ЧИСТАЯ БРЕДЯТИНА

Все это было задумано лишь для того, чтобы обелить Кастро. Мне кажется, именно это событие позволило ему закадрить Дженнифер Лопес и впоследствии жениться на ней же. К тому же теперь я вижу, что стал важной фигурой в открытии торговых отношений между США и Кубой, хотя инцидент определенно положил конец мечте всей моей жизни — стать сигарным контрабандистом. Не поймите меня неправильно: я по–прежнему люблю свою родню в Маленькой Гаване. В конце концов, они — семья брата отца бывшего мужа моей матери. Наверное, все же кровь — отнюдь не водица.

ДВА МЕНЮ

«БОЛЬШОЙ КУШ»	«СИНЕРЖЕСТЬ»
Падука, Канзас	Беверли–Хиллз, Калифорния
Тонкие кушанья в изысканном виде	Телефон: Ага, щас.
Закуска из жареного масла	Воздушный салат
Масло сливочное, сливки, лард, сало, кулинарный жир, пальмовое масло, топленое масло.	Обезвоженный океанский воздух
Сальные тефтели	на гарнире из филе базилика.
Четыре тефтеля, подаваемые с пылу с жару	Омлет из яичного белка
прямо вам в руки (сало, тефтели).	Белки яиц, тыквенные семечки, витамин Ц,
* Коровьи органы а ля Чарлтон Хестон	обезжиренные сырные катышки, аэрированный йогуринт.
Дымящиеся внутренности и мозги свежезарезанной	Спагетти а ля Пух
девственной буренки, маринованные в ларде.	Наши естественные безъяйцевые спагетти,
Найдете пулю — поедите бесплатно!	приготовленные в опресненной воде Каспийского моря,
Вегетарианское особое блюдо Мэйбеллы	подпущенные в безоливковом оливковом масле
Ветчина, ветчинный окорок, корочка свиного окорока, масло сливочное, яйца.	и посыпанные шелухой петрушки.
Просите Подарки–Поджарки!	Лёхкие как Пух!
Бифштекс на ребрышке высотный	Филе камбалы
Приготовленный в собственном соку еще живым,	Плоское.
подается с раскаленными в масле	Чилийский морской окунь
металлическими креплениями, картоном.	Биоресурсы патагонской зубастой рыбки в настоящее время истощены, поэтому попробуйте наш заменитель с низким содержанием жира,
Омлет из желтка а ля Перч	разработанный на основе сои. Подается плавающим в горячей воде. Соя, вода, для вязкости добавляется желатин. Чесночные пары.
Желтые сердца яйца обернутые омлетом.	Блюдо для естественной подтяжки лица.
Готовятся и подаются в боксерской перчатке.	Наш банановый сплит
Наш банановый сплит	Один банан, лежащий в собственной кожуре, покрытой шоколадом, на гарнире из паслена. Предоставляется оральный контрацептив из суровой марли, позволяющий пробовать шоколад, не глотая.
Жареное мороженое, масло сливочное, настоянный на двойных сливках банан, взбитые сливки, вишенки в красном красителе №2, шоколадный соус с тройной сливочной помадкой, блинчики, коровий жир.	Чай из болиголова
* От пуза!	Попробуйте наш детоксицированный
	травяной отвар.

КРИКУНЫ

В наш скоростной изменчивый век стало непрактичным читать книги длиннее ста двадцати шести страниц. Однако, толщина множества и классических, и недавно выпущенных в свет томов сравнима разве что с их шириной. Что же нам делать? Один из ответов на этот вопрос — Крикуны. Это небольшое число преданных своему труду людей, вменяющих себе в обязанность случайным образом выбирать клиентов, повсюду следовать за ними на почтительном расстоянии и выкрикивать содержание толстых, поглощающих много времени литературных произведений, фраза за фразой. Если среди ваших знакомых есть такой, у которого когда–либо имелся Крикун, то вы знаете, что в голосе, громко читающем в тридцати или сорока ярдах, скажем, «Аэропорт» или «Бытие и Ничто», есть нечто в высшей степени успокаивающее. Кричание — занятие круглосуточное, и стоит только солнцу зайти и дню преобразоваться в ночь, как трансформируется и голос: один Крикун сменяет другого. Порой при переходе от одной главы «Мадам Бовари» к другой сладкозвучного мужчину подменяет благотворно успокоительная женщина. Когда человек готовится отойти ко сну, мелодичная проза продолжает литься ему в окно спальни, а бывает, что и проснувшись среди ночи, человек слышит не утративший присутствия духа голос, вещающий из–под соседского дуба. А наутро — новый голос, новая глава, и смысл каждого абзаца пропитывает сознание, пока вы полощете рот.

