Чему не бывать, тому не бывать

Собрание в доме может теперь чувствовать себя в безопасности.

Настолько, насколько это вообще возможно, подумал он, заводя машину.

Ингвар выплюнул лист петрушки и был вынужден проехать задним ходом пятьдесят метров, прежде чем смог повернуть.

Главные страдания причиняла вовсе не физическая боль, к ней она давно привыкла. Рассеянный склероз разрушал ее тело уже больше двадцати лет. Ей было всего шестьдесят семь, однако жизнь близилась к концу; это Ивонне Кнутсен хорошо понимала. Организм еле работал. Пролежни мокли и болели. Она лежала, вытянувшись, в кровати, в безобразной комнате, в больнице, которую всегда терпеть не могла. Скорбь забирала у нее последние силы.

Бернт был, конечно, очень мил. Он каждый день приводил с собой Фиореллу и сидел у нее подолгу несмотря на то, что Ивонне часто впадала в дремоту. Лекарства, которыми ее потчевали врачи, становились все сильнее.

Она хотела умереть. Бог категорически отказывался ее принимать.

Самым ужасным в этом вечном лежании было время. Когда ничего нельзя делать, оно вырастает, сворачивается кольцами, кругами, широко простирается изгибами, пока не возвращается обратно в исходную точку: ей ничего этого не надо. Ее время на земле должно было закончиться уже давным-давно, и скорбь делала попытки хрупкого тела выжить еще более невыносимыми.

Фиона была хорошей дочерью. Они, конечно, ссорились, как все матери и дочери, и иногда их отношения становились прохладными; но чего же еще можно было ждать? Но и мирились они легко, и все быстро возвращалось на круги своя. Фиона была милая. Подруги Ивонне частенько говорили раньше, когда она еще была в состоянии приглашать кого-то на чашку кофе или даже, в хорошие дни, на обед:

— Счастливая ты, Ивонне.

Фиона никогда ее не бросала.

У них двоих была тайна. Такая большая, что стала невидимой.

Как время растягивается, если в нем нет потребности, точно так же и тайна может разрастись до таких масштабов, что становится невидимой. Поначалу она разделяла их, как колючий терновый куст. Когда стало невыносимо терпеть, они на удивление легко справились, сказав себе: «Мы забудем об этом».

Ивонне Кнутсен отчетливо слышала свой тогдашний уверенный голос, исполненный решительного стремления покровительствовать: «Мы забудем об этом».

И они забыли.

Теперь Фиона умерла, и одиночество подарило тайне новую жизнь. Тайна преследовала ее, особенно по ночам, когда ей казалось, что она может разглядеть ее, как тень за окном. Тайна обернулась тихим мстителем, который наконец-то нашел случай помучить Ивонне сейчас, когда ей не с кем было забывать.

Если бы только Бог позволил ей последовать за Фионой!

— Боже, помоги, — прошептала она в воздух. Но сердце продолжало упрямо биться под выпирающими ребрами.

Начинало темнеть, время приближалось к четырем. Был вечер понедельника, девятое февраля. Мужчина тридцати семи лет пытался взобраться на желтый строительный кран, который возвышался на двадцать метров над хаосом материалов и техники. Едва успев подняться над землей, мужчина почувствовал, как ледяной ветер пробирается под одежду. Слишком тонкие перчатки, а ведь приятель его предупреждал, что металл будет ледяной. Но он не решился надеть что-то потеплее: боялся, что сорвется, не ощущая пальцев.

Он лез недостаточно быстро, приятель был уже на полпути, но это понятно, он был моложе и в лучшей форме.

Вегард Крог пытался мыслить спокойно.

В сущности, он был не подготовлен к таким физическим нагрузкам. Он нехотя приближался к сорока годам, так и не получив того признания и тех отзывов, которых заслуживал. Самому ему казалось, что он пишет весьма доступно, но в то же время качественно и литературно. Рецензенты — в той степени, в которой работы Вегарда Крога вообще удостаивались большего, чем случайное упоминание в региональной газете его родного края, — были в общем и целом согласны между собой. У Вегарда Крога есть свой неповторимый голос, писали они, у него оригинальное, ироничное перо. Его называли талантливым. Сейчас он довольно хорошо известный писатель. Он повзрослел, у него есть что рассказать миру. Его талант уже расцвел, и он должен теперь занять в литературе свое место, стать человеком, с которым считаются. Дома, на доске для записок, висела статья из «Моргенбладет», рецензия на его третий роман. Не так чтоб уж очень объемная — всего два столбца, бумага истрепалась и пожелтела, провисев несколько лет в кухне, — зато в ней встречаются выражения «сильный», «полный жизни» и «временами технически блестящий».

Читатели, несмотря на все это, от него отвернулись.

Не думать. Лезть.

Надо было надеть комбинезон. Между свитером и поясом брюк оставалось неприкрытое место. Холод сосульками покалывал поясницу. Он попробовал засунуть майку в брюки одной рукой, это помогло только на пару секунд.

Ему предстояло испытание. Он сам не знал, откуда черпал энергию. Не думая о холоде, не заботясь о все увеличивающемся расстоянии до земли, не вспоминая об опасности для жизни этого проекта, который он твердо решил выполнить, он сосредоточился на том, чтобы ставить одну ногу над другой. Поднимать одну руку на верхнюю перекладину, пока вторая цепляется за нижнюю. Снова и снова. Двигаться в темпе. Использовать все ресурсы.

И вот он наверху.

Ветер был такой сильный, что кран ощутимо раскачивался. Он посмотрел вниз. Закрыл глаза.

— Не смотри вниз! — прокричал приятель. — Не смотри пока вниз, Вегард! Смотри на меня!

Веки прилипли к глазам. Он и хотел было смотреть, но не отваживался. Резко накатила слабость.

— Ты делал это раньше, — услышал он голос приятеля, теперь гораздо ближе. — И это возможно, конечно, ты сам прекрасно знаешь.

Рука схватила и сжала его предплечье.

— Все точно так же, как летом, — сказал голос. — Единственная разница — в погоде.

И в том, что это противозаконно, подумал Вегард Крог и попробовал вернуться мыслями в прошлое.

«Классовая борьба» оказалась тупиком, он отдал этой газете слишком много лет жизни. Может быть, потому, что ему, несмотря ни на что, разрешали там писать так, как он хотел. «Классовая борьба» не боялась иметь позицию: у газеты должна быть политическая позиция, и Вегарду Крогу разрешали неистовствовать столько, сколько ему заблагорассудится. Главное, как говорил редактор, чтобы агрессия была направлена в верное русло. Так как у «Классовой борьбы» и у Вегарда Крога были по большей части одинаковые представления о норвежской культурной жизни, он получил со стороны редакции полную поддержку. Он печатал в газете свои язвительные, хорошо написанные рецензии, яростные аналитические статьи и грубые, оскорбительные комментарии. Он продолжал в таком духе несколько лет, пока не осмотрелся вокруг, довольно утомленно, и не осознал, что практически никто не читает «Классовую борьбу».

На него никогда не подавали в суд.

Когда его взяли на работу на канал «ТВ2», он решил, что теперь все пойдет как нельзя лучше. Около года он был культовой фигурой для молодых мужчин, беспрестанно обвиняющих всё и вся во всех смертных грехах, знающих всю правду обо всем, включая то, как Норвегии нужно развиваться. Вегард Крог был одним из них, чуть постарше остальных, может быть, но совершенно точно одним из них. Сначала он стал известен как репортер в передаче «Молодежь мегаполиса», после — как хозяин четверговой темпераментной десятиминутной рубрики в программе «Абсолютное развлечение».

Потом, после многих потенциальных судебных исков, которые благодаря добродушному и всегда готовому извиниться директору канала так никогда и не достигли зала суда, его сняли с эфира. «ТВ2» не был готов и дальше потворствовать тому, что невежды называли «скоморошеством». Это вам не газета «Классовая борьба»! И проблема, если вдуматься, не в Вегарде Кроге, а в том, что «ТВ2» — это насквозь коммерческий канал самого худшего американского толка.

Наконец он решился посмотреть вниз.

— Ты ее видишь?! — крикнул приятель. — На оранжевом круге?!

Вегард Крог взглянул вниз. Ветер надул куртку, как воздушный шар, она превратилась в большой пузырь, мешавший ему смотреть.

— Давай начинать, — прошипел он.

— Мы должны пролезть чуть дальше по стреле крана, — прокричал приятель и ослабил свою хватку. — Ты сможешь?

Наконец он добрался до места и попробовал расслабиться. Махнуть рукой на холод. Забыть о высоте. Зафиксировать взгляд на книге внизу — почти невидимом прямоугольнике на большой оранжевой мишени. Из глаз катились слезы, он мысленно обвинил в этом ветер и попробовал почувствовать свою силу. Слева, на стопке кирпичей, стояла камера. Оператор надел капюшон. Вегард Крог предупреждающе поднял руку. Вспышка яркого света ослепила его, и ему понадобилось несколько секунд, чтобы опять сфокусировать взгляд на цели.

Карабины были надежно защелкнуты. Приятель проверил все в последний раз.

— Ну вот, — громко сказал он. — Можешь прыгать.

— А ты уверен в веревке?! — прокричал в ответ Вегард Крог.

— В каждом миллиметре, — ответил приятель. — Черт тебя возьми, я взвешивал тебя три раза, прежде чем выбрать веревку. Я только вчера измерил кран! Прыгай, в конце концов! Я замерзну насмерть!

Вегард Крог бросил последний взгляд на оператора. Капюшон с оторочкой из волчьего меха закрывал половину камеры. Камера смотрела вверх, на них двоих. Вдалеке послышался вой приближающейся сирены.

Вегард Крог взглянул на книгу, его последний сборник эссе, почти невидимое пятно на апельсиновой круглой плите.

Он прыгнул.

Падение было слишком медленным.

Он успевал думать. Он успевал подумать слишком о многом. О том, что ему скоро сорок. Что у его жены не все в порядке со здоровьем: они пытались зачать ребенка уже три года, и единственный результат, которого они достигли, это ежемесячное разочарование; и они перестали говорить об этом. Он думал, что они по-прежнему живут в двухкомнатной квартире в Грёнланде и что у них никогда не получится накопить на более приличное жилье.

Долетев до середины пути, он перестал думать.

Теперь все пошло быстро.

Слишком быстро, подумал оператор, объектив которого следил за падением на землю.

Книга росла перед глазами Вегарда. Он не мог моргнуть, не мог видеть ничего, кроме белой обложки, которая становилась все больше и больше, он распрямлял и сгибал руки, падая на землю, и, наконец, подумал: «Слишком быстро».

Ветер сорвал с него шапку, и светлые волосы, которые обычно тонкими прядями падали на лоб, дотронулись до оранжевой плиты, и одновременно с этим Вегард Крог понял, что все позади. Он схватил свою книгу и прижал ее к сердцу; лоб почувствовал слабый толчок твердой земли, волосы поцеловали светящееся дерево.

Это заставило веревку задвигаться опять. Движение передалось телу. Он засмеялся. Он орал, раскачиваясь вверх-вниз, из стороны в сторону. Он икал от смеха, когда патрульная машина въехала на строительную площадку и оператор пытался упаковать свою аппаратуру, бегом направляясь к дырке в дощатом заборе, который окружал площадку.

Вегард Крог никогда не чувствовал себя таким живым. Только бы в камере была пленка, тогда все было бы просто прекрасно. Прыжок получился таким, каким и должен был, таким, какой была книга, таким, каким Вегарду самому всегда хотелось быть: дерзким, опасным, вызывающим, на грани дозволенного.

Он не умер в тот вечер понедельника в середине февраля, напротив, он чувствовал себя бессмертным, вися головой вниз под ярко-желтым краном, над деревянной оранжевой плитой в сильном синем свете прожекторов полицейской машины, сирены которой завывали с земли. Вегард Крог раскачивался, прижимая к груди первый экземпляр своей новой книги «Прыжок с тарзанкой».

До смерти Вегарда Крога оставалась неделя и три дня, но он, конечно, об этом не знал.

Ингер Йоханне никак не могла заставить себя полюбить Зигмунда Берли, он вел себя слишком неаппетитно, если можно так сказать. Он нагло и невозмутимо ковырял в носу, непрерывно портил воздух, не извиняясь при этом, ковырялся в ушах, грыз ногти при всех, а сейчас рвал грязную бумажную салфетку на мелкие кусочки, не думая о том, что обрывки разносит сквозняком по комнате.

— Он хороший парень, — говорил обычно Ингвар, пасуя перед неприятием Ингер Йоханне. — Просто немного невоспитанный. И потом, Зигмунд был единственный, кто действительно со мной разговаривал после смерти Элизабет и Трине.

На последний аргумент возразить было нечего. После трагической смерти первой жены и взрослой дочери Ингвар и сам чуть не погиб. Он не мог работать и впал в страшную депрессию, и именно Зигмунд своей неуклюжей, трогательной заботой вернул его к какому-то подобию существования. Только через два года после трагедии, когда он встретил Ингер Йоханне, Ингвар начал вновь жить.

— Что значит козявка на штанине против настоящей дружбы? — спрашивал Ингвар.

И теперь Зигмунд сидел на стуле в их кухне и накладывал себе тройную порцию приготовленной на гриле курицы и салата из рукколы.

— Ты отлично готовишь, — сказал он и широко улыбнулся, взгляд его при этом был направлен на Ингвара.

— Спасибо, — ответила Ингер Йоханне.

— Я сделал только заправку для салата, — скромно заметил Ингвар, поддразнивая ее. — Заправка — это самое главное. Но повар в этом доме — Ингер Йоханне. А я просто... гурман. Я беру на себя самое сложное — нюансы. Те самые, которые превращают обычные блюда в... — Он засмеялся, когда она ударила его кухонным полотенцем. — Ингер Йоханне терпеть не может, когда ее дразнят, — сказал он, привлекая ее к себе. — Но вообще она неплохой человек. — И он поцеловал ее, не отпуская от себя.

— Ссоры на кухне, — начал Зигмунд и смущенно скомкал салфетку, а обрывки собрал в кучку, не представляя, что с ними делать, — могут разгореться из-за пустяка.

— Да, — согласился Ингвар, выпустил из объятий жену и перешел к делу. — Но я все-таки думаю, что мы должны иметь это в виду, это может что-то значить. Кари Мундаль и Рудольф Фьорд не просто серьезно сцепились, ссора была настолько важной, что они пропустили хорошо подготовленную речь Хёля Мундаля. Это очень не похоже на Кари — упустить такой случай повосхищаться своим мужем и поддержать его. А Рудольф Фьорд казался очень возбужденным.

— Политическое пространство, — поучающе произнесла Ингер Йоханне, — как известно, довольно сильно отличается от воскресной школы. Если бы ожесточенные политические дискуссии всегда давали повод для подозрения в убийстве, вы бы не знали, куда эти убийства девать.

— Да, но все-таки...

Ингвар придвинул к столу, стоящему в центре кухни, еще один стул и уселся на него, раздвинув ноги и положив локти на стол.

— Во всей этой ситуации было что-то такое, — сказал он тихо. — Что-то... — Он покачал головой в недоумении. — Ну ладно, мы это учли, а сейчас у нас есть чем заняться. Пока что.

— Пока что у нас нет совершенно ничего, — хмуро отозвался Зигмунд. — По обоим делам. Ничегошеньки.

— Ну, ты преувеличиваешь, — возразил Ингвар. — Кое-что все-таки есть.

— Кое-что, — повторил Зигмунд.

— Но это «кое-что» ничего не объясняет, — заметил Ингвар, — тут я с тобой согласен. Мы не можем найти других связей между этими двумя женщинами, кроме совершенно очевидных, которые мы установили сразу же и обсудили уже тысячу раз. Жестокая изощренность убийств. Пол жертв. Их известность. Один и тот же район. — Он глубоко и длинно зевнул и продолжил: — Но я сомневаюсь, что мы ищем убийцу, питающего особую ненависть к пригороду Лёренског. Вибекке и Фиона не были знакомы друг с другом, у них не было никаких общих друзей или знакомых, кроме тех, которые просто неизбежны в такой маленькой стране, как наша. Между ними не было никаких рабочих связей. У них были очень разные жизни. Одна незамужняя, любящая вечеринки, вторая жена и мать. Мне кажется, если...

— ...если факты рассматривать под таким углом, эти два дела представляются ничем не связанными между собой, — вступила в беседу Ингер Йоханне, набирая в электрический чайник холодную воду из-под крана. — Но заметьте: оба убийцы очень сильны физически. Вибекке убили перед домом и втащили в спальню. Побороть Фиону тоже было не легким делом.

— Вы всегда так разговариваете? — спросил Зигмунд.

— Как «так»?

— Заканчиваете предложения друг за друга. Как близнецы моей сестры.

— Ну, у нас души-близнецы, — объяснила Ингер Йоханне и улыбнулась, поняв по выражению лица Зигмунда, что он не просек иронии. — Одинаково думаем, одинаково чувствуем. Кофе?

— Да, спасибо. А если... — Он прикрыл рот рукой, пытаясь приглушить отрыжку. — Если мы говорим о двух разных преступниках, можно ли предположить, что второй убийца, тот, который отправил на тот свет Вибекке Хайнербак, пытался сделать так, чтобы это выглядело серией?

— Ну, из двух убийств серии не получится, — сказал Ингвар. — Выглядит довольно жалко. Давайте для начала согласимся с тем, что речь идет об одном и том же убийце.

— Я не могу с этим согласиться, — вмешалась Ингер Йоханне. — Пока что. Хотя и думаю, что ты прав. Несмотря на то что общих черт довольно много, они все-таки не такого характера, чтобы с определенной долей уверенности сказать, что действовал серийный убийца.

— Я тут подумал... — начал Зигмунд и покраснел, как подросток, чья голова переполнена жгучими вопросами о половой жизни, на которые у него нет ответа.

Он почесал бедро и неуклюже покачал головой. На какое-то мгновение он даже показался Ингер Йоханне милым. Она налила кипяток в кофеварку, молоко в кружку и пододвинула к нему сахар.

— Я просто подумал, — попытался еще раз Зигмунд, — о том, как такое профилирование, profiling... — Он не мог решить, произносить это слово по-норвежски или по-английски.

— Называй это профилированием, — разрешила его сомнения Ингер Йоханне. — Profiling звучит как-то... как будто в криминальной телепрограмме. Тебе не кажется?

Он налил себе слишком много кофе и был вынужден потянуться к чашке губами и отхлебнуть обжигающе-горячей жидкости, прежде чем решился ее поднять.

— Ай-ай! — вскрикнул Зигмунд, обжегшись, с силой потер верхнюю губу и загнусавил дальше: — Мы тоже что-то умеем, конечно. Довольно много. Но ты ведь училась в ФБР у этого супермена, и я подумал...

— Молоко, — перебил Ингвар и, не дожидаясь ответа, начал лить его в чашку Зигмунда, так что кофе перелился через край. — Сахар? Вот!

— Профилирование — такое многогранное понятие, — сказала Ингер Йоханне, протягивая Зигмунду салфетку. — В любом убийстве, как правило, есть элементы, которые указывают на определенные черты характера виновного. И этот вид профилирования используется в любом расследовании. Просто его так не называют.

— Ты хочешь сказать, — начал Зигмунд и повозил салфеткой по столу, отчего лужа из кофе с молоком стала только больше, — что, когда полиция обнаруживает мужчину с ножом в паху в его собственном доме, а парень, который вызвал полицию, стоит в углу, пьяный в доску, и плачет, мы тоже создаем профиль? Типа «убийца в нетрезвом состоянии поссорился с близким родственником, а рядом оказался нож, и он не хотел никого убивать, и так искренне раскаивается, и хотел позвонить и позвать на помощь»?

Ингер Йоханне от души рассмеялась, промокнула лужу на столе и ответила:

— Как будто я сама его составила! И этот профиль помогает вам за тридцать секунд установить, что это пьяное существо в углу и есть виновный. Но таких дел у вас с Ингваром не много. Ваше отделение занимается делами посложней, чем такие убийства.

— Но, Ингер Йоханне, — сказал Зигмунд, и было видно, что он увлекся, — я исхожу из того, что каждое дело анализируется путем разбора преступления...

— Да, — помогла ему Ингер Йоханне. — Мы разбираем, как ты говоришь, преступление на отдельные составные части. Потом анализируем его, базируясь на отдельных фактах и общем впечатлении. В анализе опираемся на прошлое жертвы, на ее предшествующее поведение и на конкретные обстоятельства убийства. Это большая работа. — Из чашки поднимался пар, ее очки запотели. — И едва ли найдется методика настолько неточная, настолько сложная и настолько недостоверная, как профилирование.