиабилет — чтобы потом дня три проваляться в больнице? — Сделав паузу, я подумала, что могу попробовать сыграть на его любви к Маталине. — Маталина боится, Дженкс. Боится, что ты не вернешься домой, если поедешь один.

Лицо у него застыло, и я подумала, что слишком далеко зашла.

— Сам справлюсь, — со злостью сказал он. — Без твоей помощи обойдусь.

Мне на ум пришли холодные северные ночи и сомнительные шансы добыть пригодную для пикси еду. В Мичигане в мае еще снег может лежать, и Дженкс это знает.

— А как же, обойдешься, — сказала я, скрестила руки на груди и оглядела его с головы до ног. — Точно как я обошлась бы без твоей, когда на меня напали киллеры-фейри.

Он поджал губы, потом набрал воздуху что-то сказать, наставил на меня руку с обвиняющим перстом. Я издевательски сделала большие глаза. Рука повисела и опустилась. Крылья опустились тоже.

— А ты едешь?

Усилием воли я затолкала вглубь проснувшуюся надежду.

— Да, — ответила я. — Но чтобы хоть шанс на удачу иметь, мне нужен специалист по обману электроники, разведчик и кто-то, кому я доверю прикрывать мне спину. Айви не подойдет, она не может уехать из Цинциннати.

Дженкс затрещал крыльями, собираясь взлететь, но остановился.

— Ты меня очень обидела, Рэйчел.

У меня сердце сжалось от вины.

— Знаю, — прошептала я. — И очень жалею. Прости. Я не заслуживаю, чтобы ты мне помогал, но прошу. — Я вскинула голову, умоляя его взглядом. На его лице впервые отразилось страдание, которое я ему причинила, и сердце опять пронзило болью.

Я подумаю, — пробормотал он, взлетая. Неверными ногами я шагнула за ним.

Я еду завтра рано днем.

Треща крыльями, Дженкс заложил вираж ко мне, и я чуть не подставила ему ладонь по привычке — но слишком уж было бы больно, если б он на нее не сел.

— Рано — это в смысле для ведьм рано? — Гудение крыльев поднялось до режущей слух высоты. — Ладно. Я с тобой поеду, но в агентство не вернусь. Это разовый договор.

У меня перехватило горло, я сглотнула слюну. Он вернется. Он это знал не хуже меня. Я хотела заорать «ура!», засвистеть на всю улицу, заставляя оборачиваться прохожих, а смогла только с трудом улыбнуться.

— О'кей, — сказала я, чувствуя такое облегчение, что чуть не разрыдалась.

Усиленно моргая, я пошла следом за ним к выходу из переулка. Дженкс вполне мог бы спрятаться от дождя под моей кепкой, но предлагать такое было еще рано.

— Не можешь прилететь сегодня в церковь после полуночи? — спросила я. — Надо приготовить до отъезда кое-какие амулеты.

Из переулка мы вышли вместе, свет фонарей ослепил меня, словно мы в какой черной дыре сидели. Оба мы как будто шли по тонкому льду — дорога знакома, но того гляди провалишься.

Могу, наверное — нерешительно ответил Дженкс, глядя на дождь.

Вот и хорошо. — Ботинки затопали по тротуару, сотрясая позвоночник. — У тебя сохранился тот телефон из набора, что ты мне подарил?

Я слышала неуверенность в собственном голосе и не знала, слышит ли ее Дженкс. Я-то, конечно, сохранила телефон, подаренный им на зимнее солнцестояние. Черт, да я его чуть в икону не превратила.

Я открыла черный зонтик Айви, Дженкс залетел под купол. Пять месяцев назад он бы сел мне на плечо, но даже такой небольшой знак доверия меня растрогал.

Дэвид его подобрал, — сухо сказал пикси, держась у самого края зонта.

Вот и хорошо, — повторила я, чувствуя себя полной дурой. — Прихватишь его с собой?

Он великоват, чтобы сунуть в карман, но попробую. — Сказано было с ехидцей, но хоть больше похоже на прежнего Дженкса.

Я глянула на чуть заметный след серебристой пыльцы, остающийся за ним в воздухе. Мы подошли уже к машине, и я не знала, не сочтет ли он оскорблением предложение подвезти его домой.

