В сердцевине морей

А так как завершились 6 дней Деяния и будни окончились, запели сердечные наши Гимн субботнего дня. И весь мир заблистал сиянием венцов, что к сретению субботы возвращает Моисей народу своему, а лишились их сыны Израиля, когда согрешили и поклонились золотому тельцу вместо Единого Бога. А как завершили они вечернюю молитву, освятили вино и преломили хлеб, и ели и пели, пока свет свеч не померк, а свет звезд не умножился. Плоть и кровь зажигает свечу — то ли разгорится, то ли нет, да хоть и разгорится, так потом погаснет, а Господь сколько свеч зажег в небе — и ни одна не гаснет.

Хороша суббота тем, что дает покой телу. Но еще лучше суббота на корабле, ибо там и в будние дни человек не трудится, и покой субботний приходит не от усталости, а лишь в честь субботы.

Сидели сердечные, руки в рукава, и смотрели себе в море. Сидит человек неподвижно — уже большое достоинство, ибо не грешит; а если при этом он еще сидит на корабле, плывущем в Святую Землю, то не просто не грешит, а напротив, доброе деяние и Божий Завет исполняет, ибо восходит он на Землю Израиля, а она стоит всех добрых деяний, заслуг и заветов.

Все заповеди и заветы касаются лишь частей тела: тфилин — руки и головы, малый талит — покрывало с кистями — сердца, и только днем, а ночью не обязательно, и только мужчинам, а женщинам не надо. Кущи заповеданы лишь в свой праздник только мужчинам, а женщинам — не надо.

Опресноки — маца — заповеданы только на Пасху, и то лишь в первый вечер. А умрет человек — и вовсе от заповедей освобождается.

Но бытование в Земле Израиля касается всего тела, касается и мужчин, и женщин, и детей, выполняется и днем, и ночью, и конца ему нет во веки веков, ибо умирает человек и хоронят его в Святой Земле и Земля искупает его грехи, ибо сказано: «Земля Народа[93] Его Искупленье». И стоит Земля Израиля всех заветов и заповедей, и поэтому едва соберется еврей в Святую Землю, Лукавый тут как тут — стоит на пути и не пускает его.

Сказал р. Алтер-учитель: как собрался я в Землю Израиля, встретил меня Искуситель и спросил: куда ты путь держишь? Сказал я ему: в Землю Израильскую. Говорит он мне: а я, мол, вернулся с полпути из-за муравьев проклятых, что каждый кусок хлеба на корабле облепили. Сказал я ему: напротив, стоит нам поучиться у муравьев, как сказано в Притчах: «Пойди, лентяй,[94] к муравью, учись его повадкам и набирайся ума». Муравей — самая мелкая из Божьих тварей, а летом запасается хлебом впрок: сын Израиля тем более должен впрок запасаться.[95]

И вторил ему р. Моше и сказал: как сел я в повозку, отправляясь в Святую Землю, встретил меня Лукавый и спросил: куда ты идешь? Сказал я ему: в Землю Израиля. Сказал он мне: сиди-ка ты лучше спокойно и служи Господу, как прочие хозяева, пока не настанет и твой черед взойти вместе со всем народом Израиля.

Сказал я ему: а когда я дом продавал, не ты ли мне нашептывал: запрашивай, мол, побольше, ты, мол, в Святую Землю едешь, а сейчас, когда я дом продал, ты хочешь мне отсоветовать ехать. Нет, нечего мне тебя слушать.

Вторя ему, сказал р. Моше: как сел я в повозку, чтоб ехать в Святую Землю, подошел ко мне Смутитель и говорит: старик, в твои-то лета хочешь еще пуститься в разъезды и промотать все заработанное в поте лица. Сказал я ему: расчетлив ты, но и я умею счесть прибыли и убытки от исполнения заповеди.

Вторя ему, сказал р. Шмуэль Иосеф, сын р. Шалома Мордхая Левита: как собрался я в Святую Землю, подошел ко мне Совратитель и спросил: куда это ты собрался? Сказал я ему: в Землю Израиля. Говорит он мне: зачем тебе туда стремиться, много дополнительных заповедей нужно исполнять еврею в Земле Израиля. Неужто ты уже все заповеди здесь исполнил, что в Святую Землю понадобилось? Готов я побиться об заклад, тебе еще осталось немало заповедей исполнить и вне ее. Сказал я ему: да не ты ли, мол, приходил как-то к одному праведнику и просил его: «Исполняй, мол, все заповеди и заветы, только такой-то заповеди не исполняй»? Помнишь, какой ответ он тебе дал, праведник этот? Сказал он: раз ты просишь, то я все заветы нарушу, лишь бы эту заповедь исполнить, как положено. И вмиг оставил меня Совратитель.

Сказал р. Иегуда Мендель Угодник: со мной Нечистому не пришлось долго возиться, потому что мы с ним живем, как соседи добрые. Как пришло мне в голову взойти на Землю Израиля, сказал я себе: чего это люди боятся взойти на Землю Израиля? Неужто нечего там есть-пить, неужто там люди не как мы? Так нет, кто живет тут, может жить и там, ведь не ангелам небесным дана Земля Израиля в вотчину, а нам, грешным. Раз так, то почему бы и мне не поехать? Как услышал это Нечистый, так сразу и отстал от меня.

Сказал р. Песах-казначей: именно это и я сказал жене своей, Цирль. Сказал я ей: ты что думаешь, Цирль, что в Земле Израиля только руины да кущи? АН нет, и там дома стоят, и там не на святой воде[96] кашу варят. Сказал Лейбуш — мясник: если так, то почему носятся с этой Землей Израиля, как дурни с писаной торбой? Сказал р. Алтер-резник: чтоб в домах тех не грешили. Вздохнул р. Иосеф Меир и сказал: хулой обернулось бы дело, коль дома те были — лишь то, что око видит.

И снова сидели сердечные и толковали о Лукавом, что старается отговорить сынов Израиля от поездки в Святую Землю, потому что вступивший на Землю Израиля получает новую душу. Блажен, кто взошел и сподобился жить в Святой Земле, горе тому, кто взошел, но не сподобился, ибо вкруг Земли Израиля стоят ангелы и не пускают недостойных, как рассказал нам р. Шмуэль Иосеф,[97] сын р. Шалома Мордхая Левита. Речь идет о двух старцах, что ехали-ехали и доехали до границы Земли Израильской. В ночи услыхали жители радостный возглас с одной стороны и горестный — с другой. Глянули и увидели: стоит собрание ангелов с арфами и гуслями и вводят одного старца в Страну Израиля с превеликими почестями и гимны пред ним поют, а далее шайка бесов тащит с позором другого старца. Спросили их: Бога ради, почему вы этому дудите, а этого — срамите? Ответило собрание ангелов: этот сподобился взойти на Святую Землю, вот мы и провожаем его туда, ликуя. Ответила шайка бесов: а этот не сподобился взойти, а взошел, вот мы и выкидываем его оттуда.

Спросил р. Моше у р. Шмуэля Иосефа, сына р. Шалома Мордхая Левита: может, ведомо тебе, почему не сподобился р. Авраам — обрезатель крайней плоти поехать с нами в Святую Землю? Ведь он — человек достойный и богобоязненный и добродей, и заветы исполняет, особенно завет обрезания, через который и Земля Израиля была нам завещана. Сказал р. Шмуэль Иосеф, сын р. Шалома Мордхая Левита: за то, что самого праотца Авраама утрудил и понудил Страну Израиля покинуть, за то и наказан, потому и нет ему удела в Земле Израиля. А дело было так: однажды разгулялись школяры в городке, и весь Израиль попрятался по домам и погребам, а р. Авраам пошел совершить обрезание, отец же младенца был убит при этом буйстве. Пришел р. Авраам, но не нашел ни стула — присесть, ни мужа — младенца подержать. Сказал: да неужто я могу и обрезать и держать младенца? Глянул в окно и видит: идет по улице старик со скамеечкой в руках. Постучал он ему по стеклу и поманил пальцем. Вошел старик, уселся на скамеечку и положил младенца себе на колени. Обрезал р. Авраам младенца и благословил Возлюбившего дитя еще во чреве матери. А после благословения старик исчез. И все были уверены, что Илия[98] — ангел Завета явился ему, а на самом деле это был праотец Авраам, что явил ласку потомку, вступающему в завет его.

Все семь небес омрачились, и луна и звезды укрылись. Воздух на свете мокрый, и вкус его как вкус соли. Весь мир безмолвствует, кроме морских волн, что целуются себе во мраке. Встали артельщики и пошли почивать. Луна закатывается, и звезды заходят, и планиды уходят себе.

Плывет себе ладья, а Господь расстилает тьму перед светом и свет передо тьмой и наводит ветер и движет ладью. С каждым днем светило крепчает, так что глазу больно, а ночью каждая звезда сияет, как месяц, и волны морские плещутся и бьются, искорки-светлячки блестят в них, а на них парит платочек, как ладья среди морей, а на платочке сидит человек, и лик его обращен к Востоку. И вал морской не топит его, и гад морской не норовит пожрать, и птица-летица летает и порхает и кружится над ним.

Сколько дней уже плывут они на корабле, легко понять: Перед выходом в море побрили головы, а сейчас при молитве чубы тфилин покрывают, но как ни глянут они в море — видят огоньки в воде, а на них плывет платочек, как ладья среди морей, а на платке сидит человек, и лик его обращен К Востоку.

Глава десятая

СТАМБУЛ[99]

Долго ли, коротко, приплыла ладья в Царьград Великий, он же Константинополь, он же Стамбул. Наняли там малый челн и вошли в город ждать там большого корабля, Идущего в Землю Израиля. А корабль этот подряжает стамбульская община, чтобы каждый сфарадийский еврей богобоязненный и с достатком — мог бы взойти на Святую Землю, броситься в прах перед могилами праотцев или обосноваться там. А Стамбул — град великий, во всем свете нет ему равных, и дворцов и палат там без счету, и живут там дети всех племен и народов, а правит ими салтан басурманский, возлежит он на ложе слоновой кости, что сон наводит, и одни говорят, что спит он по полгода кряду, а другие говорят, что спит он весь год подряд. А пред ним — табакерка душистого табаку, а на ней сидит Золотой Петушок, и как наступит время пробуждения, открывает Золотой Петушок табакерку, подносит табак к его салтанским ноздрям, он чихнет, а Петушок ответит: «Будь здоров». Тут же прибегают все визири и паши и вельможи и осведомляются о здравии салтана. А окружают его 365 визирей, по числу дней года, на каждый день по визирю. И как визирь кончает свою службу, получает от салтана золотой снурок и понимает, что настало ему время попрощаться с белым светом, идет домой и удавливается, а салтан смотрит из окна и видит это и хлопает в ладоши и радуется. И часы висят во дворце салтана, из человечьих костей сделаны, и бой их слышен от конца и до края города, и даже плод в чреве матери содрогается от этого звука. И много там садов и виноградников, и бань и домов неги, один краше другого, внутри — красны, снаружи — грязны. И бродячим псам там числа нет, во всем мире нет стольких бездомных собак, как в Стамбуле. И стервятники расхаживают по городу в свое удовольствие и кормятся помоями и мертвечиной. А крысы там размером с гуся и живут повсюду, даже во дворцах вельмож. И пожары там часты — как займется один дом, так вся улица сгорает, потому что дома там из дерева, и иногда 300 домов сгорит, а иногда 400, а иногда и того больше. А пожаров они не тушат, а вместо этого стоят кругом стражники и кричат: нет Бога, кроме Бога, и Магомет — пророк Его. И соборов Израильских в Стамбуле немало — сотня, а может, и больше, парчой да коврами устланы, аксамитом убраны, и восседают там хахамы — великие мудрецы, и учат Явному и Тайному, тому, что видит глаз в Торе Божьей, и тому, что не видит. И много книг есть у них — блажен глаз, узревший сие, — и даже свиток «Прелесть Жизни»[100] есть у них, а это — великое диво и редкость, как ведомо сведущим. И есть у них разрешение судить и рядить от властей салтана, а языка нашего они не понимают, и говорить с ними приходится на святом языке. И помыслы их чисты, и одеяния их чисты, и речь их приятна, а манеры привольны, и облик — как у сынов царских. И обычаи у них ненашенские, тфилин они налагают сидя, как учит «Дом Иосифа»,[101] а некоторые налагают оба тфилин одновременно. И суемудрых споров не любят, но главная сила их — в ведении. А в сердцах их бушует любовь к Стране Израиля, и когда отправляются в паломничество в Страну Израиля, берут с собой ковры, на которых учили Тору, и в праздник Костров — Лаг баОмер[102] — зажигают их на могиле р. Шимона Бар Иохая.

Есть в Стамбуле и караимы,[103] что не верят Талмуду, учению мудрецов наших, блаженной памяти, но в Пятикнижии они сведущи и все 24 книги Святого Писания знают назубок, как евреи — Отче наш, и у них свои молельни, и одеяние с кистями — малый талит — они не носят, а вешают на стенке в молельне и лишь глядят на него, ибо в Пятикнижии сказано лишь: и узрите[104] покрывало с кистями, а Талмуду, что указал носить его на теле, они не верят, и так же они поступают и с пальмовой ветвью во время праздника Кущей. И есть у них свои мудрецы, что каждодневно освежают толкования Торы, но с раввинами у них спору нет, потому что нуждаются в нас: сами блюдут древние законы чистоты и не оскверняют себя прикосновением к покойникам,[105] а если умрет караим — нанимают бедных евреев, чтоб убрали и похоронили. И раньше сидели они субботними вечерами в потемках и свеч не зажигали, пока не явился им свет Ученья мудрецов наших. И Земля Израиля любезна им, и горюют они о разрушении и запустении ее и шлют утварь и деньги в мидраш свой в Иерусалиме. И они всяко ухищряются, лишь бы взойти на Святую Землю и увеличить свою общину в Иерусалиме, но не выходит у них, потому что однажды хотели они осрамить и опозорить учителя нашего Рамбама,[106] блаженной памяти. Однажды понадобилось мудрецам Иерусалимским тайный совет держать из-за лютых казней, что навалились в то время на Израиль, собрались в караимской молельне, ибо она находилась в долине, в укромном месте. Когда вошли, увидели — одна ступенька торчит. Подняли — и нашли под ней «Мощную длань», книгу Рамбама; положили ее под ноги караимы, чтоб все на нее ступали на позор Рамбаму. Был меж ними раввин — сочинитель «Светоча Жизни»,[107] и наложил он на них страшное проклятие, чтоб община их не росла и чтоб никогда не сподобились караимы в Иерусалиме молиться вдесятером. И с тех пор, если какой караим приедет в Святой город, — другого выносят оттуда вперед ногами. А был случай — попробовали они приехать целым кагалом, и все сгинули от мора, не про нас будь сказано.

Сидели себе любезные наши в Стамбуле и ждали корабля. Раз пойдут посетят могилу праведника Иова, другой раз — могилу написавшего «Посвящение в Мудрецы»,[108] что скончался здесь на пути в Святую Землю, а то пойдут в порт, посмотреть — а вдруг пришел корабль, а с ним Хананья, потому что все еще не отчаялись увидеть его. Хананья, что полсвета обошел и во всех испытаниях устоял, — неужто отчаялся, когда корабль уплыл без него? Наверняка запасся терпением и подождал следующего корабля.

А тем временем р. Шмуэль Иосеф, сын р. Шалома Мордхая Левита, сидел пред мудрецами Константинопольскими и читал все книги и свитки, большие и малые, мудрые и прямые, богобоязненные и отменные, и набирался ума и страху Божьего и постигал Явное и Тайное, а также слог и правила святого языка с секретами его. Дошла до нас грамота, что послал он Собранию любезных наших хасидов во граде Бучаче: Д[а] Х[ранит их] Г[осподь] С[паситель]. Сим сообщаем, что прибыли благополучно в сл[авный] гр[ад] Царьград, на коий и в «Сиянии» намек содержится. Слава Богу, путь наш был легок. Не задержал нас дождь на суше, не испугала буря в море. И здесь к месту было бы описать всю дорогу и все блага, коими осыпали нас б[ратья наши] с[ыны] Щзраиля] в пути, как едой и питьем и ночлегом, так и добрыми советами и честными наставлениями, как в стране басурманской, так и в державе ЕИВ К[есаря австрийского]. Однако от горести сердечной нет сил писать обо всем этом, ибо пречестной р. Хананья, ведомый вам, потерялся в пути, и неизвестно нам, что с ним приключилось. Так и сообщите об этом п[ремудрому] с[удии] г[рада], многая ему лета. Хоть и знаем мы, что не оставил р. Хананья супруги, но, может, один из братьев его умер бездетным и вдова нуждается в Хананье, чтобы восставил семя покойного[109] или освободил ее от обета. Прошу сообщить нам, как поживают учителя наши и раввины и т. д., и р. Авраам — обрезатель крайней плоти Д.Х.Г.С. - что случилось с ним, и передайте привет всем друзьям нашим и возлюбленным, образ которых всегда хранится в нашем сердце и т. д.

На том постоялом дворе, где остановились любезные наши, остановился и хахам — раввин сфарадийский, что вышел посланцем доброго дела, — пробудить в городах Изгнания сострадание к горю и нищете жителей Иерусалима. А сам он мудрец и знаток, и лик его — как лик царский, а очи темны от слез, ибо все города стоят себе под небом, а Божий град низвергнут до самой Преисподней. Спросил посланец артельщиков, куда, мол, путь держат? И где хотят обосноваться — в Иерусалиме, или Хевроне, или в Цфате, или в Тиверии? Рассказал он им о прелестях каждого града, и какая там стоит погода, и какие святые места есть там. Кто жил в Цфате и погребен в земле его — а Цфат построен выше всех городов Страны Израильской и воздух его слаще всех, вмиг душа его влетает в двойную пещеру Махпела, а оттуда — прямо в рай. И в Цфате народы иноплеменные не притесняют Израиль, и даже женщина может гулять без провожатых по городу и за его стенами. И с жильем в Цфате вольготно, и все можно купить втридешева, а там мидраш святого Ари,[110] а в нем амвон, с которого он позвал читать Тору самих отцов мироздания — Аарона первосвященника позвал первым, а Моисея-левита вторым и Авраама — третьим и т. д. А жители Цфата на Торе выращены и богобоязненны и жалостливы. А в двух часах от Цфата стоит гора Мерон, а там пещера, где скрывался р. Шимон Бар Иохай от гнева римлян. Собираются там три раза в год со всех городов Страны Израиля и плачут на могиле его, и сидят там день и ночь и учат книгу Зоар, и три раза это: в месяце Элул и в конце Адара и в праздник Лаг баОмер. А в Лаг баОмер собираются там евреи даже из Дамаска и из Междуречья и из Египта и разжигают костры в бочках с оливковым маслом, и устраивают настоящие пиршества, и пляшут и бьют в тимпаны, и водят хороводы, и поют псалмы и гимны. Это — великое празднество в честь р. Шимона Бар Иохая, ибо в тот же день Дух Божий веселится с праведниками в священных чертогах.

Но важнее Цфата Хеврон, прах его прельстил праотцев, и они погребены там в двойной пещере Махпела, а над ней высится замок, что построил еще царь Давид, мир праху его, но за грехи наши не дают детям Израиля войти в пещеру. Но в воротах есть маленькая скважина, прямо напротив могил праотцев и праматерей, и там зажигают свечи и молятся. А неподалеку от пещеры Махпела могила Рамбама, блаженной памяти, как написано в заключении трактата его «Поучение Человеку»: пошел я вырыть себе могилу рядом с патриархами. А рядом там могилы Иессея, отца царя Давида, и Атаниэля бен Каназа.[111] А внизу пещеры прочих праведников. И обыватели хевронские — собой молодцы и полны добродетелей, а в особенности отличаются они гостеприимством, наподобие того, как отличался этим и праотец Авраам, мир праху его. И весь город окружен виноградниками и апельсиновыми рощами, и там же дубрава Мамре, где ангел явился Аврааму и Сарре, и ключ с живой водой, где омывалась сама праматерь Сарра, мир праху ее, и шатер праотца Авраама, мир праху его. А шатер обложен тесаным камнем, и внутри — колодец, выложенный тесаным камнем, и источник бьет из колодца, и вода его сладка, как мед, и приятна на вкус.

А не хорошо ли жить в Тиверии, она же Тивериада, она же Ракат-Пустица, что там даже пустецы и пустомели полны достоинств, как гранат зерен. Жители Тиверии более проворны и скоры на руку, чем жители других городов, и говорили мудрецы наши и учителя блаженной памяти: «Дай мне, Господи, встречать Субботу в Тиверии».[112] И покойно растут там все злаки и древа заповеданные, в особенности пальмы, и из них они делают себе кущи. А о берег Тиверии плещется Генисаретское море, которое пуще всех морей возлюбил Господь, и источник Мириам[113] сокровен в пучине вод, и открыл нам святой ари, мир праху его, что вода эта исцеляет душу. С другой стороны, горячие источники Тиверии возвращают здоровье телу и исцеляют от всяких болезней. А в конце света восстание мертвых начнется с Тиверии, и из Тиверии придет Избавление, как говорится в трактате «Новогодие», на странице тридцать первой.

Но кто променяет на них святость Иерусалима, престол святости нашей, что стоит против врат небесных?

Глава одиннадцатая

ВЕЛИКАЯ БУРЯ В МОРЕ

По истечении нескольких дней настало время кораблю пуститься в море. Поднялись они на борт, а с ними — множество сфарадийских евреев из Стамбула и Измира и из прочих городов Порты, — мужчины и женщины, и, не рядом будь помянуты, необрезанные и обрезанные изо всех народов мира, больше тыщи человек, не считая служителей корабельных и служителей их служителей.

Положили пожитки и стали к молитве, чтоб довелось им прибыть в целости и сохранности в Землю Израиля и чтобы не пострадать по дороге ни от грома, ни от лиха, ни от гада морского. А завершив молитву, разделились на две кучки — одни пошли смотреть, где брать воду для питья и хворост на растопку, а другие пошли посмотреть на корабль и на корабельщиков, что стояли на мачтах, вязали канаты и распускали паруса. И братья наши — сфарадийцы — тоже устроились, развязали торбы, разложили пожитки, вытащили книги, да такие, что приятно посмотреть, — украшенные красными и зелеными кожами и обернутые в разноцветную бумагу, как писаные изразцы в царевых дворцах, и уселись, поджав под себя ноги, и помолились, чтоб сподобились ходить под Богом в Стране Живых и быть похороненными в Иерусалиме.

Любо-дорого посмотреть, как они сидят. Наряды чистые, движения приятные, облик — как у сынов царских, борода падает на грудь, и читают они со страхом Божиим и скромностью, истово и степенно, шевеля губами и с радостью в сердце. Труд учения приличествует паломникам, идущим в Святую Землю. А жены их сидят рядом, с разрисованными трубками в зубах, и курят табак из круглых стеклянных кальянов. А как услышат они — имя Иерусалим вылетело из уст их мужей, — простирают они ладони к глазам и радостно вторят тем и целуют кончики пальцев, как будто на них отпечатано: Иерусалим. Тем временем солнце спряталось за твердью и воды потемнели. Корабельщики проверили снасти и мачты и сели есть-пить, распевая песни и былины про вино и про русалок в море, что замечают моряков и похищают их души своими напевами. А евреи, со Своей стороны, вознесли вечернюю молитву и освежили душу всякими яствами, а затем перечли Песнь Песней и то место в книге «Зоар», где говорится о грядущем полном слиянии Господа с Собранием Израиля.

Фейга и Цирль, бой-бабы, у которых все в руках горит, убрали и приготовили для себя и спутников своих удобные места и постелили постель. Улеглись почивать, дать роздых Телу, пока не встали на полуночную молитву. Звезды сверкают и прячутся, и другие светила выходят им на смену. В полночь встали сердечные на молитву, а тем временем братья наши сфарадийские терли бобы и варили кофий, питье, пробуждающее сердце и гонящее сон с глаз; в земле Польской кофий почти неведом, но в трактате «Накрытый стол» он упомянут. К братьям своим ашкеназским они отнеслись приветливо и дали им всего — и не только кофию, но и вина, и книг, а в час нужды и заступались за них пред корабельщиками, потому что сфарадийские мудрецы сведущи в иноплеменных языках и некоторые из них по 70 языков знают, как в Великом Синедрионе.

Так мирно протекли три недели. Корабельщики покоряли волну, и корабль плыл себе полегоньку, а сердечные сидели и учили Святое Писание, Мишну и Талмуд или восхваляли Страну Израиля в своих разговорах. Особенно р. Шмуэль Иосеф, сын р. Шалома Мордхая Левита, скрашивал время чудными сказаниями, которыми славится Страна Израиля, к примеру, царь повесил занавес у входа в свой палатин — умный человек раздвинет и войдет. Так и р. Шмуэль Иосеф раздвигал пред ними врата Иерусалима и входил с ними и показывал им все скрытое там. А рядом сидят братья наши сфарадийские, что языка польских евреев не понимают, но видят они ликование собратьев и спрашивают: чему вы так радуетесь? И те отвечают на святом языке: так, мол, и так рассказал нам р. Шмуэль Иосеф, — и тем тоже интересно послушать. Немедля открывает уста р. Шмуэль Иосеф и ведет рассказ на святом языке, как ангел Господень,[114] во славу Иерусалима и про ликование Духа Божьего по прибытию их, ибо с тех пор, как разрушен был Храм, ни дня не проходит без гнева, потому что поклялся Господь, что не вступит он в небесный Иерусалим, пока Израиль не вступит в Иерусалим земной. И братья наши сфарадийские слушают и устами припадают к его словам.

Так мирно протекли три недели, корабль шел себе полегоньку, солнце светило на него днем, а месяц — ночью, и твердь небесная полна звезд и море ведет себя как положено, и валы бегут, как на игрище. Но в глубинах моря поднялся гнев вод, и ветер ударил в мачты корабля. Поднялась огромная буря. Ладью качало туда-сюда, то вправо, то влево, то ее возносит кверху, то кидает вниз, и волны гневно борются с ней, готовые поглотить и ее, и плывущих на ней людишек. Все море полно пены, как будто подменили море-окиян морем белой пены. Блажен, кто обретается в такую ночь у своего очага, огражденный стенами от ветра и крышей от дождя, кто улегся в постель и накрылся пуховым одеялом и слышит шаги ночного сторожа перед домом, кто утром пойдет в талите и тфилин на молитву, затем плотно позавтракает, а затем выйдет на рынок — вести честной торг, кто проводит дни свои и годы в почете людском и умирает, снискав себе доброе имя, и сподобится лечь в землю близ родителей своих и праотцев. Эта ночь прогнала сон с глаз и отняла покой у тела. Постель просолена насквозь, как соленая вода. Шестьсот тысяч валов плюют тебе в лицо да еще и гневаются. Где ты, речка Стрипа, в которой окунались перед наступлением субботы в солнечные дни и куда стряхивали все грехи перед Судным Днем? Несколько сот верст ходу от них до речки Стрипы. Сейчас стоят они среди морей, и валы, огромные, как горы, вздымаются до самой небесной тверди, и ладья то плывет, то летит, как из пращи, и руки моряков устают держать снасти и обуздывать воду. И все плывущие на корабле бьются о борт и кричат, и плачут, и стонут, и лица покрываются холодным соленым потом, и соль стекает капельками с чуба и катится в рот. Кто уже материнское молоко отрыгивает, а у кого подвело живот. Не дай вам Бог, путники морских караванов, испытать такое. А к полночи еще больше разгулялась буря и била по бортам корабля, и снасти лопнули, а рев все нарастал, так что голоса в двух шагах не слышно. Меж мореплавателями поднялось смятение, один простирает руки к небу с мольбой о помощи, а другой рвет на себе волосы, но кто обуздает воду, кто поможет товарищу в трудную минуту? Однако попомним добром славного корабельщика, что места своего не оставил и сердца моряков укреплял, чтоб не отчаялись они в милости Божией и не опускали рук. И вскорости так раскачалась ладья, как будто налетела на рифы и готова разломиться.[115] Вещи полетели вверх, а люди полетели вниз.

Как увидали сердечные, что беда — не шуточная, вспомнили, что когда шли святые паломники в Страну Израиля — р. Нахман из Городенки[116] и р. Менделе из Перемышлян[117] и прочие праведники, — приключилась им подобная беда на море. Взял тогда р. Нахман свиток Торы в руки и сказал: если, не дай Бог, приговорил нас Небесный суд архангелов к погибели, мы — суд Земной вкупе с Господом Богом и Духом Божиим — с этим приговором не согласны и отменяем его, — и все хором ответили: аминь. В этот самый миг взобрался один моряк на мачту и закричал: гляжу я в подзорное стекло и вижу селения Страны Израиля.

Подумали сердечные: вот это были праведники, вот это были богатыри духа, спаси нас, Господь, от беды этой во имя их и во имя Земли Израиля.

Молитва их полбеды откачала, да корабельщики с другой половиной справились, а Господь Бог, в милости своей, всю беду разогнал. И вскорости утих гнев морского царя и вид моря переменился к добру. Так и миновал день без вреда, и ночью никакого ущерба не приключилось.

Месяц вышел и засиял, и корабль поплыл себе спокойно, хворые понемножку оправились.

Луна бледнеет и исчезает, вот уже и настало время солнцу взойти. И с бликом рассвета утихли воды морские и красноватый покров повис над ликом моря. Ладья без сил стояла в открытом море, и легкий ветерок овевал стан мореплавателей.

Сказал один: знаете, что я вам скажу, братцы, похож я на человека, которому показывают сокровищницу царскую. Спускаются с ним в подземелье, ноги его заплетаются, но так как знает он, куда его ведут — в сокровищницу царскую, — все равно радуется. И сказал р. Иосеф Меир: «Кто взойдет на гору Господню и кто восстанет на месте Его святости?»

Сказал р. Иосеф Шмуэль, сын р. Шалома Мордхая Левита: когда бушевало море и заливало корабль, знаете, о чем я думал в тот час? Думал я о том, что приключилось со святым раввином р. Шмельке,[118] да оградит нас Господь во имя этого праведника. Однажды наслали власти лютые казни на общину святого града Никльсбурха, но кесарь еще не утвердил указа о казнях. Поехал святой мудрец к кесарю в Вену, а дело было во время ледохода, когда по реке на корабле не пройдешь. Сказал мудрец своему ученику, св. раввину Моше Лейбу из Сасова:[119] поди принеси, мол, люльку.[120] Пошел тот и принес люльку. Сели они в люльку и отплыли, вышли на течение и стали на ноги. Прочел святой мудрец Песнь Моря, ту, что сложил Моисей, когда разверзлось Чермное море, а ученик повторял за ним, пока не прибыли они благополучно в Вену. А в то время стояли жители Вены на берегу, и видят они: плывут два еврея в люльке по реке, в то время когда и в лодке не проплывешь: льдины огромные, как горы, плывут по реке, гневно наваливаются друг на друга, с шумом, подобным грому. Услышал про это кесарь, вышел со своими советниками и увидел: стоят два еврея в люльке и поют гимн, а льдины, с гору величиной, трутся и наваливаются друг на друга, но люльку не затирают, а раздвигаются и дают ей дорогу. А как пришел праведник к кесарю, сказал ему кесарь: исполню я твою волю, человек Божий, — и отменил указ.

Сказал р. Алтер-учитель: ну, что вы скажете об этом? Сказал р. Алтер-резник: ой, где сейчас найти такую люльку. Вздохнула Фейга и сказала: а мы плывем на большом корабле, и не к кесарю из плоти и крови, а к Царю царей, Кесарю кесарей, а добрых знамений покамест не видать. И сказала Цирль: и я то же самое говорю, едем в Страну Израиля, а ни тебе чудес, ни знамений.

Шикнула на них г-жа Милька и сказала: ах вы неблагодарные, да мало ли чудес и знамений явил вам Господь: вселил в сердце понимание, чтоб пуститься в Страну Израиля, и по суше провел Он нас, и провел Он нас прямиком без препятствий и вреда, и послал нам корабль, чтоб пуститься по морю, и выпустил ветер из кладовых своих — гнать ладью по морю. А когда море разбушевалось, Он унял его и приказал царю морскому унять гнев свой, и унял гнев его, и воды вновь потекли как по маслу, и не сегодня-завтра введет Он нас в Страну Израиля, а вы после всего этого говорите: не видать, мол, добрых знамений. Господи Боже мой, если так, то что уж должен был сказать Хананья, сколько горя он измыкал, шел пешком из города в город, из страны в страну, и граничная стража отняла у него все добро и раздела догола, и в плен к разбойникам попался, и счет субботам потерял и святой день осквернил, и немало помучился, лишь бы добраться до Страны Израиля, а как настало время взойти — ушел корабль без него.

Сказал р. Алтер-учитель: вот это да, надо нам брать пример с Мильки. Клянусь вам, что, когда она говорила, все мое тело прочувствовало, какие чудеса явил нам Господь. А как вспомнили Хананью — перекосились их лица, от горести и жалости по тому бедолаге, что собой пренебрег во имя Страны Израиля, а как настал час сесть на корабль и отплыть в Страну Израиля уплыл корабль и оставил его — и неведомо, живым или, не приведи Бог, мертвым. Хоть и огорчилось сердце их, глаза заблестели, как всегда у добрых людей, что вспомнят доброго человека, и глаза у них заблистают.

Сказал Песах-казначей: помните, платочек был у Хананьи, все пожитки он в него увязывал, а в час молитвы вынимал пожитки и подпоясывался платочком. Однажды сказал я ему: Хананья, мол, на тебе пояс, чтобы не возиться с пожитками — развязывать-завязывать, — но не взял он. А какой ответ он мне дал? Сказал он: к вещи надо относиться с уважением, хоть и нашел другую, краше прежней, нельзя перестать прежнею пользоваться. И так же ответил он и Мильке. По дороге дала ему Милька котомку, а назавтра видит: он с тем же узелком. Сказала ему: да разве не дала я тебе котомку для пожитков? Ответил он ей: дала. Сказала ему: а ты все в платочек увязываешь? Ответил он ей: так что, если платок говорить не умеет, так на него уже наплевать можно?

Сказал р. Алтер-учитель: сейчас, когда облегчил нашу долю Господь и успокоились воды моря, не след ли нам вознести утреннюю молитву?

А когда помолились, ничего не смогли отведать, потому что морская вода просолила их припасы. Солил Господь Левиафана впрок, и море наполнилось солью. Да кому нужны еда-питье, если не сегодня-завтра вступят они в Страну Израиля, потому что говорят — близок корабль к пристани. И тут вылетели у них из сердца все дорожные хлопоты, и скудность пропитания на корабле, и буря на море. Тяжелые, как каменья, ноги вдруг полегчали, глаза, что померкли от слез, засияли светом Утренней звезды. Оделись они в субботние одежды и украсили себя во имя Страны Израиля и особо постарались стряхнуть с одежд прах иных земель, чтобы чистыми вступить в Землю Израиля. У р. Моше на шее висела ладанка с прахом Земли Израиля: как показалось им, что вступают они в Святую Землю, развязал ладанку и бросил прах в море.[121] Сказал р. Моше: сказали мудрецы Израильские, что суждено Земле Израиля простереться по всему свету, — вот я бросаю прах Земли Израиля в море, и станет он скалой, и на ней выстроится один из великих городов Земли Израиля. И завели они гимны и хваления и благодарения, что довелось им добраться до пределов Земли Израиля, и сложили они пожитки и увязали их, чтобы не задерживаться, как наступит время сойти на берег.

Однако не пришел еще их черед стоять в Царских чертогах. Когда взобрались корабельщики на мачты, посмотреть, куда занесло корабль, посмотрели они и увидели очертания большого города, но не Яффы, и не Аккры, и не Тира, и не Силона, и никакого иного города из городов Земли Израиля, а города Стамбула. И тут опустились руки гребцов и дрожь пронизала их кости. Три недели и долее возились они, чтобы приплыть к берегам Страны Израиля, а затем подхватили ветры корабль и возвратили его в Стамбул. Решил Господь испытать званых гостей, достойны ли быть в его легионах, и навел на них бурный ветер, и воротил их, несолоно хлебавши. Кто хочет в Страну Израиля, пускай, мол, останется на корабле, а кто захочет вернуться в страны Эдома и Измаила — пусть вернется себе. Но все как один ответили: вперед, в Святую Землю, назад не поворотим.

Послал главный корабельщик моряков в город, принести провизии — затем, что все припасы на корабле заплесневели. Взяли моряки весла в руки, спустились в лодочки и отплыли в город. Запаслись там всеми благами Порты и вернулись. Поднял главный корабельщик паруса и натянул снасти. Вмиг выпустил Господь ветер из своих кладовых и предупредил его: смотри, мол, не вреди знакомцам моим. Отплыл корабль и пошел радостно, как в хороводе.

Дважды беде не приключиться. Благословен Проведший их прямым путем по морю и по суше и по морю. Пять дней и пять ночей плыла себе ладья полегоньку и благополучно доплыла до Яффы. Когда занялся рассвет дня шестого последнего дня их плаванья, — вынырнула Яффа из моря, как солнечный диск, что всплывает из Огнь-реки,[122] — воссиять миру. Вот она, Яффа, — врата града Божьего, сюда приходят изгнанники Израиля, и отсюда начинают они восхождение в Иерусалим.

Утро занимается, и светило сияет все сильней и пышет жаром на корабль. Небесный огонь обжигает до пузырей. Моряки разделись и все равно потели, как медведи. И евреи, со своей стороны, тоже скинули верхние облачения и сняли шляпы — но не ермолки, — и ну ими обмахиваться, и все равно кипели от солнечного жара и солнце кипятило пот и сушило кости в теле.

Обратился Лейбуш-мясник к р. Алтеру-резнику, когда оба они сидели и обмахивались, и спросил его: скажи мне, мол, р. Алтер, почему это солнце такое неистовое? Ответил тот ему: жарит Господь Левиафана на пир праведникам, для этого и растопил солнце.

А одна из женщин сказала подружке: что это, глаза мои меркнут. Ответила ей подруга: ты что думаешь, у меня вместо глаз — стекляшки? Чувствую я, как будто их колют раскаленными спицами. Сказала Цирль: не солнышко здесь на небе, а прямо пещь огненная. Услыхал р. Моше и сказал: меркнут глаза ваши от сияния Духа Божия. Даже Фейгу, что доброй волею ехала, и ту обеспокоило видение глаз ее. Где они, эти дуновения ветра, что в сказах всегда веют в Стране Израиля, меж садов и апельсиновых рощ и меж пальмами и лимонами, и меж горами благовонными, как в Эдеме? Вместо этого жар геенны наваливается на них и сжигает кости. Неужто занесло их ладью, не дай Бог, в мертвую пустыню, где самумы и скорпионы, и снова приключатся им всякие несчастия? Хоть и знали женщины, что в разрушении стоит Страна Израиля и что много бед поджидают там человека, но помнилось им лишь то, что по вкусу, а что не по вкусу — забылось. Сидела напротив Милька и улыбалась. Сказала Фейга Мильке: да ты никак подсмеиваешься надо мной? Сказала ей Милька: не над тобой, а над собой я смеюсь. Помню, по дороге в Лешкович пригрезилась мне меховая накидка, пышная, длинная, чтобы целиком укутаться можно было. И как хотелось мне ее купить, а сейчас я думаю — что бы я делала с этой накидкой? Разве что укутать в нее солнышко, чтоб не простыло. Сказала Фейга: и я тогда сидела в повозке и грезила, и явился мне кожаный тулупчик, и нашептывал мне Лукавый: заезжай, мол, в Лешкович, какие там тебе товары уготованы. Сказала Милька: думаешь, услужить нам хотел Лукавый? Лишь задержать в пути хотел.

Солнце стояло посреди небес и калило ладью, как чан на угольях. Однако кому в сердце засела любовь к Стране Израиля, тот лишь крепнет от святости страны, где горний свет снисходит без препон, хоть и в развалинах она.

И тут оставили сердечные все помыслы о тягости дорог и жалобы, и загорелись лица их от силы Единого Желания. Простер руки р. Алтер-учитель и запел, отбивая ритм пальцами на сундуке, что перед ним: чада храма[123] восходят в ряд, зеницы малый свет узрят — и р. Алтер-резник подхватил: на царском застолье сядут в приволье, Явление Царское хмелем почтят. И день не избыл, как подошел корабль к берегу Яффы. Прозвучал залп с корабля. Налетели арапы из города. Одежонка на них похабная, рубашонка грязная и короткая, едва колени покрывает, и куском бечевки подпоясаны, и ноги босые — без чулок, только сандалии к ступням привязаны. И речь их шумная, как будто сами на себя гневаются. И людям язык их непонятен. Поднялись на борт, заорали во всю глотку и стали расхватывать людей, как пленных, схватили их и побросали вместе с пожитками в свои худые лодчонки. И сколько платы им ни давали, все им было мало, хотели уж побить любезных наших, да Господь спас их из рук арапов и привел в целости и сохранности на сушу.

Глава двенадцатая

СВЯТАЯ ЗЕМЛЯ

А как взошли сердечные на берег, бросились они на землю и целовали прах ее и возрыдали великим плачем, пока не потекли глаза их, как источники соленые. Возвратятся сыны в отчий дом и найдут его в развалинах — неужто не возрыдают? Но и в час горя обрадуются, что довелось им вернуться. Взялись они за руки и запели: «Возликовал я призывавшим: пойдем во храм Господень». И еще они пели: «Любит Господь врата Сиона пуще всех обителей Иакова». А агаряне стояли в стороне и поглядывали. Так они и шли и пели, пока не пришли на постоялый двор, что именуется Еврейское подворье. А там отделения есть: одно — для молитвы в собрании, если соберется десять евреев, и еще два отделения, что называются богоугодными — а там постелены постели для заболевших в пути, — одно для мужчин, одно для женщин. И еще одно отделение было там — для скотины. Туда загоняют вьючную скотину, на которой едут в Иерусалим.

Караван пустился в путь и дошел до цели — конечно, рады путники, а тем более если приключилась им беда в пути и миновала. Но если недосчитались одного и неведомо, меж живых ли недосчитались его или меж мертвых, как возвеселятся — так и вспомнится он им и потревожит их веселье. Так и они сколько времени мыкался с ними Хананья, сколько приключений испытал — лишь бы взойти на Землю Израиля, а когда пробил час взойти — не взошел, и кто знает — жив ли он или мертв. Да может ли радость их быть полною? Дали они обет помянуть его в Иерусалиме и помолиться за него в святых местах. А теперь не след ли узнать, что стряслось с Хананьей? Когда пошли товарищи его запасаться припасами в путь, пошел и он с ними. По дороге отстал от них и пошел в одно место, а они и не заметили. А когда вернулся, то их не нашел. Пошел к причалу. А как подошел к причалу, увидел, что отплыл их корабль. Сколько забот изведал человек этот, чтобы взойти на Землю Израиля, а как настало время взойти — уплыл корабль без него, а его оставил. И он стоит и видит, а уплыть на нем не может.

Хананья проворен был, что ж задержался в пути? Дело в том, что, когда был он на рынке, подвернулся ему один иноверец. Спросил его Хананья, иноверца этого: не ты ли хотел однажды провести меня в Землю Израиля через глубокую пещеру? Сказал он: так, это я. Спросил его: что ты здесь делаешь? Сказал тот: я и сам не пойму. Каждый раз, когда надеваю я тфилин покойного нашего архистратига, слышу я его: плачется по жене и детям. Вот я и брожу по свету, ищу их. Сказал ему Хананья: сто лет тебе жизни, получил ты долю в мире Грядущем. Пошли вместе. Подошли к одному дому. Постучался Хананья в окно, открыл хозяин окно и спросил: что вам надобно? Сказал Хананья: где она, эта женщина из Хотина? Сказал хозяин: не знаю, утром вышла с детьми и не вернулась, может, уже вернулась в Хотин. Охнул Хананья и замолчал. Сказал хозяин: что у тебя к этой женщине? Указал Хананья на необрезанного и сказал: этот иноверец может засвидетельствовать, где он видал ее мужа. Сказал хозяин: хорошо, если бы мог он засвидетельствовать это в присутствии раввина. Пока говорил Хананья с хозяином, отошел необрезанный в сторону возложить тфилин. А тут пришла и эта женщина, увидела тфилин и завопила страшным воплем: это тфилин моего мужа. Сказал необрезанный: если звали твоего мужа Зуша, то это его тфилин. И сразу рассказал, что случилось с Зушей. Из-за этого Хананья и задержался.

Много у нас есть сказаний про чудесное избавление, одно красивее другого. Как, например, сказание о путнике, что заблудился в пустыне. Налетела огромная птица,[124] усадила его себе на крылья и отнесла домой час лету как несколько лет ходу. Однако никакой орел не явился Хананье. Еще лучше был бы плащ царя Соломона, мир праху его. Садился на него Соломон, и нес его ветер, да так, что утреннюю трапезу вкушал царь в Дамаске, а вечернюю отведывал в Мидии, та — на Востоке, а та — на Западе. Однако потаился плащ сей в день, что скончался царь Соломон, мир праху его, и неведомо, где потаился. Да хоть бы и нашел этот плащ Хананья, что бы он мог с ним сделать? Ведь ни одному существу не дано усидеть на этом плаще, кроме самого царя Соломона и четырех его вельмож: один вельможа был из людского племени, один — из бесей, один из зверей и один — от птиц. Да и в поколении отцов наших совершались чудеса над водами. Как, например, случай со святым мудрецом р. Шмельке из Никльсбурха и его учеником святым р. Моше Лейбом из Сасова, что прошли в люльке реку Дунай в час ледохода. Однако где сейчас найти такую люльку? Как увидел Хананья, что горе его — на этот раз и впрямь горе, возвел он очи горе и сказал: Властелин Вселенной, нет у меня опоры, кроме Твоей жалости. И вселил Господь в сердце его совет: чтоб бросил он свой платок[125] на воду[126] и уселся на него. Расстелил он платочек и сел на него. И тут же поплыл платочек по морю и понес Хананью, пока не приплыл в Страну Израиля. И мало этого — еще и раньше своих товарищей приплыл, потому что они задержались в Стамбуле, ждали там корабля, а когда взошли они на корабль разбушевалось под ними море и немало они лиха измыкали, а он пересек море в целости и сохранности.

А теперь вернемся к прочим сердечным. Короче, вошли они в воды Яффы. Это воды Яффы, что берегут сокровища для праведников на грядущие дни: все корабли, что тонут в море-окияне, и все их золото и серебро, и драгоценные камни и жемчуга, и хрусталь и украшения — все это выбрасывает море в воды Яффы, и суждено Мессии, помазаннику Божию, собрать все это богатство и разделить его меж праведниками во времена грядущие. Сошли с корабля и сели в утлую лодочку арапов. Взяли гребцы весла и закричали: эй, эй, и обуздали воды, и проложили в море дорогу, и провели лодку меж скал и утесов, что стоят там с шести дней творения, ибо все валы морские и все речки, что впадают в море, приходят поначалу поклониться пред водами Страны Израиля. И если бы скалы в море не унимали их, то ни одному кораблю не причалить бы к берегам Яффы из-за толчеи волн.

Прошли они море благополучно, и скалы миновали благополучно, и получили все свои пожитки в целости и сохранности, и взошли на сушу, в город Яффу, врата града Божьего. Бросились они на землю и целовали прах ее, и плакали о запустении ее, и радовались, что дано им было добраться. Пришли два сборщика податей и отвели их на Еврейское подворье, а это — постоялый двор для возвращающихся из изгнанья. А постоялый двор этот окружен стеной, а посреди — колодезь с водой и плодоносящие деревья посажены. Стали они и помолились по своему обычаю — и отдышались с пути. Пробыли там долго ли, коротко, пока не нашлась вьючная скотина, чтобы пуститься в Иерусалим.

И вышли они в путь в добрый час, в день, что дважды помянут добром в книге Бытия, в главе о Творении, в третий день по субботе, когда дважды сказано: «И увидел Господь, что это хорошо», и ехали, пока не свечерело и не похолодало. Слезли они с ослов, развязали тюки, вытащили подушки да перины, закутались в одеяла, но все равно было им холодно. Сели вновь на ослов и пустились в путь и доехали до места, именуемого Рамле, — это Гат древних, коий покорил Царь Давид. Слезли с ослов и остановились там на ночлег и разложили там свои пожитки и лежали там всю ночь, пока не забрезжил рассвет. А как забрезжил рассвет — помолились, и ломтем утренним закусили, и пустились в путь.

На закате приехали к одному водоему. Слезли с ослов и остановились там на ночлег и разложили там свои пожитки и лежали там, пока не забрезжил рассвет. А как забрезжил рассвет — помолились и ломтем утренним закусили, и сели на ослов и поехали, и ехали, пока не приехали в одно место, Моца именуемое, а оттуда приносили вербы речные на жертвенник в Храме, как ведомо нам по сказанному: «Место сие перед подъемом в Иерусалим находится и зовется Моца, спускаются туда и собирают ветки верб, а затем ставят их у жертвенника». И по сей день вербы растут там. Остановились там на ночлег и опочивали.

А все эти дороги безлюдны из-за разбойников, так что и самим измаильтянам проехать нельзя, разве что караваном. Но по милости Божией с любезными нашими никаких напастей в пути не приключилось, не считая того, что несколько раз тюки с ослов сваливались. А вокруг возносятся высокие горы и теснят дорогу, и облака разноцветные лежат на них, лазурные и пурпурные, и сияющие, как зарево солнца, и мягкие, как свет луны, — из-за отблеска райских цветов да яхонтов. И с каждым часом новый свет разгорается над ними, непохожий на прежний. И разные ароматические травы издают благовоние. А дворцы и замки, что изяществом своим украшали лик страны, лежат в развалинах, и селений нет там, лишь черные шатры кочевников-бедуинов разбросаны меж гор и козы сбегают по склонам гор, а все пропитание их терние да волчцы, как сказано в Писании. А жители местные ходят полуголыми, лишь рубашки с пояском на них да черная косынка покрывает голову, шерстяным снуром подвязана. И ключи там бьют, и ручейки текут с гор и по долине, и вкус у них — вкус рая. Из одних отпили любезные наши, в других омывали руки перед молитвой, в одних смывали с глаз слезы о разрушении Иерусалима, а в других освятили руки[127] в честь Святого Града. Так миновало три дня, пока не наступило утро шестого дня по субботе, и тут показался Святой Город, радость всея земли. Тут же слезли они с ослов и порвали одежды свои с превеликим плачем, как подобает скорбящим, и шли пешком, пока не подошли к вратам Иерусалима. И целовали камни стен его и вновь порвали одежды в память о Храме, да будет воля Твоя, чтоб отстроился вскорости в дни жизни нашей, аминь.