Поначалу от присутствия Крикуна трудновато сосредоточиться на повседневных занятиях, телефонных звонках, встречах, вождении автомобиля — да, Крикун будет следовать за вашей машиной с мегафоном, — но вскоре Кричание становится привычной и удобной частью вашей повседневной жизни. Становится легче существовать как в реальном мире, так и в мире литературных героев, маячащем на периферии вашего сознания. Иногда бывает очень просто зайти в тупик: не Урия ли Гип мне сейчас позвонил? Уж не Скрудж ли — мой бухгалтер? Не отправился ли мой муж добывать китов? Один руководитель, чей Крикун несколько недель читал «В поисках утраченного времени» Пруста, упал в обморок, вонзив зубы в чайный кекс и неожиданно вспомнив счет всех игр Суперкубка за восьмидесятые годы. Однако с течением времени мозг начинает раскладывать все по полочкам, и жизнь возвращается в обычное русло. Фактически, непрерывная близость к иному миру — миру, о котором писали, о котором грезили писатели, — улучшает и тот, в котором мы живем: жена кажется прекрасней и внутренне сложнее, муж — обаятельней и смелее.

Крикунам свойственно определенное спокойствие. Они подходят к своей работе как Будды — в мире и с волевым напором. Стать Крикуном — процесс мистический; приходит день, и Крикун с Кричуемым понимают, что превратились в единое целое. Со стороны кажется, что это работа для человека молодого, и многие люди, сейчас оказавшиеся у власти, раньше были Крикунами. Трудно себе представить, что потеющий финансист за соседним столом некогда стоял на крыше, выкрикивая последние абзацы «Доброй земли» в окно кооперативной квартиры на пятом этаже в Верхнем Ист–Сайде, а живая и общительная дикторша новостей когда–то плавала на шлюпке по Карибскому морю вокруг корпоративной яхты «Попка Белинды», выкрикивая «Братьев Карамазовых».

Кого выбирают в Крикуны? Им может стать любой, но к тем счастливчикам, кого выбирают, можно применить лишь одно определение — «перегруженный работой». Трамп, Старр, Тайсон — вот лишь несколько занятых знаменитостей, чья жизнь была искусно и тонко изменена Крикунами. Сначала труд этих людей может встречать какое–то противодействие, в особенности если какой–нибудь агрессивный Крикун оставляет целые страницы из Филипа Рота на вашем автоответчике или оказывается тем настойчивым абонентом, который постоянно занимает третью линию в нетерпении дочитать седьмую главу «Саквояжников». Но со временем Крикун приживается. И как ни поразительно, если несколько человек со своими Крикунами оказываются в одной комнате, даже среди этой какофонии каждый может с легкостью сосредоточиться именно на своем Крикуне, а иногда прослушивать два или три романа одновременно без малейшего неудобства.

Уходит Крикун так же тихо, как появляется, — порой после того, как вслух прочитана всего одна книга, порой — после нескольких, но никогда не раньше, чем завершена работа и достигнуто взаимное удовлетворение. Кричуемый просыпается утром, замечая: что–то изменилось, — но не уверен, что же именно. Выпит апельсиновый сок, допивается кофе. Радио выключено? Заводится машина, он выезжает на улицу. Голоса больше нет.

КНИГА НАПРАВЛЕНИЙ

«Книга Направлений» бросает столь необходимый ныне взгляд на устную традицию указания дороги. Начинается она завораживающе, увлекая читателя таким вот простым, но элегантным примером: «Пройдите два квартала по улице, сверните влево, потом — вправо у светофора, и увидите вывеску».