— Значит, паучья сопля? — спросил Дженкс, и юркнул в открывшуюся дверь.

Кашлянув, я принялась разглядывать тротуар и бегущих по нему людей — как раз ливанул дождь. Дженкс вернулся. Я его уломала. Не совсем еще, но начало есть. Прерывисто дыша, я сложила зонт и нырнула в машину.

— Ну, прости, — сказала я, заводя мотор и включая печку на полную ради Дженкса. — Меня время поджимало.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Я повертела в руках черный кружевной топ, вздохнула, сложила и засунула его обратно в третий ящик сверху. Выгляжу я в нем отлично, но планируется спасательная операция, а не весенние каникулы. Вынув взамен персикового цвета хлопковую рубашку с коротким рукавом, я положила ее на джинсы, уже сложенные в чемодан, который мне мама подарила к окончанию колледжа. Она утверждает, что без всякого намека, но мне до сих пор не верится.

Перейдя к верхнему ящику, я нагребла носков и трусов на неделю. В церкви не было ни души — Айви поехала с Дженксом за его семейством. В подпертое карандашом витражное окошко успокоительно барабанил дождь, потихоньку заливая подоконник, но больше вроде никуда не попадая. В темном саду распевала жаба, и ей удачно аккомпанировал джаз из гостиной.

Глубоко в шкафу я отыскала красную водолазку, уже отложенную до следующей зимы, вытрясла из нее плечики, аккуратно сложила и уместила к прочим вещам. Добавила еще спортивные шорты и любимую черную футболку с надписью «СЦЕНА» — мне ее выдали прошлой зимой, когда я работала на концерте Такаты. Погоду не угадаешь — может, плюс двадцать будет, а может, минус десять. Я удовлетворенно вздохнула. Ночь, дождь, жабы поют, и Дженкс вернулся. Что может быть лучше?

Скрипнула входная дверь, я подняла голову.

— Это я! — крикнул Кистен. Ага, все-таки может быть лучше.

— Сюда! — крикнула я, шагнула к двери и высунула голову в коридор, держась рукой за косяк. Кистен стряхивал воду с длинного плаща; высокий силуэт загадочно и привлекательно вырисовывался в полутьме церковного зала.

Нырнув обратно, я успела захлопнуть ящик с бельем как раз перед тем, как Кистен вошел, уверенно и мягко ступая туфлями по деревянному полу. Он принес с собой запах пиццы и чьих-то духов, и понятно было — по тщательно уложенной прическе, чисто выбритым щекам, дорогим брюкам и шелковой рубашке, — что он пришел с работы. Мне деловая ипостась Кистена — уверенный, успешный менеджер клуба — нравилась не меньше, чем грубоватый имидж уличного хулигана. А он был органичен что в одном образе, что в другом.

— Здравствуй, солнышко, — сказал он, нажимая на псевдобританский акцент, чтобы я улыбнулась. В руках он держал чуть подмокший бумажный пакет. Прошлепав тапочками по полу, я привстала на цыпочки, обняла его, накрутила на палец намокшую прядь волос. Он улыбнулся в ответ на мое заигрывание.

— Привет, — ответила я, забирая у него пакет. — Это оно?

Он кивнул, я поставила пакет на кровать, открыла и заглянула внутрь. Как я и просила, там были спортивные штаны и спортивная рубашка из мягкого трикотажа.

Кистен глянул на пакет, явно желая узнать, зачем мне они понадобились, но спросил только:

— Айви дома нет?

— Она Дженкса домой повезла, дождь ведь идет. — Чуть взгрустнув, я открыла нижний ящик и упаковала еще одну футболку. — Она по нему скучала не меньше меня, — тихо добавила я.

Кистен устало присел на кровать, длинными пальцами завернул верх пакета. Я закрыла чемодан, но не стала пока застегивать молнию. Кистен редко уходил из клуба Пискари посреди ночи, явно что-то было у него на душе. Я встала, сложив руки на груди, и выжидающе посмотрела.

— Мне кажется, не надо тебе ехать, — серьезным тоном сказал он.

