Приблудяне (сборник)

— Головушка болит! — слезливо и одновременно артистично произнесла Иоланта. Слезливо — вот почему: голова действительно болела очень сильно. Что касается артистизма… Два дня назад наши герои посмотрели на рекбазе старый-престарый кинофильм «Великолепный», где неподражаемый Жан-Поль Бельмондо (надо же, он все еще снимается; причем — в свои восемьдесят с гаком лет — по-прежнему без каскадеров!) сыграл незадачливого литератора, описывающего похождения гениального сыщика Боба Сен-Клера. Так вот, Иоланта тоже играла. Она неподражаемо подражала великолепному Бобу Сен-Клеру. Если кто-нибудь помнит, гениальный сыщик почти так же («Пальчик болит!») жаловался своей возлюбленной на ожог. Фант включился в игру и, подняв к небесам свето-свода распухший перст, слово в слово повторил неповторимую фразу Боба Сен-Клера. А спустя секунду понял, что подыграл плохо: он бездумно копировал, Иоланта же вдохновенно импровизировала.

— У тебя не получается, — сочувственно подметила банальность Иоланта. Но тем не менее еще крепче обняла Фанта. И через несколько минут заснула на его плече.

Да, Иоланта опять заснула. Как читатель мог заметить, она вообще очень много спит. Может быть, это — как и мучительные сновидения — тоже последствие Взрыва?

кульминация

Диалектически говоря, перелом и кульминация в прозаическом жанре — одно и то же. Вместе с тем это не одно и то же. Чтобы продемонстрировать суть парадокса, я начну с тех самых слов, которыми открылась предыдущая глава, но покажу все по-другому. Одна беда: я, по совести, не знаю, какая из двух сцен происходила в действительности, а какая — плод моего воображения. Или обе происходили в действительности? Или обе — плод моего воображения? Уповаю только на внимательного читателя: он сам разберется что к чему.

— Головушка болит! — жалобно-игриво произнесла Иоланта.

— Господи, да отлипнет ли от тебя когда-нибудь этот Бельмондо?! — вскричал Фант. — Это же с ума сойти можно! Что у тебя — своих слов не осталось, что ли?

Фант был не прав. Иоланта вполне свободно обходилась и без заимствованных фраз. Порой она находила такие горькие собственные выражения, что спутник ее проглатывал язык и целыми днями пребывал не в своей тарелке. Однако в иные моменты она говорила и другие слова, тоже свои собственные: нежные и веселые, радостные и полные любви, — и Фант опять-таки проглатывал язык, но уже не потому, что задним умом силился подобрать нужное последнее слово, а потому, что всякие слова были здесь неуместны и боязнь испортить ощущение счастья преобладала над желанием произнести ответную речь. Поди разберись, каких моментов больше в жизни — тех, горьких, или этих, чудесных…

— …Неужели я до скончания века буду выслушивать эти дурацкие реминисценции?! — продолжал кричать Фант. — Неужели твоего птичьего ума хватает только на то, чтобы смотреть кретинские фильмы, запоминать целые куски из них, а потом, уподобляясь престарелым митькам, преподносить мне как откровение, как шутку, как намек, как укол, как… как я уже не знаю что?! У тебя у самой за душой-то есть что-нибудь? Господи, ну и напасть!

Все беды дня (одного ли?) прорвались наружу, и уже неясно было, что послужило последней каплей: пчела ли, бессмысленно истратившая жало на неповинный палец, или великовозрастный матрос Спартак, возмутительно безадресно излагающий свои мысли; мусор ли на палубе или скука металлопластового туннеля, по которому плыл магнитоход. Фанту хотелось, чтобы Иоланта так же закричала на него, может быть, даже ударила, причинила боль, а ведь (боль иногда так целебна: очищает вздорное сердце, заставляет взглянуть на себя со стороны.

Но Иоланта не закричала и не ударила. Она зажмурилась и прикусила губу. Потом уронила голову на спинку скамейки впереди. И Фант, внезапно измеривший всю глубину своей жестокости, и тяжесть эгоизма, и безмерность подавленности сильного перед слабым, и всю бездонность немужской глупости, — стал тянуть к себе Иоланту, отрывать ее голову от скамейки, пытаясь повернуть к себе, заглянуть в глаза — простит ли? Не понимая, что он делает и зачем,

Фант с силой тряс ее плечи, но Иоланта только теснее прижималась лбом к лакированной деревянной доске и сбрасывала его руки, и внезапно на тыльную сторону кисти его упала горячая капля. Обожгла Тогда Фант сам уткнулся лицом в ладони и заплакал. Он рыдал беззвучно, не вздрагивал, не всхлипывал, но не от стыда перед окружающими: просто не умел плакать по-другому. И вдруг рука Иоланты коснулась его головы. Взъерошила волосы. Потом пригладила. Осторожно скользнула к щеке и ласково смахнула слезинки… Так Фант заснул на плече Иоланты.

Это было на магнитоходе в присутствии многих-многих пассажиров.

Что хотите, то и думайте.

…А я подумаю над заголовком. (Беда с ними: каждый раз приходится ломать голову.) Он будет таким:

твердь

Когда магнитоход подошел к причальной мачте, сумрачный матрос Спартак, получивший наконец разнос от «мастера», свернул швартовый конец в кольцо и ловким движением захлестнул им приемную укосину. Тут же сработали магнитные захваты, и корабль намертво прилип к мачте.

Видно было, что за нарочитой ковбойской небрежностью матроса скрывается длительная тренировка. Может быть даже, в этом и был смысл его существования, может быть, каждый рейс он только и ждал того момента, когда корабль подойдет к причальной мачте и он, Спартак, как бы нехотя, на глазах у всей публики заарканит электронным швартовом приемную укосину. Капитан высунулся из рубки и ласково ухмыльнулся, глядя на ловкача. Он любил его.

Фант не любил Спартака. Он знал, что через минуту они расстанутся и, очевидно, больше никогда не встретятся. Поэтому червь обиды спокойно прогрыз дыру в душе и гордо вылез наружу.

— Сам рыло, — невозмутимо шепнул наш герой Спартаку, исчезая в люке мачтового лифта. Глаза у Фанта были красные.

Бессмысленная фраза — бессмысленная потому, что вызвавший ее инцидент давно уже заплыл в памяти Спартака другими мыслями и делами, — настолько поразила матроса, что он нелепо взмахнул руками, пошатнулся и едва не упал за борт — нет, конечно, он не разбился бы, но наверняка испортил бы впечатление у девушек-продовольственниц от меткого броска лассо-швартова. Фант провалился вместе с лифтом, не оглянувшись на мимолетного врага. Он ликовал. (Что, как не крохотные подвиги, вселяет в нас спокойствие и возрождает давно умершую уверенность в собственных силах и благополучный исход безнадежных предприятий?)

А Иоланта, опять не расслышавшая тихих слов Фанта и благодарная всему белу свету за твердь под ногами, вежливо сказала обалдевшему Спартаку:

— Большое спасибо. Это было очень приятное путешествие. На том мы и порешим: это было приятное путешествие.

с больной головы на здоровый желудок

А не забыли ли мы с вами, друзья, какой сильный голод мучает наших героев? Нет? Тогда вперед: в авангарде — двое, за ними — я, вслед за мной — сколько: пятеро? десяток? тысяча? восемь миллиардов? Бог знает, по крайней мере, один есть — это вы, мой дорогой читатель, дочитавший до этого места сей бесконечной повести и чающий хоть когда-нибудь дождаться окончания столь долгого, долгого, долгого дня…

…Мимо складов, мимо героических барельефов, мимо студии голографии, мимо бездействующего цветомузыкального фонтана, мимо рощи бесплодных деревьев — то ли гранаты, то ли авокадо, мимо аптеки (увы, анальгина, конечно, нет), мимо волшебных каналов с голубой водой — черт знает, чем ее подсинивают, мимо Дворца спорта, мимо Телецентра Орпоса (он занимает всего несколько кварталов, но кто считал, на сколько ярусов протянулось это титаническое сооружение, единственная функция которого — дублировать программы земной Телекомпании)…

Десять минут в пути… Двадцать… Полчаса…

И вдруг… Фант с Иолантой поняли, что они слишком глубоко забрались в недра АЦОПа и желанные предприятия общественного питания, которых здесь и так не очень-то много, уже не попадаются вовсе. Ох, как не хочется возвращаться в далекий уже ресторан, запримеченный возле причала! И как хочется кушать, если не сказать, жрать! И они, эти упрямцы, все идут и идут, не отклоняясь в сторону, словно кто-то им задал направление, словно кто-то приказал пересечь Центр по прямой линии, дабы установить предел выносливости человеческой, а попутно выяснить, прав ли был Чеширский Кот, когда утверждал, что куда-нибудь обязательно можно попасть, если только долго идти, никуда не сворачивая.

А в пути им встретились: пять окошек с мороженым (Иоланта: «Фисташкового я бы съела»; фисташкового не было, элементарного эскимо, впрочем, тоже), пивной киоск (Фант: «О-о-о!»; надпись: «Пиво ожидается»), универмаг (Иоланта: «Может быть, там есть кафетерий?»; кафетерий был, зато не было кофе), контора «Изготовление знаков отличия космонавтов» (Фант: «Подайте пирожок с повидлом мастер-пилоту запаса»), фонтанчик с питьевой водой (Иоланта пьет), редакция газеты «Эфирный город» (Фант рвется в редакционный буфет, но его не пускают по причине отсутствия журналистского билета), столовая для работников типографии (исчерпывающая табличка с, нетрудно догадаться, опечаткой: «Закрто»; Фант в голос ругается матом; потом добавляет уже сдавленным голосом: «Да что они здесь, с ума посходили, что ли?!»). Но вот… правда ли это?.. верить ли глазам?.. Наконец-то широко распахнутая металлическая дверь, запах как будто бы съестного и вывеска: «Рыбная». Ура!

Читатель напрасно будет биться над определением типа заведения, гадая, какое слово находится в грамматическом соответствии с призывным прилагательным. Рыбная траттория? Ресторация? Таверна? Или совсем плохо — рыбная столовая? (Место, где столуются рыбы, что ли?) Так мы дойдем и до шашлычной. А впрочем, весьма мило: рыбная шашлычная. Осетрина на вертеле, например, а? Также: галантин из форели; осетрина марешаль; сазан, фаршированный орехами; севрюга под соусом бешамель; карпы, жаренные во фритюре с грибами; сациви из судака; цоцхали. Далее: тройная уха, солянка рыбная, буайабесс, олья подрига. Прочее: лососина в тесте, тюрбо а ля эспаньоль, далмацкий гуляш, фискеболлар, саламис, тань су ю, майтокалакейто, темпура. Отдельно: ныок мам…

Нет, милые мои, ничего этого не было. И заведение на шашлычную не походило. Это было кафе. Просто и хорошо: рыбная-кафе.

Как ни размышляли Фант с Иолантой, как ни ломали голову, как ни прикидывали, а придраться к вывеске они не смогли.

В меню действительно было блюдо из рыбы: скумбрия жареная. Правда, с таким же успехом кафе могли назвать «Борщная» (наши герои взяли по борщу). Или «Шницельная» (Иоланта взяла шницель). Или «Огуречная» (им дали по куску огуречного брикета, хотя в меню значился «салат из св. огурцов»). Или даже «Компотная» (взяли и десерт). И, конечно же, Фант — натура взыскательная и, если так можно выразиться, консеквентная, то бишь логически последовательная сама и требующая логики от других, — торжественно водрузил на поднос, а затем церемонно перенес на стол тарелку с фирменной жареной скумбрией.

Слышу голоса читателей: ну откуда, откуда на Орпосе — в 27-ми тысячах километров от ближайшего моря — может взяться скумбрия? Если бы пресная рыба — понятно: Орбитальное Поселение может похвастать несколькими пресноводными бассейнами, где разводят вкусные породы рыб. Но морская фауна… Да, приходится завозить с Земли, а что делать? Не лишать же восемьдесят миллионов обитателей Орпоса даров океана?! Конечно, продукты типа скумбрии здесь деликатес и дефицит: уж больно дорого обходится перевозка. Но зато жители Орпоса могут с гордостью заявить: «У нас, как в Греции: все есть!»

Для тех, кто не знает: темпура — это японское блюдо из рыбы, которое не так-то просто приготовить.

Когда Фант отведал скумбрийного жаркого, он моментально понял: уже не по вкусовому контрасту, а по технологической аналогии, что это блюдо тоже готовили сложным путем. Сначала скумбрию, выловив, долго держали под солнцем на прибрежном песке. Потом спохватились и упрятали в холодильную камеру. Потом еще раз спохватились, вытащили и как следует просолили: гигиены ради. Затем снова заморозили. Через какое-то время вспомнили и дали оттаять. Потом долго вымачивали, чтобы никто не перепутал с селедкой. Потом загрузили в открытый контейнер и забросили с первой транспортной оказией на орбиту. Снова дали оттаять. Наконец, чтобы как-то отделаться от нее, поскольку дальнейших операций придумать не смогли, зажарили на комбижире и выдали в окошко Фанту. Впрочем, последний был настолько ошеломлен вкусовыми ощущениями, что ни скумбрию, ни селедку, ни даже целаканта в поданном блюде не признал, и с мужеством исследователя съел его. На гарнир была гречневая каша. Гречиха на Орпосе, между прочим, не растет…

потустороннее

Правы, ох как правы были средневековые анатомы, когда помещали душу человеческую в желудок! По крайней мере душевные болезни лечили именно гастрическими средствами: сквозным промыванием и слабительными. Вот уже не помешала бы подобная терапия нашему герою!..

Бледный, смурной, зеленый, кислый, вялый, муторный, блеклый, тошный, хмарый (есть такое производное от слова «хмарь»?), влачился Фант по непонятным коридорам Административного Центра, и преследовал он, если его угнетенное передвижение на слабых конечностях можно назвать преследованием, только одну цель: добраться до вакуум-станции, сесть в первый попавшийся кар, забиться в угол и, баюкая спазмы, сдерживая рвоту, проглатывая стоны, ждать, когда же благословенный снаряд примчит его в заветный Курсек, в укромную обитель под названием «Козерог».

А рядом шла довольная Иоланта. Разумеется, она была довольна не муками спутника, а тем обстоятельством, что после съеденного обеда боль в ее голове зачахла и умерла, спутнику же Иоланта только соболезновала. Но разве выражение лица спрячешь? Разве может долго страдавший и чудесно исцеленный человек набросить на физиономию маску озабоченности и надеяться, что сквозь нее не пробьется рассеянная жизнерадостность? И еще: пряталась где-то в Иоланте ненамеренная мстительность, хотелось ей как-нибудь подколоть спутника, дабы не кичился он своей пресловутой консеквентностью и учитывал ее, Иоланты, прозорливость. Ведь говорила она ему перед обедом: «Не бери ты эту скумбрию, пожалеешь!» И отвечал он: «Почему же? Раз «Рыбная» — значит, рыбу есть будем! Экзотика! Земной деликатес!» И возражала она: «Ты посмотри только. Она же синяя!» И упорствовал он: «Стало быть, цвет такой». И наставляла она: «Запах чуешь? Не иначе как с душком рыбка». И непреклонен был Фант: «Не говори ерунды, это капустой пахнет» — и победил. Восторжествовала прямолинейная логика. А торжество это длилось ровно полчаса.

Воздадим же должное Иоланте: не стала она подначивать спутника, сумела смолчать и поступила разумно: Фант был уже на грани.

Провидел наш герои: если не вырастет перед ним сию минуту вакуум-станция прямо из-под земли и если не подадут ему персональный мягкий кар с пуховой постелью, сиделкой и бальзамическим компрессом на живот, то рухнет он плашмя на негостеприимный теплый мартан, проклянет страшными словами рыбье и поварское племя и, вывернувшись наизнанку, испустит дух.

Нет, нет, нет! Не допущу я этого! Что же такое получается: только начали, всего полдня вместе провели, еле-еле отобедать успели, и вдруг я героя умертвлю. Не-е-ет, он у меня поживет, мы с ним еще попутешествуем, да и, между нами говоря, не из тех он, кого за здорово живешь дурацкой рыбой укокошить можно: орпосовцы и не такое едали!

Словом, спасаю. А для спасения… для спасения… подброшу-ка я ему доброго человека. Что-то не попадались сегодня нашему Фанту добрые люди. Разные были: скучные и мелочные, зловредные и равнодушные, дремотные и бдящие, а вот особливо отзывчивых, кроме разве что не по должности полоумного причального кассира, не наблюдалось.

Фант с Иолантой шли по какому-то совершенно пустынному коридору. Пустынному не только в смысле прохожих (это было бы еще полбеды: в конце концов, можно зайти куда угодно — в продуктовый распределитель для командного состава, в цирюльню для бедных, в гомеопатическую аптеку, наконец, обратиться в Опорное место охраны и наблюдения (ОМОН) и спросить, как жить дальше), — но, главным образом, как раз в том смысле, что в злополучном коридоре не было ни одного центра общественной жизни: ни магазина по продаже сублиматов, ни квартирного агентства, ни пункта утилизации отходов и лишних вещей, ни даже кремационного товарищества. Лишь вдали, на безликой стене мышиного цвета виднелась табличка.

Когда Фант с бессмысленной надеждой доплелся до нее, он с ужасом прочитал: «Цех демонофикации № 3». (Пусть читатель поймет меня правильно. Я не собираюсь вводить в текст мистику, не склонен я и к оккультным наукам, в демонов, строго по секрету, не верю, исключая лишь демонов Максвелла и Лапласа. Но Фант стоял именно перед «Цехом демонофикации»… Де-монофикадии, очевидно. И будь я проклят, если кто-нибудь знает, что это такое и где могут находиться цеха монофикации, и вообще, порядок ли. это: с таким трудом поднять сначала монофикацию, а потом разом все демонофицировать? Этак и останемся мы на примитивной начальной стадии, а ведь стоит подсуетиться, собрать силы, перестроиться разок-другой, сэкономить где надо, конфисковать что надо, гаркнуть как надо, указать когда что делать и не делать, и уже замаячат соблазнительные горизонты бификации, трификации, тетрафикации… страшно подумать: пентафикации! Глядишь, и другие Орпосы обгоним, если, конечно, не демонофицировать все подряд необдуманно.) На дверях цеха висел огромный ржавый замок. Фант застонал…

А где же Добрый Человек? Да вот же он: сидит неподалеку на скамеечке, очень колоритный, благодушный, пыльный добрый человек, почему-то в меховой шапке и застегнутом на все пуговицы, даже верхнюю, черном пиджаке. Он сидит совершенно один и, кажется, вовсе не обеспокоен этим. Может, он потому один и сидит, что давно добивался уединения, а может, и наоборот — давно ищет собеседника, и улыбка на его лице не от удовлетворенности одиночеством, а от предстоящей беседы. Кто его разберет, этого жителя Административного Центра неопределимого возраста и, судя по состоянию одежды, сидящего здесь уже месяца три; важно другое: он настроен по-хорошему, он даже подзывает жестом наших героев, и он отдыхает на скамеечке возле убийственно-загадочной «демонофикации».

Вот бы и спросить его, что это такое, но Фант, с гримасой на бледно-зеленом (я бы даже выразился более поэтично — салатном) лице, спрашивает:

— Скажите, пожалуйста, мы правильно идем к вакуум-станции?

— К вакуум-станции? — теплолюбивый человек определенно ошеломлен вопросом, он, должно быть, ожидал преамбулы в смысле разговора о терморегуляции, о газетных новостях, о расширяющемся потоке вольных пассажиров и вообще праздношатающихся, но, не получив желаемого, он, впрочем, не расстраивается и даже, выяснив, что незнакомцы обнаруживают полное незнание планировки Административного Центра, весьма рад, ибо предвкушает лакомое объяснение невеждам сложного и запутанного пути к Центральному транспортному узлу.

— Да, к вакуум-станции, — нетерпеливо говорит блеклый невежда, — мы хотим уехать.

— Зачем — уехать? — беспокоится радушный хозяин скамейки. — Вам не нравится в нашем Центре? Прекрасный Центр! На фруктовом базаре были? Не были? Сходите на базар, поешьте пи-винограда — плохо не будет.

— Нам нужно на вакуум-станцию, — цедит сквозь зубы Фант, борясь с желанием ухватиться за тесемки треуха говорливого незнакомца и натянуть ему неуместный убор по самые глаза.

— Ну вот, опять вакуум-станция! Ты вообще знаешь, о чем говоришь? Вакуум-станция где? Во-он там. — Сидящий делает неопределенный жест рукой, могущий обозначать, что вокзал занимает примерно пол-яруса. — А ты куда идешь? Ты идешь в сторону Энергосектора! (Как будто вакуум-станция никак не может быть в стороне энергетических установок!) Что тебе надо в Энергосекторе? Что ты потерял в этом Энергосекторе? Может, жить надоело? Я тебе говорю: оставайся здесь. На базаре был? Не был. Я тебе покажу дорогу на базар, там бета-персики, сигма-дыни, кси-черешня — восторг! — Речь незнакомца льется, как горный ручей. Отчего он так ратует за базар, остается неизвестным. Возможно, заведующим там работает его родственник, и говорун получает скромный процент за каждого нового покупателя.

«Сейчас я его убью», — на грани помрачения думает Фант и крепко сжимает ручку сумки с фотоаппаратом и полотенцем. Однако вмешивается Иоланта.

— Нам действительно нужно на вакуум-станцию, — произносит она. — Как туда пройти?

— Горе мне, горе! — воздевает к небу руки сидящий, не подозревая об угрозе близкого конца. — Клянусь памятью мамы, они меня с ума сведут. Пройти к вакуум-станции! Ничего не получится.

— Почему?! — два голоса.

— Потому, что это так далеко, что пока вы будете идти, вы проголодаетесь, а когда вы проголодаетесь, вам захочется на базар, а пока вы будете искать базар, ваш снаряд уже уйдет, и кого вы будете ругать? Вы будете ругать меня, потому что я не показал вам порогу на базар сразу. Горе мне, горе!

Фант с Иолантой переглянулись. Перед ними сидел сумасшедший с навязчивой базарной манией.

— Папаша, где вакуум-станция? Ва-ку-ум-стан-ци-я, понимаешь? — страшным голосом закричал Фант.

— С Земли? — спокойно спросил «папаша». — Вообще не похоже, но готов держать пари, что вы только что с Земли. Очень шумная планета. Зачем кричишь? Пойдешь назад, потом налево, увидишь гам бегущую дорожку, она ведет на базар (Фанта затрясло, а человек предусмотрительно завязал тесемки треуха под подбородком), не хочешь — не вставай на нее, иди дальше, потом снова налево, там другие дорожки, там целая развязка дорожек, и все бегут к вакуум-станции. Когда заедешь на базар, спроси…

— Спасибо, большое спасибо! — перебил его Фант, чувствуя, как с плеч спадает тяжкое бремя криминальной ответственности.

— Вы очень любезны, — заметила Иоланта.

— О чем ты говоришь? — удивился треуховладелец. — Он спросил я ответил. Ты спросишь — я тоже отвечу. Кто не поможет приезжим людям?!

Иоланта заколебалась. Фант уже направился в указанном направлении, но ока не удержалась.

— Вы здесь работаете?

— Упаси тебя Юпитер, дорогая! Разве я похож на человека, который работает? Я давно не работаю. С самого Парванистана. С того незабвенного момента, когда душманская мина рванула у меня под самыми ногами и я очнулся в госпитале, укороченный на треть. Счастье, что снизу, а не сверху.

— Ой, извините, я не хотела вас обидеть…

— Юпитер с тобой, дочка, разве есть на свете такая вещь, которая может обидеть ветерана Парванистана? Вот мне жилья на Земле не досталось — и то не обиделся. Сюда приехал, здесь мыкаюсь между ярусами — ничего… Тридцать лет уже без ног, и помирать не собираюсь. Бог даст — еще тридцать лет похихикаю…

— И еще… Скажите, пожалуйста, мне очень интересно… Что такое демонофикация, не знаете?

— Ба! — Незнакомец радостно хлопнул себя по лбу. — Пусть у меня рога вырастут, если это не то же самое, о чем я хотел спросить у вас!

Когда ошарашенная Иоланта догоняла Фанта, она решила оглянуться, чтобы еще раз бросить взгляд на чудака в треухе. Скамейка была пуста. В коридоре, как и раньше, — ни души.

Наверное, это все-таки был цех демоно-фикации.

снова-здорóво

…Фант с Иолантой внимательно изучали расписание. Ближайший снаряд уходил в Курортный Сектор через полчаса, и это их обрадовало. Впрочем, на ужин в «Козероге» они все равно не успевали (о, творожное суфле!), но зато следующий пассажирский отправлялся вечером, а это предвещало перспективу провести в томительной дороге начало ночи и добраться до постели лишь в то время, когда нормальные люди уже ворочаются, ожидая проклятой трели компьютерного будилы.

Были в кассе билеты или нет — доподлинно неизвестно. Дело в том, что нашего Фанта — человека неисправимого, хотя и болезненного в настоящий момент — это не интересовало. Его опять потянуло на романтику, и он настоял, чтобы они с Иолантой ехали «зайцами».

Вот ведь странная публика — эти наши герои. Казалось бы, события дня должны были научить их кое-чему. Верилось: хватит с них псевдоприключений, квазиэкзотики и благоглупостей, однако поди ж ты… Мало им.

Вышли на перрон. Осмотрелись: снаряд готовится к отправлению. Разделились: Иоланта отправилась по своим — прошу прощения — надобностям, а Фант должен был договориться с контролером. И тут… — батюшки, счастье-то какое! — буфет с безалкогольным пивом открылся глазам Фанта. Пиво — вот эликсир, который должен изничтожить гастрическую боль и вернуть глазам способность лицезреть мир во всей его красе. А очередь, нет, вы посмотрите на очередь, ее и в микроскоп-то не разглядишь, — три человека! Нечего говорить: Фант рванулся к буфету. Бедный, бедный Фант! Зачем ты это сделал? Я бы рад не подвергать тебя новым невзгодам, давно я бьюсь над мучительной задачей — уберечь тебя от лишних неприятностей и вернуть в исходный пункт этой горе-прогулки без особых душевных расстройств. Но ты сам виноват! Ты словно нарочно выбираешь те пути, которыми я никогда в жизни не пошел бы на твоем месте. Однако я не на твоем месте, ты — не на моем, и вот здесь-то вся загвоздка.

Ты становишься в очередь и спокойно оцениваешь обстановку: времени много, на все хватит — и на эликсир, и на негоциации с контролером. Но затем ты делаешь глупость: подойдя к окошку, спрашиваешь продавчиху (другого слова при виде ее габаритов ты не можешь подобрать):

— Сколько стоит пиво? (Ты ли этого не знаешь, бескостный твой язык!)

Торговка моментально смекает, что имеет дело с ненормальным абстинентом, и называет чудовищную цифру:

— Три копейки.

— Почему же не полушка, как везде? — спрашиваешь ты, прекрасно помня и о стандартной наценке, и об орбитальной надбавке.

— Если знаешь, чего спрашиваешь? — хладнокровно парирует торговка.

— Вы мне не тычьте, — начинаешь заводиться ты, — не с фуфлом разговариваете.

— Берешь или нет? — все так же невозмутимо спрашивает продавчиха.

— Беру бутылку здесь. Повторяю: не тыкать, — делаешь ты очередную ошибку.

— Ишь, указывать мне будет, зелень, — взвивается торговка, и дальше — совсем уж необъяснимое: — Здесь — не здесь, а посуду не приму.

— Это почему же? — Действительно зеленеешь ты.

— Потому-у-у же! — дразнит она. — Тары нет.

— Не имеешь права, — сноровисто перехватываешь ты ее манеру разговора, и опять просчет: теперь ты на одной доске с противницей.

— Нет, это ты не тычь, тля, — ревет торговка, — а я свои права знаю. Поторгуешь с мое, земеля, и ты будешь знать.

Как известно, для орбитальника нет более презрительного прозвища, чем «земеля», — так зовут новичков с Земли: неопытных, с микроскопическим налетом орбитальных часов, с плохой вестибуляркой, с неадекватной реакцией на мощные магнитные поля… (Вообще, орбитальный сленг еще ждет своих исследователей. Кто бы мог подумать, что фамилия первого космонавта Земли станет единицей измерения времени?! Между тем это так и есть: Гагарин равен одному витку вокруг Земли. Орбитальник не скажет: «три года назад», он выразится обязательно витиевато: «тому уже три кило-гагарина, как…» Или ругательства. Безобидное на первый взгляд словечко «колено», будучи неосторожно произнесено, может вызвать вспышку бурных эмоций, переходящую в драку. Дело в том, что «колено» обозначает лысую голову. Люди всегда очень болезненно относились к потере растительности на голове, а ныне, когда пандемия алопеции который год уже свирепствует на Земле, но почему-то не захватывает Ближний Космос, любой намек на саму возможность лысины расценивается как смертельное оскорбление…)

— Не торговал, не ворую и торговать не буду! — вопишь ты. Все, это конец! — Работы своей не знаешь? ОМОН давно не наведывался? («Да уймите вы его», — бунтует заждавшаяся пива очередь, и она права: ты уже валишь все в одну кучу без разбора.) Охамела за стойкой? Совсем мышей не ловишь! Знай, с кем говоришь! Я здесь хозяин, а не ты! Ты меня обслуживаешь, а не я тебя! Кто для кого работает? Да я такую жалобу на тебя напишу — на детей твоих пальцами показывать будут!

— А-а-а! — истерично визжит продавчиха, выпучив глаза. — А-а-а! Я ворую?! ОМОН?! Мыши, да? Я, значит, кошка, да? Охамела?.. Каждый сопляк — хозяин?.. — Она уже задыхается. — Режим-ники-и-и-и!!! — и, выхватив откуда-то замызганный свисток, трубит в него из последних сил.

И ты, мой неразумный Фант, ты, выступивший не в своей интеллектуально-весовой категории, ты, измученный идиотизмом всего происшедшего за день и оттого, наверное, такой неврастеничный, ты вдруг пугаешься и, схватив бутылку пива, спешно ретируешься, забыв о том, что подал торговке с самого начала пятак, а сдачи так и не получил. И пока она ругается не стесняясь, и все еще зовет режим-ников, правда, явно тише, и переносит ярость на следующего клиента, неповинного, ты отходишь, стараясь не бежать, все дальше и дальше, постыдно краснеешь, ощущаешь новый спазм в желудке, подбегаешь к какой-то тумбе, трясущимися руками рвешь пробку с бутылки, но, забыв о невероятной крепости орбитальной укупорки, дергаешь слишком сильно, сносишь у бутылки горлышко, после чего, вздрогнув, роняешь драгоценный сосуд, и тот… раз-би-ва-ет-ся.

В это время тебя отыскивает Иоланта. Она безмерно удивлена твоим видом — растрепанная прическа, багровая физиономия, искаженный рот — и пузырящейся лужей у тумбы. Она спрашивает:

— Что с тобой? Тебе очень плохо? Как это произошло? Боже, тебя сейчас кондрашка хватит! Стоит мне отойти, и…

…И ты, войдя в облик своего недавнего врага, тоже переносишь огнеметную струю гнева на безвинное существо.