Глава тринадцатая

ПРИБЫЛИ В ИЕРУСАЛИМ

Лишь они прибыли, распространилась весть об их прибытии по городу. Вышел встречать их весь Иерусалим — и хасиды, и фарисеи[128] приветствовали их, и порадовались с ними великой радостью, и почтили их разными почестями, и сказали им: блаженны вы, что пришли сюда, не заботясь о состоянии сумы и тела, что поставили душу во главу угла, и вот — сподобились стоять в чертогах Царя Царей, Всевышнего, да благословится имя Его. И глава иерусалимских хасидов, наипервейший из сфарадийских мудрецов, что в Святом Граде, явил паломникам Порты[129] свою благость и призвал их в свой мидраш. И там они изо дня в день и из ночи в ночь чудные молитвы совершали. И так четыре недели — супротив четырех времен в жизни человека, на каждую пору по неделе: одна неделя — это за пору рождения, когда растет младенец, но суть его еще не завершена, а затем и суд небесный его не карает за провинности до двадцати годов, а другая неделя — это за пору мужества — до сорока лет, это — лучшие годы человека, ибо силы человека растут. И еще неделя — супротив поры старения, когда человек все слабеет. И еще одна неделя — это преклонная пора седин, когда дни и годы человека завершаются, пока не расстанется он со светом и не умрет. Но умершие в Стране Израиля не считаются мертвецами: стоят они под престолом Всевышнего и в сиянии Помазанника-Мессии блаженствуют и видят, как хорошо Израилю и сколько еще хорошего сделает Господь Израилю. И когда порой темнеют небеса, не пугаются и не кричат, ибо знают — все это из-за туч, что выходят забрать народ Израиля и принести его в Иерусалим, как объясняли учителя наши: суждено Иерусалиму простереться по всей Стране Израиля, а Стране Израиля по всему миру, и тучи соберут Израиль со всех концов света и принесут их в Иерусалим, по словам пророка: «Кто это — летят, как тучи».[130] И каждую субботу входят они в небесное собрание и там слушают объяснение очередной главы Писания из уст Адама и Эноха, и Ноя, и Сима, и Эвера, и Мелхиседека, из уст Авраама, Исаака и Иакова и из уст Моисея и Аарона и 70 старцев Синедриона, кроме главы о Творении, вплоть до слов: «Так совершены были небо и земля и все воинство их», и кроме рассказа о старости Израиля, начиная со слов: «И призвал Иаков сыновей своих», ибо эти места толкует им сам Всемогущий. А к пополуденной в субботу приходят все пророки и учат с ними очередной отрывок из Пророков, и сам р. Авраам Ибн Эзра разъясняет трудные места, что пророки пророчествовали, а что говорили — и сами не знали. И из всех его объяснений больше всего любо им объяснение стиха: «И купил Иаков часть поля, на котором раскинул шатер свой», почему о такой простой вещи написано в Писании? А чтобы научить нас великому достоинству Страны Израиля, что доля в ней важна, как доля в Царствии Грядущем.

А сейчас — сейчас вернемся к любезным нашим. Короче, приняла их святая община Иерусалимская со всякими почестями и не оставляли их любовью своей, пока не отвели по домам. Принесли им еды-питья и постелили им постели с перинами и подушками. Отдышались сердечные и размяли косточки, пока не настал полдень, а тогда пошли они в баню очиститься в честь субботы да в честь Города. А Иерусалимские бани прекрасней всех бань на свете. Есть там отделения внутренние и отделения внешние. Во внешних раздеваются, а во внутренних — купаются голыми, и еще есть ореарий, где хранят одежду и где банщики растирают моющихся после купания. И печь там врыта в землю, и топят ее навозом и сором. И все отделения — жаркие, одно жарче другого, и миква купальня с проточной водой, не горячей и не холодной, а теплой, — есть там. Кто приходит в баню, платит две копейки банщику и копейку служителю и получает полотенце срам прикрыть. Вошли и окунулись, и вышли, и зашли в ореарий, растер их олеариус и ополоснул. Пошли снова и окунулись в микве, вышли и вытерлись и надели чистое исподнее и вышли как новенькие. А уходя, дали еще копейку банщику, и тот сказал им «с легким паром». Вернулись домой и надели субботние одежды и пошли к Стене Плача. А Западная стена — она Стена Плача последняя отрада наша с былых времен, что оставил нам Господь по великой милости своей. Высотой она в 12 ростов человека, в память 12 колен Израиля, чтобы каждый сын Израиля мог бы устремить свое сердце по росту да по племени своему. И сложена она из больших каменьев, каждый — по пять, а то и шесть вершков, и нет равных им ни в одной постройке на свете. И не скреплены они ни глиной, ни замесом, а все же скреплены воедино, наподобие собрания Израиля, что хоть и нет властей, чтоб держали его воедино, все же нераздельно оно в мире. А напротив Стены Плача и со всех сторон — дворы арапов, что живут себе там со своей скотиной, а Израиль от молитв не отвлекают. Преклонили колена сердечные, простерлись, и вновь, преклонили колена, и разулись, и омыли руки и лицами в прахе шли, пока не дошли до самой Стены, и в слезах лобызали каменья — каждый камень и камень, — и открыли молитвенники, и прочли с пробуждением духовным Песнь Песней, и с каждым стихом все больше пробуждались души их. Припал р. Моше головой к стене и почувствовал, что стоит он на месте, что Божий Дух вовеки не покидал. И стал читать Песнь Песней с пылом неистовым и на тот лад, что читал брат его р. Гершон, мир праху его, когда оставила его душа мир сей, пока не дошел до стиха «Введи меня, Царь, в чертоги свои», на котором и скончался р. Гершон, и не успел р. Моше завершить этот стих, как осенила его радость бытия в Стране Израиля и новая жизнь вошла в него. А когда окончили Песнь Песней, сказали несколько псалмов и вознесли пополуденную молитву. И еще помолились они за братию, что в изгнании, и за пропавшего Хананью. Много они оплакивали его на море и много плакали по нем на суше, но все эти слезы — как капля в море по сравнению со слезами, что пролили по нем перед Стеной Плача, как почувствовали они святость места, а его там нет. К примеру, пришли к царю царевы любимцы и явил им царь свои сокровища. Стоят они пред царем и вспоминают, что самого близкого царю нет меж ими. Печалятся они, что не видит он царевых сокровищ, тем более что тот больше всех души вложил, чтобы сюда добраться, и конечно, порадовался бы ему царь. Достоин был Хананья стоять во главе их в этом месте, а вышло, что он — вдали от всех благ. Наконец встретили они субботу песнями и ликованиями, и пошли по домам и благословили вино, и разделили хлеб, и вкусили субботнюю трапезу, и вошла святость Субботы в суставы их.

И дражайшие иерусалимцы пришли к ним, как приходят посетить новорожденного младенца перед обрезанием[131] — заветом Авраама, ибо подобен пришедший в Страну Израиля новорожденному, — приняли они на себя другой завет Авраама — завет Страны Израиля. И бодрствовали они всю ночь напролет и сказывали сказания и распевали гимны и псалмы, пока не заблистал рассвет, а тогда пошли в Собор Израиля.

Пришли в Собор и со спокойным сердцем помолились. Кто укажет границы величию молитвы в Стране Израиля, а тем более в Иерусалиме, в святом месте, о котором сказано: «Да пребудут там мои очи и сердце» и т. д.? И р. Шломо дважды взошел к ковчегу, совершить благословение потомков Аарона первосвященника, ибо в Иерусалиме каждый день священники-когены простирают длани, благословляя собрание, а в праздник и в субботу простирают длани и во время утренней и во время особой праздничной молитвы. А р. Шмуэль Иосеф, сын р. Шалома Мордхая Левита,[132] полилим воды на руки из серебряного кувшинчика, что привез с собой р. Моше, а тот получил его от деда своего р. Авигдора. Р. Шмуэль Иосеф любое Божье повеление выполнял с пылом, а тем более — повеления, что напоминали о Храме. И так взволновались руки его от радости, что ударил кувшинчиком по чаше, и раздался звон, подобный звону тимпанов в Храме. Взошли священники к ковчегу, обратили лица к собранию, простерли сжатые персты, с запечатленными на них благословениями, и вознесли длани и благословили собрание гласом, подобным шуму крыл херувимов в райском саду, и так благословляли, пока не откликнулось собрание благодарственным «аминем».[133] А р. Шломо, велика была его радость и велика любовь, когда выпало ему взойти к ковчегу в Иерусалиме — Святом Граде — и благословить Израиль любовию. Благословения так и рвались из его уст сами собой.

А читать из Пятикнижия позвали первым р. Шломо — священника-коэна, а затем р. Шмуэль Иосефа Левита, а затем р. Песаха-третьим, а затем р. Иосефа Меира — четвертым, а затем р. Алтера-учителя — пятым, а затем р. Алтера-резника — шестым, а затем р. Иегуду Менделя седьмым, а затем р. Моше прочел из Пророков, а Лейбуша — мясника почтили подъятием Торы, а того, чье имя не упомним, почтили свертыванием свитка.[134] И вознесли они благословения до чтения Торы и после нее, и благословили Избавляющего и Проносящего, как положено мореходам, что вышли из моря на сушу. И ответили им собравшиеся «амины», и пожелали им стоять в царевых чертогах, пока не явится Помазанник Божий, Царь-Мессия, вскорости, в наши дни, аминь.