У меня рот открылся, но удивление перешло в злость, когда я сообразила.

— Из-за Ника, что ли? — поинтересовалась я, поворачиваясь к комоду за безбожно дорогими духами, которые не давали моему собственному запаху смешиваться с запахами вампиров. — Он в прошлом, Кистен, поверь.

— Не в том дело. Айви…

— Айви! — я похолодела и глянула в пустой коридор. — Что с ней? Пискари что-то сделал?..

Он медленно покачал головой, и я слегка успокоилась.

— Нет, он ее пока не трогает. Но она от тебя зависит больше, чем ты думаешь. Если ты уедешь, многое может случиться.

Я суетливо запихнула духи в специальный мешочек и бросила его в кармашек косметички.

— Я уеду всего на неделю, максимум на две. И я не ее наследница.

— Но ты ее друг. И это для нее сейчас важнее всего прочего.

Скрестив руки, я прислонилась спиной к комоду.

— Я не отвечаю за нее, у меня своя жизнь есть, — возразила я. — Мы только за квартиру вместе платим, блин, мы не женаты!

В неярком свете моей настольной лампы глаза Кистена казались черными, брови беспокойно нахмурены.

— Ты с ней каждый день кофе пьешь, когда она просыпается. Каждый раз, когда она задергивает шторы перед сном, ты спишь в комнате через коридор. Может, для тебя это ничто, а для нее — все. Ты ее первый настоящий друг за… Черт, больше чем за десять лет.

У нее ты есть, — сказала я. — Да, а Стриж как же?

Ты единственный ее друг, который не хочет ее крови, — с грустью в глазах поправил он. — Это другое.

Ой, ладно, — сказала я, доставая мою непарную теперь любимую сережку и не зная, что с ней делать. Я в расстройстве ее отбросила. — Айви насчет моего отъезда ни слова не сказала.

Рэйчел… — Он встал и обнял меня за локти. Теплые пальцы чуть сжимались и снова отпускали. Из гостиной то громче, то тише звучал джаз. — Она и не скажет.

Я в отчаянии отвернулась.

Я в жизни не говорила ей, что буду для нее чем-то большим, чем сейчас. Мы вместе не спим, не обмениваемся кровью, ничего такого! Я не ее собственность, и не мое дело держать ее на плаву. Почему я обязана этим заниматься, в конце концов? Ты с ней знаком дольше, чем я.

Я знаю ее прошлое, а ты — нет. Она льнет к тебе потому, что ты не знаешь, какой она была. — Он нерешительно вздохнул. — Это некрасивая история, Рэйчел. Пискари превратил ее в неистовую развратницу, не отделяющую жажды крови от любви или вожделения. Она выжила, превратившись в существо, ненавистное ей самой, самоизнасиловалась, пытаясь угодить всем, кого, как ей казалось, она любит.

Я не хотела его слушать, но он меня не отпустил, когда я дернулась уйти.

— Сейчас ей легче, — продолжил он, взглядом умоляя меня не уходить. — Она долго боролась с привычкой подчиняться и еще дольше — с ненавистью к себе. Я не видел, чтобы она была счастливей, чем сейчас, и хочешь ты того или нет, а это твоя заслуга. Она любит Стрижа, но Стриж — напоминание о прошлой Айви. И вот она приехала, а ты уезжаешь…

Я застыла, стиснув зубы. Мне это все не нравилось ужасно.

— Я Айви не нянька, — сказала я, чувствуя жжение в кишках. — Я на это не подписывалась, Кистен!

Он только улыбнулся — грустно и понимающе. Мне нравилась Айви, я ее любила, уважала и хотела бы обладать хоть половиной ее силы воли — но я не хотела, чтобы кто-то настолько от меня зависел. Господи, да я сама о себе редко могу позаботиться, не то что о сильном вампире, подвергшемся моральным пыткам.

Она не попросит от тебя больше, чем ты можешь дать, — сказал Кистен. — Особенно, если ей это будет нужно. Но ты к ней переехала, и больше того, не ушла, когда ваши отношения стали развиваться дальше.

Что?!

Я попыталась высвободиться, он не пустил, я рванулась и отлетела шага на два.

В глазах Кистена появился упрек: