Первая смена

А после совещания вожатых во время «абсолюта» Сергей опоздал в отряд. Когда он вошел, его встретила какая-то напряженная тишина. Ребята не спали, он это чувствовал, но глаза закрыты. И что-то тревожное было и в этой тишине, и в этом благополучии. Он уже привык, что последние десять-пятнадцать минут перед подъемом ребята читают, переговариваются шепотом. Обычно он ругал их за это, но как хотелось Сергею, чтобы и сегодня все было так же. Тишина настораживала и волновала.

Он встал в дверях, обвел взглядом палатку, ища какого-нибудь подвоха. Нет, все в порядке. И вдруг справа жалобно и затравленно мяукнула кошка. Вот оно! Из другого угла ей ответила вторая. Заворчала собака. Сергей вздрогнул:

— Кто?!

Как он ненавидел себя за этот вопрос! Неужели он хоть мгновение думал, что кто-нибудь встанет и с повинным видом скажет «я»? Ведь он же знал, что этого не случится. И все же снова и снова повторял:

— Кто?! Кто?!

В палатке стояла тишина, ни один глаз не открылся, ни один мускул не дрогнул на лицах ребят. И только снова жалобно и тоскливо взвыла кошка.

— Встать!

Ребята поднимались преувеличенно медленно, делая вид, что им очень трудно пробудиться от сна. И, проклиная себя, Сергей отдал команду, которая, это он знал заранее, не будет выполнена.

— Лечь!

Ребята не шелохнулись.

Случилось самое страшное. Вожатому перестали подчиняться. И он был сам виноват в этом; забыв в слепом своем гневе, что можно требовать только то, что разумно.

Тридцать пять дар глаз смотрели на него в упор, и в них он видел только упрямство. Они чувствовали за собой правоту.

Педагогический конфликт. Так, кажется, называют ученые такое столкновение. Пройдет несколько лет, и Сергей услышит этот термин на лекциях по педагогике, прочитает о нем в учебниках. Будет искать ответ, как надо было поступить, будет спрашивать преподавателей, услышит уклончивые ответы и рекомендации не допускать такого положения. Не допускать. Правильно! Не допускать! Но как, как быть, если конфликт уже возник, если педагог, воспитатель да просто взрослый человек уже допустил его? Тогда что делать? Ведь такие конфликты возникают. В отрядах, в классах, просто в семьях. Всюду, где есть взрослые и дети!

А тогда он не нашел иного выхода, кроме как резко повернуться и уйти из отряда. Над лагерем горны несли сигнал подъема, но его провожала тишина.

…Когда Сергей вошел в пионерскую комнату, Борис Михайлович сидел за столом и что-то писал.

— Я ушел из отряда, Борис Михайлович!

— Что случилось, Сергей?

Выслушал молча, не перебивая, не расспрашивая, и, когда Сергей кончил, спросил:

— Что думаете делать дальше?

— Я не вернусь в отряд!

Борис Михайлович поднял голову.

— Ну что ж, идите. Вы свободны.

И замолчал. А ему очень хотелось спросить у этого мальчишки: «Неужели ты не понимаешь, что это не выход из положения, что ты ничего не доказал своим уходом, кроме того, что не прав. Подумал только о себе, разыграл оскорбленное самолюбие, а почему же ты не подумал о других? Или тебе безразлично, с кем будет твои отряд, как будет выходить из этого положения лагерь? Почему из-за тебя надо снимать вожатого с другого отряда и менять вас местами? Да и нельзя тогда оставлять тебя в Нижнем, надо переводить в другой лагерь. Для Нижнего, если не вернешься в свой отряд, ты уже не вожатый. Ну, что же ты молчишь? Или ты даже не подумал об этом? Жаль! Скажи же хоть что-нибудь, давай подумаем вместе, как расхлебывать кашу, которую ты заварил. А впрочем, что можешь ты сейчас изменить? Теперь многое зависит от ребят. Может быть, они найдут выход, а не найдут… попробуем подсказать».

— Идите; идите, Сергей. Вы свободны.

«ЧУДО, А НЕ РЕБЯТА»

«Здравствуй, дружище!

Вот и прошли первые две недели моего пребывания в Артеке. Что рассказать тебе о них? Трудно? Да, бывает трудно. Издали все казалось более простым и легким. Недавно сорвался. Орал на ребят, придирался, в общем, метал громы и молнии. И самое страшное, что они-то и виноваты не были, просто попали, как говорится, под горячую руку. Короче, кончилось все тем, что ушел я из отряда.

Ну на что я мог рассчитывать? Что я так дорог ребятам, что они впадут в ужас от разлуки с любимым вожатым и побегут толпою вослед, выкладывая свои сердца и души и на бегу перековываясь в этаких ангелочков?

Теперь-то уж и самому стыдно, а тогда считал себя правым.

Не знаю, чем бы это все кончилось, если бы не наш старший вожатый Борис Михайлович. Ничего он мне не сказал, когда заявился с таким решением к нему, а, наверное, ох и многое же хотелось ему выложить мне! Но не сказал, поверил, видимо, что сам пойму. А чтобы легче было, не трогал совсем. Нет и нет вожатого в одном из отрядов. Только чаще, чем к другим, заглядывал, да говорил о чем-то с ребятами.

Так и был отряд сутки без вожатого. Председатель совета отряда командовал и, больше того, первый сделал шаг к примирению, привел совет отряда ко мне.

Знаешь, я готов был расцеловать каждого из этих замечательных мальчишек. Мы чуть ли не бежали в отряд, и тут, перед строем, я попросил извинить меня и увидел за палаткой улыбающееся лицо Бориса Михайловича. Вот так и пришло наше примирение: ничего выдающегося, ничего невероятного. Но ты себе представить не можешь, какая гора свалилась с моих плеч.

И представь себе: ребята ни словом, ни взглядом не напоминают об этом происшествии. Приняли меня как есть, даже, кажется, рады были, что вернулся, что все у нас по-хорошему кончилось.

Чудо, а не ребята.

Так-то вот. Многому, казалось, выучились мы за время работы в школе. Нет, даже азбуки, оказывается, еще не освоили, здесь ее прохожу.

И еще тебя прошу: не рассказывай об этом в районе — стыдно. А впрочем, как знаешь.

Сергей».

«СНИМИТЕ ЗАГОРОДКУ»

До утренней линейки оставалось несколько минут, когда Борис Михайлович подошел к палатке третьего отряда.

— Сергей, — позвал старший, — можно вас на минутку.

— Иду, Борис Михайлович.

Сергей развернулся на барьере палатки, на котором сидел по обычаю вожатых, и спрыгнул вниз.

— Небось отругали бы ребят, если бы так же сделали, — с упреком сказал старший.

— Точно, Борис Михайлович, — признался вожатый.

— Ладно. На первый раз прощается. Я не об этом хотел с вами поговорить. У вас сегодня по плану поездка в Никитский. Не передумали?

— Нет, почему же?

— Ну если нет, то все в порядке. Значит, тогда так и объявим на линейке: третий отряд — экскурсия в Никитский ботанический сад.

— Конечно, Борис Михайлович. — Хорошо. Не запоздайте.

Сергей взглянул на часы.

— Сейчас даем на отрядные. Простите, Борис Михайлович, а почему вы все же спросили, поедем ли на экскурсию?

— Просто так. Должен же я знать ваши планы, — ответил уклончиво старший вожатый и пошел к палаткам других отрядов.

Сергей с недоумением смотрел ему вслед. Что-то раньше он не интересовался так детально каждым шагом отряда? Так с чего же сегодня? И вдруг Сергей понял, понял и мучительно покраснел. Старший отлично помнил его позавчерашний уход из отряда и беспокоился, сможет ли вожатый остаться с ребятами один на один вдали от лагеря, там, где дисциплина и порядок важны не только для них, но и для авторитета всего Артека. Ну что ж, поделом.

— Сергей, — окликнул вожатого Вилен. — Пора начинать отрядные. Я скажу, чтобы играли сбор. Хорошо?:

— Да, Виля, — рассеянно ответил Сергей. — Да, да, пусть играют…

Мальчишка удивленно взглянул на вожатого и, ничего не поняв, побежал искать горниста…

…Автобусы остановились у входа в ботанический сад. Захлопали дверцы машин.

— Дорогие юные друзья, — торжественно начал экскурсовод, — мы с вами в Никитском ботаническом саду, в удивительной сокровищнице растительного мира.

Ребята деликатно помалкивали, ожидая удивительного. Ждать долго не пришлось.

— Я покажу вам редчайший экземпляр флоры — дерево, которое тонет в воде!

— Дерево в воде потонет? Чудно! — усомнился Виталька.

— Ты сам в этом убедишься. Прошу следовать за мной…

Деревья отступили, и перед ребятами открылась пересеченная рядами виноградников долина. Очень четко и ясно выступили на фоне голубого неба зубчатая вершина Ай-Петри, россыпь белых домиков Ялты.

— Неужели потонет? — не унимался Виталька.

— Извольте убедиться.

Сергей видел, как, недоверчиво улыбаясь, отломил Виталька кусочек ветки, подошел к бассейну и, делая вид, что он нисколько не верит в успех своего эксперимента, бросил ветку в воду.

Чтобы не обидеть мальчишку, Сергей сдержал смех, наблюдая, как стало меняться Виталькино лицо, когда брошенная им веточка начала погружаться все глубже и глубже.