И в тот миг раздался чудный звук, превыше всех звуков, подобный звуку, что слышали мы над морем. Глянули они и видят: стоит Хананья перед ними, и лицо его сияет от радости, и лик его лучезарен, как озаренные луной волны морские. И ростом он выше, чем прежде, и на ногах — обуть. Приветствовал он их и порадовался с ними великой радостью и сказал: сыны Бога Живого, блаженны прибывшие сюда. Спросили его: а кто же возвел тебя сюда? Сказал он им: постелил я платочек по волнам и сидел на нем, пока не прибыл в Страну Израиля. Тут сразу все поняли, что тот облик, носимый по морю, был Хананья. И славословили они и возвеличивали Того, Кто достоин всех величаний, но все величания недостойны Его, Того, кто милостив к уповающим на Него, как сказано: «Милостив Господь к уповающим на Него», и сказано: «Я Господь, что уповающие на Меня не устыдятся». И применили они к Хананье сказанное: «Надеющийся на Господа окружен Его благодатью». После молитвы собралась святая община Иерусалимская на освящение субботы в их честь, и устроили целый пир с вином лозы и с вином горючим, что все гнали для своих нужд во время сбора винограда, перед праздником Кущей. И со всего города послали им лимонного варенья, и фигового, и варенья прочих добрых плодов, коими прославилась Страна Израиля. И явили им ласку во всем, а превыше всех явили ласку Хананье, что принял на себя завет мученичества и завет Страны Израиля. Хотели усадить его во главе стола, но он умалил себя и остался сидеть у самых дверей. Сказал Хананья: когда придет праведник наш, Мессия, неудобно ведь будет нам рваться к нему, вот и придется ему попросить меня подвинуться, дать ему пройти, а значит, и я чего-то в его глазах стою. Ну а не придет — кто я такой, чтоб сидеть во главе стола? Так они сидели, и от всех вин отведали, и благословили благого и Благотворящего, и учили главу из Мишны о десяти святостях, коими Страна Израиля святее всех прочих стран. И поставили перед ними овощ, что на вкус — как курятина, зажаренная в гусином жиру. Ты только подумай, сколь славна Страна Израиля, — простой овощ, стоит на рынке грош За пару, а зажарить его в масле с пряностями — и будет на вкус как курятина в гусином жиру. Благословили Творящего плод лоз и Дающего жизнь и омыли руки к трапезе.

Глава четырнадцатая

ПОД БОКОМ У БОГА

По исходе субботы сняли себе жилье, рядом со Стеной Плача, так что окна выходили прямо на место, где был Храм, и стали себе жить прямо у Бога под боком, под сенью у скинии. Женщины обзавелись одеяниями из белой шерсти, и пили, и вкушали от благ Страны Израиля и от плодов ее. И стряпали и пекли и с умом дома вели. И ни в чем им недостатка не было, даже в козьем молоке на Пятидесятницу. Жили себе под Богом в Стране Живых в Иерусалиме с Торой и молитвой, и добрыми деяниями, и доброхотными даяниями, и любовью, и страхом Божьим, и смирением. А в канун Нового месяца и в прочие важные дни Покаяния ходили к святым местам и молились за себя и за братию в Изгнании.

Однако не ровен час — ведомо всем, что праведнику, восходящему из чужих земель на Землю Израиля, суждено упасть, прежде чем возвысится, ибо свят воздух Страны Израиля и пустота предшествует Бытию. Однако Господь был им в помощь и дал им сил все принять с кротостию, пока не обрели нового разумения — разумения Страны Израиля. И изо дня в день испытывал их новыми испытаниями — то ударами и бранью, то ущербом денежным и ущербом душевным, ибо не схож с иноземьем Иерусалим, ни разу грешник не провел ночь в Иерусалиме, не расплатившись за грехи свои, — каждый день взимает Господь с жителей иерусалимских пеню за деяния их, чтоб не множилась задолженность Иерусалима. Как судья, что крутит-вертит и так и этак, чтобы только оправдать людей, так и Господь Бог — как будто очи его Иерусалиму, а мучит Он жителей города, чтоб чисты были от грехов. Песиль, дочь р. Шломо, погибла от злобы ослицы, и Фейга умерла от злобы измаильтян: принес однажды водонос воды Фейге, а день был дождливый и колодцы переполнились, и вода его не понадобилась, — опрокинул на нее мех с водой, простудилась и умерла.

Но сердечные все принимали любовно, и от мук не отбрыкивались, и к Духу Божьему не придирались, и любой ущерб и вред переносили, и, утешаясь, говаривали: завтра Господь пошлет нам Избавление, и все беды окончатся. А если простой народ спрашивал, почему, мол, не отмстит Господь элодеям иноверским, что издеваются над сынами Его, как над пленниками, отвечали: как вы сравнили, так и мы сравним. К примеру, напали враги на царевича. Решил царь: стоит ли посылать войска отомстить врагам — сейчас я сам выйду со своими воинствами и их прогоню и осужу за то, что сына моего печалили, а сына возвращу домой с почестями великими и с весельем.

Одна беда тяжелей другой, а всего тяжелей — коли беда с заработком, если доходит человек до сумы и голод тревожит его ежечасно. Кошель их развязался, и деньги рассеялись и разошлись. Не прошло и года, как почувствовали, что заработка не хватает, ибо Страна Израиля от всякой суеты очищена и денег взять нам неоткуда, кроме того, что привозят из-за границы. В конце концов, пришлось им возложить заботу о пропитании на святые общины Страны Израиля.

Этим временем расстался Лейбуш — мясник со всей артелью и решил вернуться в Бучач. Сказал Лейбуш: посмотрите сами — ничего нет в этой стране, кроме баранины. С самого прибытия не полюбился ему Иерусалим; то, что искал, — не нашел, а то, что нашел, — не насыщало его тела. Другое дело — р. Иосеф Меир. Хотел р. Иосеф Меир жить в Стране Израиля, но не дали ему: постановили древлие, чтоб не жил человек холостым больше года в Иерусалиме.

Но Господь Бог, чем мучит неправедного, тем же и ублажает праведника: на том же корабле, что увез Лейбуша, приплыла бывшая жена р. Иосефа Меира. Как прибыла, послал ей привет, а потом и обручился и повенчался с нею и узрел от нее поколение праведных, богобоязненных и боголюбивых. И р. Песаху и Цирль отплатила Страна Израиля, и продлился их род, их сыны в свой черед стали в строй Легиона Всевышнего.

Так и жили без смятения, ожидая себе Избавления, братья наши со всей святой общиной Святого Града и исполняли завет жития в Стране Израиля, пока не пришел им конец, и тогда простились они с миром и вернули души Творцу всех душ, а тела вернули в лоно матери-земли и удостоились погребения в освященной земле на Масличной горе в Иерусалиме, против чертогов Господних, у подножия Всевышнего, вплоть до восстания к жизни вечной в день, о коем сказано: «И в тот день станут стопы Его на Масличной горе».[135]

Однако дни и годы Хананьи продлились, и из года в год лишь прибавлялось ему силы и крепости. К восьмидесяти годам был как двудесяти лет — в исполнении обетов и в добрых деяниях, и старости и усталости заметно в нем не было.

Много о Хананье складывают небылиц, что, мол, к примеру, когда прибыли любезные наши к берегам Яффы, сразу увидели Хананью — сидит и сушит платочек[136] на солнышке. Но только неправда это: не успели друзья его прибыть, а Хананья уже был в Иерусалиме. И о платочке немало баек и небылиц сложено — мол, нашел его император Наполеон, сделал из него штандарт и под ним побеждал в битвах. Но только неправда это, ибо как скончался Кананья, покрыли этим платочком ему глаза.

А умер Хананья в новолунье Нисана. Препоясал он чресла платком и собрался на молитву. Вдруг ноги его подкосились. Сказал: просят эти ноги, чтоб я их не беспокоил. Помолюсь дома. А как дошел до стиха «Небеса — небеса Господу, а землю отдал сынам человеческим», вышла душа его чистая. Пришли и закрыли глаза и покрыли платком, и с трудом вытащили молитвенник из рук его, и омыли тело, и принесли в Дом Вечного покоя. Многие провожали его на вечный покой, и многие славили его. Кто славил силу простоты его, кто славил силу преблагости его, кто славил силу поспешания его, кто славил силу любви к Земле Израиля, кто славил силу упования на Господа, а кто славил все силы души его, ибо всеми отменными и благими силами души, что только даны Израилю во украшение мира Божия, отличался Хананья, мир праху его.

И наставники и мудрецы иерусалимские чаяли, чтоб записали его подвиги в книге, но от тяжести ига, скудости пропитания и раздоров отлагалось дело сие со дня на день и из года в год, пока не восстал я и не записал все похождения Хананьи в книге, и назвал ее «В сердцевине морей»,[137] во имя Хананьи, мир праху его, что проник в сердцевину морей и вышел оттуда с миром. Не убавил я ни слова из того, что слыхал, и ни слова не прибавил к тому, что душа мне подсказывала. Одни прочтут сию вивлию, как читают сказку, а другие прочтут и извлекут из нее пользу. К первым я применю сказанное (Притчи 12): «Доброе слово развеселяет человека», доброе слово веселит душу и избавляет от забот, а последним я скажу (Псалтирь 36): «Уповающие на Господа наследуют землю».

Свершилась вивлия «В сердцевине морей».