Вслед за этим указанием быстро следует еще более захватывающий перл: «Идите прямо по улице примерно квартал, там направо оно и будет». Оба эти примера не только сногсшибательно понятны — в них звенит ясность хайку современного указания дороги, они манят читателя в тайные глубины устной маршрутизации.

Автор «Книги Направлений», французский сорвиголова Пьер Форель, почерпнул для нее вдохновение при своем посещении Америки несколько лет назад. В предисловии он пишет: «На меня произвела неотразимое впечатление склонность американцев показывать дорогу. Во Франции мы этого не делаем — особенно с туристами, пытающимися говорить по–французски, которые явно не понимают, что прошедшая несовершенная форма сослагательного наклонения глагола «etre» — «fusse», а вовсе не «soit»[7]». Автор припоминает, как расспрашивал о местоположении отеля «Плаза». Ожидая отпора в резкой форме, он был озадачен, когда учтивый таксист указал ему в направлении отеля и сказал: «А вон он». Мистер Форель отмечает, что использовавшееся выражение не только оказалось полезным в тот момент, но и вообще служит хорошим указателем направления, функциональным во многих обстоятельствах. «Разумеется, выражение «А вон он» бесполезно, если не сопровождается показом пальцем или жестом головы, — пишет автор, — но иногда я пользуюсь им вообще без всяких жестов, что изумительно сбивает с толку иностранцев. Это не столь поэтично, как, скажем, «Два поворота налево и направо», но тоже выступает очень практичной формой. В выражении «Два поворота налево и направо» я люблю то, что помимо естественной каденции, превращающей произнесение этого указания в чистое удовольствие, оно также крайне утилитарно. Эту фразу следует выучить наизусть любому потенциальному указателю дороги вместе с ее зеркальным отражением «Два поворота направо и налево»».

Мистер Форель предлагает читателям содержательные главы об исторических («Они сразу за Делавэром») и в высшей степени юмористических указаниях направлений («Если вы оказались под водой, то, вероятно, зашли слишком далеко»), попутно определяя и разъясняя озадачивающие жаргонные выражения («Заверните на встречку»). Но гораздо больше — возможно, чересчур много — времени он тратит на указания дороги с упоминанием памятников истории и архитектуры. Мистер Форель влюблен в живую разговорную речь и главу об исторических азимутах начинает вот с такого примера: «Давай жми, где старая цирюльня была, и по той же дороге до поворота к Отрыжке. А там рукой подать до развилки, где балбес Джимми Делонг загорелся». Мистер Форель отмечает, что приведенное выше указание весьма специфично и, вероятно, окажется не очень полезным на Балканах или во французской Вест–Индии.

Рассмотрим, к примеру, вот такой, полный отсылок к историческим местам и памятникам, но более практичный, совет, данный одной Зажиточной Женщиной члену Благотворительного Ордена Покровительства Сохатым[8], тщетно разыскивавшему Вестминстерское Аббатство в родном городе мистера Фореля — Париже.

ЗЖ (производя губами звук выхлопа отработанного воздуха): Вестминстерское Аббатство — в Лондоне. (Переходя снова на французский, себе под нос.) Не могу поверить, что такой важный для меня день прерывается этим неотесанным пастухом с ремнем в бляхах. Неужели он не понимает, что мой муж — текстильный король? (Продолжая на английском.) Идите по Шамп–Элизэ, у Лувра сверните налево, дойдете до Гар–дю–Нор и садитесь на Шэннель в Лондон. (Снова на французском.) Я великолепна, не так ли? И у меня самая упругая попка во всей Галлии, разве нет?

«Лучше всего на свете — американские указания пути, — пишет мистер Форель в главе, посвященной этой теме. — В голову сразу приходит «Не сворачивайте примерно с милю». Я пользовался этой фразой бессчетное число раз, когда цель пути находилась отнюдь не в миле по прямой, если судить строго по курвиметру. Я предпочитаю, чтобы указания были красивы, а точность их меня совершенно не волнует. Против такой интерпретации никто особенно и не возражает. Ни от кого я ни разу и слова упрека потом не слышал. В конце концов, все действительно находился в миле по прямой откуда–нибудь».

Книга эта — долгожданное пополнение любой справочной библиотеки. На полке она составит отличную компанию томику «Неверные перекрестки Соединенных Штатов: Когда американские улицы пересекаются под углом больше 90 градусов». «Направления» можно приобрести уже сейчас в вашем книжном магазине. Выходите из своего подъезда, сверните вправо у светофора. Книжный магазин будет от вас слева. Если вы оказались под водой, то, вероятно, зашли очень далеко.

ЭТИК

Дорогой Этик,

На прошлой неделе, умертвляя человека (я работаю палачом в тюрьме штата), я заметил, что несколько зрителей «гонят волну». Мне показалось, что это неуместно, поэтому впоследствии я их тоже казнил. Затем я пригласил их супругов на обед. У меня такой вопрос: устраивая дома званый обед, входит ли в обязанности хозяина подавать на стол полезную низкокалорийную пищу?

Когда вы угощаете гостей обедом, не забывайте, что, в сущности, они выступают аудиторией, состоящей из заложников продуктов питания. Поэтому — да, неверным было бы предлагать им насыщенную жирную пищу. В общем и целом, хозяин должен осведомиться у своих гостей об их диетических предпочтениях заблаговременно — на это, насколько я понимаю, времени у вас не было, — или же предложить им полезные для здоровья альтернативные варианты.

Мы с женой отмечали в ресторане годовщину нашего брака, и когда я оплачивал по счету, то заметил, что там перепутаны две цифры, поэтому общий итог составил на девять долларов больше, чем следовало. Я не стал поднимать шума и уплатил всю сумму. Я не прав?

Иногда наша колонка получает письма настолько гнусные, что я сомневаюсь, публиковать ли их вообще. Письмо, приведенное выше, пришло без подписи, естественно, — верный признак того, что его писал трус. Я предлагаю его вам здесь как напоминание, что такого больше не должно случаться нигде и никогда. А теперь позвольте мне ответить все же на вопрос: Понятия не имею.

Недавно я написал две биографии одного знаменитого политика. Первая намеренно изобилует отвратительной ложью; вторая основана исключительно на правде. Проблема — в том, что они совершенно идентичны. Которую из них мне следует публиковать?

Ключевое слово в вашем вопросе — «намеренно». Вы признали, что намерение делает первую биографию целиком и полностью честной, в то время как в ту, что основана на фактах, могут вкрасться ошибки. Публикуйте ту, в которой полно отвратительной лжи.

У моей жены — роман с барменом, а я втайне снимал на видеокамеру, как они с любовником осуществляют сношение. Затем я продал пленки на дилинговой площадке товарно–сырьевой биржи. Мне бы хотелось, чтобы моя жена оказалась неправа больше, чем я. Кто из нас более неправ?

Больше неправа она. Ее аморальные действия вызвали ваши аморальные действия. Без нее вы бы не совершили своего аморального поступка. Мне как–то случилось столкнуть с моста сомневавшегося самоубийцу, после чего я чувствовал себя прекрасно, поскольку его действия породили мои. Я знал, что был «менее неправ», чем он, и весь остаток дня ходил весьма пружинистым шагом.

Я еду в страну, где законным и общественно–приемлемым является поедание людей. Мне бы хотелось съесть своего шурина, который в поездке будет меня сопровождать, а он по национальности канадец. Сам я — из Айовы. Будет ли это этично?

Я полагаю, что в Айове каннибализм незаконен, а вот насчет Канады — не уверен. Я бы предложил вам сначала завернуть в Канаду, привести своего шурина в полицейский участок, съесть там его ногу и посмотреть, станет ли кто–нибудь возражать. Если нет, можете быть спокойны — полное поглощение вашего шурина в терпимой стране будет совершенно этичным.

После того, как мне запретили вход на поле лиги юниоров, за которую играет мой девятилетний сын, я начал учить его орать на тренера. Мне хотелось бы потворствовать тому, чтобы в свои очаровательные тирады он включал непристойности, но поскольку в нашей семье они под запретом, то не сделает ли это меня лицемером?

