Чему не бывать, тому не бывать

Между местами совершения двух преступлений было не больше полутора километров.

— Это вообще возможно? Я имею в виду: может ли быть между этими убийствами связь?

Ингвар Стюбё жадно поглощал жареную картошку и тянулся за бутылкой кетчупа «Хайнц».

— Тебе обязательно все есть с кетчупом?

— Ты веришь? В связь.

— Я ухожу! — прокричала Кристиане из коридора.

— Господи боже! — испугалась Ингер Йоханне и побежала вниз по лестнице с Рагнхилль на руках. — Она не спит!

Кристиане прижималась носом к входной двери. На ней был красный пуховик, сапоги надеты не на ту ногу. Она обмотала шарфом горло, надвинула шапку на глаза, в каждой руке сжимала по варежке. Она прижалась к закрытой двери всем телом и заявила:

— Мне нужно идти.

— Не сейчас, — сказала Ингер Йоханне и протянула Ингвару младенца. — Уже слишком поздно, больше девяти. Ты ведь уже легла спать, и... Ты не хочешь подержать немного Рагнхилль? Правда, она красивая и сладкая?

— Некрасивая, — фыркнула Кристиане. — Гадкий ребенок.

— Кристиане! — Ингвар сказал это таким резким голосом, что Рагнхилль разрыдалась. Он сердито покачал девочку, бормоча что-то в мягкое одеяло, в которое она была завернута. Кристиане начала выть. Она раскачивалась с ноги на ногу и стучала лбом о стену. Вой перешел в отчаянный шелестящий хрип.

— Папа! — захлебывалась она. — Мой папа! Я хочу к папе!

Ингер Йоханне развела руками и обернулась к Ингвару, стоявшему на середине лестницы.

— Может быть, так действительно лучше, — неуверенно произнесла она. — Я думаю, что...

— И не начинай даже, — прервал ее Ингвар. — Она была у Исака целую неделю. Теперь она должна побыть у нас. У нее должно появиться чувство причастности, она должна к нам прислушиваться. Должна понять, что это ее...

Плач младенца наконец утих. Темно-красное родимое пятнышко двигалось на розовой щеке. Волосы на макушке были похожи на пух. Рагнхилль вдруг моргнула, неохотно, как будто после долгого глубокого сна. Гримаса обнажила ее десны.

— ... ее сестра, — договорил он и коснулся губами детской головки. — Кристиане должна остаться здесь. Она пойдет к Исаку через несколько дней.

— Папа! Я иду к папе!

Ингвар спустился вниз, в небольшую прихожую на первом этаже. Тепло, шедшее от пола, чувствовалось даже сквозь шерстяные носки, он боялся, что электрик сделал ошибку при ремонте. Бог знает, когда у него будет время это проверить. Он осторожно отдал малышку Ингер Йоханне.

— И вот пришел гном Фабилиус, — сказал он, забрасывая Кристиане себе на плечи, как пожарник спасенного из огня, и пошел с ней вверх по лестнице.

— Перестань! — захихикала Кристиане, сопротивляясь, когда он снял с нее один сапог и поставил его в цветочный горшок. — Перестань!

— Через неделю-другую из него вырастет сапожный цветок. А вот этот, — он выбросил второй сапог в корзину для бумаг, — нам не нужен. — И он быстрым движением переместил ее к себе в объятия. — Фабилиус не нуждается ни в каких сапогах. Вот так!

Он с грохотом открыл ногой дверь детской, на ходу снимая с Кристиане одежду. К счастью, она нацепила теплые вещи прямо на пижаму.

— Быстрее! — с придыханием приказал он. — Иначе наш гном запотеет до смерти. Я начинаю считать.

— Не надо! — восхищенно вскрикнула Кристиане и зарылась в одеяло.

— Раз, — сказал он. — Два. Три. Теперь волшебство начинает действовать. Теперь Фабилиус спит. — Он закрыл дверь с щелчком и пожал плечами. — Вот так!

Ингер Йоханне, потеряв дар речи, смотрела на него, держа на руках Рагнхилль.

— Так я всегда поступаю, когда мы с Кристиане остаемся одни, — сказал он, будто извиняясь. — Быстро и эффективно. Так что, ты думаешь, есть связь? Между убийствами Фионы Хелле и Вибекке Хайнербак?

— Ты укладываешь ребенка в постель вот так? — Ингер Йоханне недоверчиво смотрела на него.

— Да перестань! Она уже спит. Чистая магия. Пошли. — Он поднялся в кухню и начал убирать со стола. Выкинул остатки ужина в мусорное ведро, на ходу запихивая в рот руками жареную картошку. Пальцы лоснились от жира, и, когда он наливал себе еще вина, бутылка чуть не выскользнула из его рук. — Упс!.. Хочешь немного? Теперь ведь можно, ты же знаешь. Маленький бокал Рагнхилль не повредит.

— Нет, спасибо. Хотя... — Она осторожно уложила Рагнхилль в колыбельку, которую Ингвар наконец-то согласился переносить из комнаты в комнату, — теперь она стояла на диване в гостиной, ее было видно из кухни. — Может, действительно маленький бокал, — сказала Ингер Йоханне и села за стол. — Протри здесь, пожалуйста.

С будничным, почти равнодушным выражением лица она взяла те бумаги, которые Ингвар принес с собой домой. Папка была тонкой. На этот раз никаких фотографий не было. Пара рапортов, два написанных от руки замечания и карта Лёренског, на которой красным крестом был отмечен дом Вибекке Хайнербак, были сколоты вместе, но Ингер Йоханне не видела в этом никакой системы.

— Боюсь, все это вам вряд ли поможет.

— Мы только сегодня утром обнаружили тело!

— У тебя тут все рассортировано. Ты избавишь меня от фотографий?

— Да.

Голос звучал искренне, он сел рядом с ней, почесывая голову.

— Пока не сделали достаточное количество копий, — сказал он и зевнул. — Но ты ничего не теряешь. Ужасное зрелище. Особенно с...

— Да-да, спасибо. — Она протестующе подняла руку и покачала головой. — Ты все подробно рассказал по телефону. Очевидно, что в этих преступлениях есть общее — убийства в стиле гротеска. Обе жертвы причудливо изувечены.

У Ингвара появилась морщина между бровями. Он покачал головой, губы двигались, как будто он хотел что-то сказать, но сам не знал, что именно.

— Изувечены... — повторил он наконец. — Вырезать жертве язык — это, несомненно, можно квалифицировать как нанесение увечья. И что касается Вибекке Хайнербак...

На его лице вновь появилось выражение сомнения. Он поморгал, сощурившись, и помотал головой, будто сценарий с убийцей, вышедшим на охоту за женщинами-знаменитостями, был невыносим для его сознания. Он покосился на колыбель в гостиной.

— Как ты думаешь, она что-нибудь понимает из нашего разговора? — вдруг спросил он.

— Ну что ты! Ей нет еще трех недель.

— Ты же знаешь, что мозг впитывает все как губка. Может, у нее все это будет неосознанно храниться где-то в памяти. И наложит на нее отпечаток потом, вот что я имею в виду.

— Глупости! — Она протянула руку над столом и дотронулась до его щеки. — Ты боишься, что пресса права? Ты видел экстренные выпуски газет? — Он отрицательно покачал головой. Она не убирала руку. — Они устраивают из этого большой праздник. Их наверняка смертельно раздражает, что тело нашли только утром, а обнародовали информацию еще позже. Все эти экстренные выпуски — удивительная халтура. Набиты доморощенными размышлениями, неточными и даже ошибочными фактами, судя по тому немногому, с чем я ознакомилась. Они называют преступника «Убийцей знаменитостей».

— Или преступницу, — поправил Ингвар, взял ее руку и поцеловал ладонь.

— Или преступницу, да, перестань цепляться к словам. Выпуски новостей казались более трезвыми, но даже в них рассуждали о том, что где-то бегает сумасшедший, который охотится на красивых успешных женщин. «Вердене Ганг» нашел, помимо всего прочего, какого-то известного психолога, и тот нарисовал портрет женоненавистника, которого не любила мать, сексуально неуравновешенного человека с ограниченными возможностями. — Она тихо засмеялась и сделала небольшой глоток вина. — Знаешь, я только сейчас поняла, как это вкусно. Только сейчас, после того, как десять месяцев не брала ни капли спиртного в рот.

— Ты...

— Я знаю, прекрасная, — закончила Ингер Йоханне и улыбнулась. — Так что ты думаешь?

— О тебе?

— О связи. Вряд ли это случайность. Ты, Зигмунд, еще несколько человек — вы занимаетесь теперь обоими делами. Оба убийства...

— ...произошли в Лёренског, обе жертвы — женщины, обе известны, обе часто мелькают в средствах массовой информации, обе... — скороговоркой стал перечислять Ингвар.

— ...хорошо выглядят. То есть выглядели, — перебила его Ингер Йоханне. — Она повертела стакан в руках, прежде чем продолжить: — И в обоих делах убийца оставил нам послание — символическое осквернение трупа.

Она говорила медленнее, чем раньше, и тише, как будто была напугана собственными рассуждениями.

— Пресса пока ничего не знает о Коране, — сказал он. — Он был крепко закреплен скотчем между бедер. Это выглядело так, как будто убийца собирался запихнуть книгу в...

— Перестань!

— Ну хорошо. Книга приклеена скотчем к бедрам возле вагины.

— Или ануса.

— Или ануса, — удивленно повторил он. — Очевидно, это он и имел в виду! Up yours [5] — что-то в этом роде.

— Возможно. Еще? — спросила Ингер Йоханне. Он кивнул, она вылила остатки вина в его бокал — к своему она до сих пор едва притронулась — и продолжила: — Если действительно искать общие черты в этих делах — кроме совершенно очевидных, — меня, конечно, поражает символика. Отрезать у человека язык и надрезать его — это настолько банально, настолько очевидно, что можно предположить, что убийца воспитывался на книгах про индейцев. «Мусульманская Библия» в заднице — тоже не особо замысловатое послание.

— Я не думаю, что наши новые соотечественники высоко оценят то, что ты называешь Коран Библией, — сказал Ингвар и потер шею. — Ты не можешь мне помассировать?

Она поднялась с безнадежной улыбкой, встала за ним, прислонившись к духовке, и положила руки ему на плечи.

Он был таким широким, таким сильным, мускулы прощупывались твердыми связками под удивительно мягкой кожей. Именно то, что он такой большой, поначалу и привлекло ее, она была очарована человеком, который весит сто пятнадцать килограммов и при этом совершенно не выглядит толстым. Когда они начали жить вместе, она старалась сделать его стройнее. Ради твоего же здоровья, говорила она — и сдалась через три недели. Ингвар не злился из-за того, что ему приходилось меньше есть, нет, — он приходил в отчаяние. Когда однажды вечером он вытер что-то, что могло быть и слезой, с тарелки с нежирной жареной треской, одинокой картофелиной и двумя приготовленными на пару ломтиками моркови, а потом ушел в ванную и оставался там до конца ужина, она прекратила усилия. Он ел все с маслом, почти все с соусом и считал, что обычный ужин всегда должен заканчиваться десертом.

— Еще, конечно, рано говорить, — сказала Ингер Йоханне, растирая мышцы между лопатками и позвоночником, — но ты бы поостерегся принимать как данность то, что речь идет об одном и том же убийце.

— Да мы не принимаем, — простонал он. — Еще! Чуть выше! Если совсем честно, то одной этой мысли достаточно, чтобы испугать меня до смерти. Я имею в виду... Оох, вот тут, да.

— Ты имеешь в виду, что, если речь действительно идет об одном и том же убийце, вы должны ожидать новых убийств, следующих жертв? — спросила Ингер Йоханне.

Его спина напряглась под ее руками. Ингвар распрямился, мягко отодвинул Ингер Йоханне в сторону и опустил рубашку. Из гостиной, будто легкие всхлипы, доносилось дыхание Рагнхилль, кот под окнами, очевидно, искал себе невесту у стены дома. Его нытье прорезало вечернюю тишину, и Ингер Йоханне показалось, что она слышит запах кошачьей мочи даже здесь, на втором этаже.

— Я ненавижу этих полудиких животных, — сказала она и села.

— Ты можешь мне помочь? — спросил Ингвар проникновенно, но весьма настойчиво. — Ты улавливаешь какие-нибудь общие черты?

— У меня слишком мало данных, ты же понимаешь. Мне нужно увидеть... Мне нужно... — Она разочарованно рассмеялась и развела руками. — Конечно, я не смогу вам помочь. У меня на руках новорожденный ребенок! Я в декретном отпуске! Понятно, что мы можем обсуждать все случившееся...

— В этой стране нет никого, кто разбирался бы в психологии преступника так хорошо, как ты. Здесь нет настоящих профайлеров, и мы...

— Я никакой не профайлер, — вспыльчиво возразила она. — Сколько раз я могу это повторять? Я смертельно устала от...

— Ладно, — прервал он и примирительно поднял ладонь. — Но ты все-таки чертовски много знаешь о профилировании для человека, который не является профайлером. И я не знаю никого, кроме тебя, кто учился бы в ФБР у одного из самых умных...

— Ингвар!

Вечером накануне их свадьбы он торжественно и клятвенно, положа руку на сердце пообещал никогда не спрашивать Ингер Йоханне о ее прошлом в ФБР. Они ужасно, бешено ссорились, она говорила слова, в умении употреблять которые он никогда раньше ее не заподозрил бы, он пришел в откровенную ярость, оттого что никогда не узнает о важной части ее жизни.

Но она не хотела ею делиться. Никогда и ни с кем. Дело было в том, что юная студентка психологии в Бостоне получила шанс участвовать в одном из профайлерских курсов Федерального бюро расследований. Лектором был Уоррен Сиффорд, ставший легендой еще тогда, когда ему было пятьдесят, обязанный этим как своим способностям, так и неудержимой склонности завоевывать сердца многообещающих студенток. Они называли его The Chief — Вождь, и Ингер Йоханне доверилась этому вождю, который был почти на тридцать лет ее старше. Постепенно она стала все больше верить в свою необычность. В то, что она избрана, и им, и ФБР, и что он, конечно, разведется со своей женой, как только дети немного подрастут.

Все пошло наперекосяк. Когда она это поняла, чуть не рассталась с жизнью. Тогда она села на первый самолет в Осло, три недели спустя начала изучать право в университете и сдала государственный экзамен в рекордные сроки. Имя Уоррена Сиффорда она пыталась забыть в течение тринадцати лет. Время, проведенное на курсах ФБР, месяцы с Уорреном и катастрофа, приведшая к тому, что Вождя в качестве наказания на полгода засадили за канцелярскую работу, пока все не будет забыто, — все это было отдельной главой в ее жизни, о которой она время от времени вспоминала, нехотя и всегда с ужасом, но о которой никогда, ни при каких обстоятельствах не хотела говорить.

Проблема была в том, что Ингвар был знаком с Уорреном Сиффордом. Последний раз они встречались прошлым летом, когда Ингвар участвовал в международном полицейском слете в Новом Орлеане. Когда он вернулся домой и мимоходом упомянул за обедом имя Уоррена, Ингер Йоханне разбила в припадке бешенства две тарелки, после чего выбежала в комнату для гостей, закрыла за собой дверь и плакала до тех пор, пока не заснула. В течение последующих трех дней он не услышал от нее ничего, кроме слов «да» и «нет».

Теперь он снова подошел угрожающе близко к тому, чтобы нарушить свое обещание.

— Ингвар, — резко повторила она. — Don't even go there! [6]

— Успокойся. Если ты не хочешь помогать — не будешь. — Он откинулся на спинку стула и равнодушно улыбнулся. — В конце концов, это не твоя проблема.

— Перестань, — устало сказала она.

— Перестать что? Я просто констатирую факты. Это не твоя проблема, что известные женщины найдены убитыми и изувеченными в одном из окраинных районов Осло.

Он опустошил бокал и поставил его на стол, стукнув немного громче, чем следовало бы.

— У меня дети, — убеждающе сказала Ингер Йоханне. — У меня постоянно требующая внимания девятилетняя дочь и двухнедельный младенец. Мне хватает дел и без того, чтобы взять на себя большую ответственность в сложном расследовании убийства.

— Ладно. Ладно, я же говорю. — Он резко встал и достал две десертные тарелки из кухонного шкафа. — Фруктовый салат, — сообщил он. — Будешь?

— Ингвар, ну правда. Сядь, пожалуйста. Мы можем... Я, конечно, согласна разговаривать о твоих делах. Вот так по вечерам, когда дети спят. Но мы с тобой оба прекрасно знаем, что работа профайлера требует множества усилий и времени, так что...

— Знаешь что, — прервал он, ставя на стол тарелку со взбитыми сливками так резко, что сливки разбрызгались. — Смерть Фионы Хелле — непростое дело. Трагическое. Мама маленького ребенка, жена, слишком молодая для того, чтобы умирать. У Вибекке Хайнербак детей, как известно, не было, но мне все равно кажется, что двадцать шесть лет — это рановато для смерти. Но бог с ним. Люди умирают. Людей убивают.

Он потер переносицу, у него было ровный прямой нос, ноздри которого выразительно подрагивали в тех редких случаях, когда он по-настоящему злился.

— Людей, черт побери, в этой стране убивают каждый второй день, — продолжил он. — Это меня возмущает, это... это меня... пугает... — Он остановился, удивленный собственным выбором слов, и повторил: — Пугает. Я боюсь, Ингер Йоханне. Я ничего не понимаю в этих делах. Но в них столько похожего, что единственное, о чем я могу думать, это...

— Когда убьют следующую жертву? — помогла Ингер Йоханне, поскольку он опять не смог закончить предложение.

— Да. И поэтому я прошу о помощи. Я понимаю, что многого требую. Знаю, что тебе хватает дел с Кристиане, и Рагнхилль, и твоей мамой, и домом, и...

— Хорошо.

— Что?

— Я согласна. Я посмотрю, что у меня вообще может получиться.

— Правда?

— Да. Но тогда мне нужны все факты. По обоим делам. И мы должны условиться прямо сейчас: я могу отказаться, когда захочу.

— Когда захочешь, — кивнул он утвердительно. — Я тогда... Я могу вызвать сейчас такси, съездить на работу и...