Вы создали сейчас философскую головоломку. Что происходит, когда одновременно действуют два противоречащих друг другу моральных закона? Бертран Расселл говорил, что один закон, возможно, будет указывать на истинность или ложность другого несмотря на то, что они оба противоречат друг другу. Однако, следует заметить, что в 1948 году Расселл вступил по этому вопросу в продолжавшуюся весь остаток жизни вражду с Волшебным Шаром 8, сказавшим: «Ответ невнятен, пробуй еще раз».

Я подаю в суд на одиннадцатилетнюю дочь моих соседей, поскольку она подслушала, как мой сын Честер сказал: «Я собираюсь взорвать школу и всех, кто в ней находится», — а затем заложила его директору. Мой сын в результате превратился в школьного парию, и его выгнали с урока домоводства. Следует отметить, что я всегда была строга к своему сыну и никогда не позволяла ему выносить самодельные бомбы из спальни. Помимо обращения в суд мне бы хотелось отомстить и каким–нибудь иным способом, но мой свояк сказал, что иска будет достаточно. А вы как думаете?

Вы случайно попали в сложную область философии, которую Шопенгауэр называл «сведение счетов». Здесь важно использовать систему судопроизводства для того, чтобы поквитаться законно, а затем, по выражению Шопенгауэра, «наподдать им еще чутка». Почему бы, скажем, не пригласить соседей на обед и не подать им жирную высококалорийную пищу?

Я — учитель шестого класса, и мне хотелось бы повесить у себя в классной комнате на стенку Десять Заповедей. Тем не менее, мне сказали, что это незаконно. Я не уверен, кого мне следует чтить: Великого Бога Иегову, Повелителя Вселенной, — или Конституцию Соединенных Штатов. Что мне делать?

Легко. Измените все устаревшие грамматические формы глаголов на современные. Выбросьте тот пункт где говорится о желании жены ближнего своего (сейчас уже говорить об этом слишком поздно и недостаточно). Измените «Заповеди» на «Советы». Теперь у вас вместо Десяти Заповедей — Девять Советов. От этого будут счастливы все.

ПРЕДИСЛОВИЕ К МОЕЙ АВТОБИОГРАФИИ

Двенадцать лет назад мне был предоставлен неограниченный доступ к самому себе в целях написания автобиографии, и после этой дюжины лет исследований, интервью и личного ознакомления я осознал, что там никого нет. Я таким образом решился изобрести персонажа, который стал бы моим другом, глазами которого меня можно было бы рассмотреть, который представил бы мою личность на всеобщее обозрение посредством вымышленных встреч со мной. Этому олитературенному повествователю я дал имя «Строув Мортман», и упоминать отныне его буду как его/ее. Я пришел к выводу, что выгоднее иметь рассказчика мужского пола, когда речь идет о моей мускулатуре, моей деловой проницательности и моей хватке, а рассказчика женского пола — при обсуждении моей физической внешности, моих соблазнительных взглядов и моей нежности. Я дал ему/ей такое имя, поскольку оно одновременно мужское и женское — Строув МакКарти, ирландский тенор (1912—1963), и Строув Бандолини, итальянская лесбийская поэтесса (1612—1725), — и фамилию «Мортман» из–за того, что она означает, если ее прочесть наоборот.

Я, естественно, хотел бы выглядеть как можно интереснее, поэтому несколько событий в этой книге также были придуманы. Мои футбольные достижения в старших классах средней школы в том виде, в котором приведены здесь, — не совсем мои, а, скорее, комбинация случайных чисел, превышающих сто, разделенных такими словами, как «гол» и «на». Восхищенные комментарии болельщиков–поклонников с трибун по ходу сфабрикованного таким образом матча являются пастишем из комплиментов, высказывавшихся Папе Клименту VIII Галилеем в 1605 году. Описания моей сексуальной доблести — размеры, снятые со статуи Давида работы Микеланджело и умноженные на 1,25.

Иные литературно обработанные воспоминания, приводимые здесь не для того, чтобы одурачить читателя, а исключительно для того, чтобы проиллюстрировать различные аспекты моего характера, включают в себя мое собственноручное асфальтирование двухмильного отрезка бульвара Сансет, мой отказ от Нобелевской премии за мои разработки в области генной терапии и мое оплодотворение бесплодных домохозяек с молчаливого согласия их благодарных супругов.

Несмотря на то, что я уверен в наличии у меня детей, отыскать их я не смог — как не смог отыскать и каких–либо свидетельств их существования вообще. Возможно, это результат психической игры, разыгрываемой со мною кем–либо, но я отчетливо помню, как был отцом невесты. К этому вопросу я обращусь в последующих томах.

Ради пущей драматизации действия определенные дискретные события были сжаты в одно; в особенности это касается области остроумных реплик и удачных ответов. Зачастую — на самом деле, всегда — представляется, что моя ответная реплика произносится непосредственно в момент оскорбления. В некоторых случаях, однако, прежде, чем я открывал рот для ответа, могло пройти до трех лет, причем ответ этот являлся не моим собственным плодом остроумия, а продукцией команды высокооплачиваемых писателей–юмористов.

В целях поддержания повествовательного потока я также преувеличил свое участие в определенных видах благотворительной деятельности. Это призвано показать мою глубокую озабоченность нуждами тех, кому повезло меньше, нежели мне, хотя озабоченность эта никогда не переводилась ни в какие иные действия. Тем не менее, я оказывал помощь лицам, выпадающим из поля зрения крупных благотворительных организаций, предлагая им советы, такие как: «Найди себе работу» и «Все ваши болезни — у вас в голове».

Интересно также отметить, что восемь лет, проведенные мною в Йеле, не попали в официальные документы этого учебного заведения, или, что еще хуже, таинственным образом были стерты из них чьей–то зловещей рукой. Документы эти неким образом оказались в Начальном колледже Санта–Аны, Калифорния, с заниженным средним баллом успеваемости. К тому же я с тревогой обнаружил, что выпускную фотографию моего класса кто–то редактировал, в результате чего я на ней стал походить на обсоса, который теоретически мог бы потерять девственность только в прискорбном возрасте 22 года.

Я получил бесплатный доступ к записям моего психиатра — или, по крайней мере, к записям, которые он оставил на своем рабочем столе перед тем, как извиниться и на минутку «выскочить за кофеином». Записи эти демонстрировали интересное и глубокое понимание меня объективной и незаинтересованной стороной, которой я плачу деньги. Цитирую некоторые из них:

…приснился сон настолько тупой, что мог бы произойти на самом деле.

Купить крем–ополаскиватель.

[разнообразные каракули]

Мне следует выразить благодарность нескольким людям, внесшим свой вклад в написание данной автобиографии. Хотелось бы поблагодарить моего редактора, чей комментарий «Я это прочел» смыл остатки сомнений с моей души и придал мне мотивацию писать дальше. Я благодарю свою бывшую жену Делорес, чей мудрый совет — «Лучше, если там не будет ни одного негативного слова обо мне, или весь мир узнает, как ты двигался кокаином с Либерачи» — подсказал мне необходимость переоценки всей нашей совместной жизни, заставившей меня признать, что годы, проведенные с нею вместе, были сущей идиллией. И, наконец, я хочу выразить свою признательность греческому поэту Гомеру, поскольку без его «Илиады» я бы просто не знал, какими словами передать некоторые из своих подвигов в ходе операции «Буря в пустыне».

СЛОВО ОТ ИМЕНИ СЛОВ

Во–первых, позвольте сказать, насколько мне нравится быть одним из слов в этой книге, и как признательно я за предоставленную мне возможность выступить от имени всей нашей группы. Часто мы бываем так заняты тем, что говорим за других, что нам никогда не удается высказаться самим или обратиться непосредственно к тебе, читателю. Наверное, это избыточно — обращаться к тебе, читатель, словами «ты, читатель», но писать мы не привыкли, да и, на мой слух, такое обращение звучит гораздо лучше, чем «вы, два огромных кулака, что держат меня», или «ты, огромная и тяжелая масса протоплазмы».

Кроме того, в этой книге присутствует мило разнообразный ассортимент слов, а от этого всегда получается удовольствие. Мы можем тусоваться с крутыми утилитарными словами, вроде что, и даже выпивать с ними пива, или можем загулять в сторону и навестить инспектировать, который оказался очень славным глаголом с очень приятной женой — балериной. Мохнатая тоже оказалась веселой компанией — у нее прекрасное чувство юмора, она приветлива, и у нее мы все многому научились. Я никак не могу решить для себя, кем мне хочется быть в этом мире слов — пролетариатом или буржуазией. Обычные слова, вроде местоимений или переходных глаголов, употребляются часто, но они устали (поглядели бы вы, как они тут носятся, таская на себе свои дополнения). Экзотические слова, например — полубак, — производят сильный эффект, но на службу их призывают нечасто. Мне повезло. Я — кальсоны. Иногда меня употребляют невинно, а в какие–то другие разы я оказываюсь в довольно пикантных предложениях дьявольски неплохих книжек. Конечно, некоторые случаи словоупотребления я нахожу шокирующими. К чему я, собственно, и клоню: когда читаете что–то, и оно вызывает у вас омерзение, не вините слово. Мошонка, например, тут ходит с таким видом, будто у него только что застрелили лучшего друга, а на самом деле — вполне себе легитимный парнишка, которого придурки пользуют отвратительным образом. То же и с прыщом. Я был рядом, когда его употребили во фразе «прыщ на лице человечества». Бедняга месяц после этого тосковал. Бродил повсюду с видом висельника и даже хотел было подружиться с видом висельника, да только у нас тут словосочетания со словами не общаются. Не хотят, и все. Меня тут еще одно раздражает: когда паре обычных слов вдруг придается дефис, и они становятся такими важно–горделивыми. Я? Конечно, мне бы хотелось стать собственно именем, но это вряд ли, так что вот. Даже при нынешней моде давать детям необычные имена, маловероятно, чтобы какая–нибудь пара назвала своего новорожденного Кальсонами.

Кроме того, это у меня первый в жизни случай оказаться на странице после того, как я начал печатать 23 января (скоро день рождения!). Когда я был компьютерным словом, все было просто великолепно. Я мог носиться по всему киберпространству, прокручиваться на экранах, путешествовать в Индию. Теперь же, когда я на странице, меня беспокоит, что тут по большей части будет темно. Моя просьба к вам, личность, нависающая надо мной с двумя огромными линзами, прикрывающими глаза, — дочитав эту книгу, хоть изредка открывайте ее, чтобы до нас долетало немного свежего воздуха. Пролистать странички вполне достаточно. Не то чтобы я было здесь несчастно. Вокруг довольно разнообразных слов, чтобы наша маленькая цивилизация развлекалась еще двадцать или сколько там лет, что мы рассчитываем простоять на полке, проваляться в углу или продаваться в гараже.

Еще мне бы хотелось обратиться к вам, начинающие писатели. Поверьте, я понимаю, что иногда действительно необходимо пользоваться неправильной грамматикой. Меня это устраивает, и слова, оказавшиеся в таких предложениях, осознают выпавшую на их долю участь. Но очень трудно даже обретаться рядом с незаконченными фразами, не говоря уже о том, чтобы находиться в них. Это вроде как беседовать с человеком, у которого не хватает головы. Не то ощущение. Один мой друг написан в компьютерном файле с ошибкой уже четырнадцать лет, и мало похоже, чтобы его когда–нибудь пропустили через блок орфографического контроля.

Есть еще парочка персон, которые хотели бы сейчас выступить:

Я — слово бочком, и мне было очень здорово оказаться в том рассказе про собаку (мне отсюда не видно, как он называется).

Приветствую вас. Я — подлый, мне бы хотелось вам сообщить, что вы подонки.

Привет. Я привет, и мне бы хотелось сказать себя.

А теперь давайте выслушаем группу личностей, без которых никакая наша работа не была бы возможна:

Здрасьте. Мы — буквы, и нам бы просто хотелось сказать, что нам очень нравится быть частью тех прекрасных слов, что есть на этой странице. Спасибо за внимание.

И последнее, но не менее важное. Кое–кто очень дорогой всей наше команде здесь, в «Чистой бредятине», хотел бы завершить эту книгу:

?