— Тонет…

— Железное дерево! — экскурсовод был явно доволен произведенным эффектом. — Удельный вес этого дерева, заметьте, больше удельного веса воды.

— А-а-а…

— Скажите, а это дерево пробковое? — донесся откуда-то со стороны голос Наума:

— Совершенно верно. Пробковый дуб. Из его древесины делают пробки, им набивают спасательные круги и пояса. Вот удельный вес этого дерева, — повернулся экскурсовод к Витальке, — значительно меньше удельного веса воды. Таким образом, из этого следует: дерево не только не тонет само, но еще может удержать на воде довольно большой груз. Так-то, друзья мои.

— Дяденька, — нерешительно поднял на экскурсовода глаза Виталька, — можно, я кусочек с собой возьму? Деду покажу. А то он у меня такой, ни за что не поверит.

— Возьми, возьми, — улыбнулся экскурсовод. — Кстати, друзья мои, у вас в лагере, несомненно, есть самшит.

— Есть, — откликнулись ребята. — Кустики такие? У нашей палатки растут.

— Должен сказать вам, самшит тоже тонет в воде.

— Опасные вы даете сведения, — рассмеялся Сергей. — Боюсь, что в следующий раз на вопрос, есть ли самшит, вы получите отрицательный ответ.

— Ну, я надеюсь, они оставят что-нибудь и товарищам.

— Оставим, — озорно закричали ребята.

— А правда, это дерево ядовито? — снова вмешался Наум, показывая на маленькое деревце, обнесенное проволокой с предупреждающими табличками.

— Весьма. И требует самого осторожного обращения.

Экскурсовод повернулся к Сергею.

— Представьте, пришлось огородить. Ладно бы дети, они вообще любят во всем сомневаться, но ведь, подумайте, взрослые… Одного спрашиваем: «Скажите, вы видели предупреждение?» — «Видел», — отвечает. «Так что же вы, простите, полезли?» — «А я не поверил, думал, просто редкое растение и решили припугнуть, чтоб не ломали». Ну что тут будешь делать?!

— Так им и надо! — вдруг сказал Вилен.

— Кому надо? — удивился сотрудник сада.

— Тем, кто лазит. Пусть жгутся. Я бы снял проволоку. Редкое, видите ли, растение, так обламывать его надо. Жалко, что только обжигает. Таких больно жалить надо, — резко закончил Вилен.

Ребята, примолкнув, смотрели то на своего председателя, то на маленькое деревце, огражденное проволокой.

— Правильно Вилен сказал, — зазвенел голос Витальки. — Скажите, пожалуйста, вашим начальникам, — обратился он к экскурсоводу, — что третий отряд Нижнего лагеря «Артека» за то, чтобы сняли загородку. Кто не верит надписям, пусть расплачивается… А я железной веточки брать не буду: Пусть дед не верит, переживу.

Экскурсовод растерянно взглянул на Сергея.

— Придется сказать, — улыбнулся вожатый. — Они, по-моему, все за это.

И, рассмеявшись, обнял за плечи сразу нескольких мальчишек, требовательно смотревших на растерявшегося экскурсовода.

— Великолепно, друзья мои! — только и сказал тот, недоуменно разводя руками. — Знаете ли, это великолепно!

СКОЛЬКО В ОТРЯДЕ ХАРАКТЕРОВ?

В любом отряде, в любом лагере сколько ребят, столько и характеров. Артек — не исключение. И отношение к каждому разное. Одних любят, других не замечают, третьих презирают, четвертых ненавидят. А если еще учесть, что любовь и ненависть у одних к одним, а у других к другим, то получается такой клубок взаимоотношений, разобраться в котором очёнь трудно. Но и не замечать всего этого нельзя. Нужно вовремя поддержать любимца, сначала, правда, разобравшись, за что любят, каким-нибудь хитроумным маневром поднять в глазах остальных презираемого, пригасить вовремя вражду.

Вражда всегда особенно настораживает. Ребята не взрослые, они ненавидят открыто и чаще всего за дело. Значительно проще, когда не любят действительно плохого. Его перевоспитывают все: и ребята и вожатый. Хуже, когда презирают за неумение. Здесь ребята уже не союзники вожатого. Да и переделать характер человека, пусть даже двенадцатилетнего, значительно труднее, чем заставить его подчиняться, часто, правда, только внешне, требованиям дисциплины.

Еще в первые дни Сергея насторожил Валерик. Он был как раз одним из тек, кого презирают за неумение. Валерик вышел из санпропускника, неловко прижимая к животу комок вещей. Беспрерывно ронял и подбирал то тапочки, то зубную щетку, то мыло. Нагибаясь за одним, он тут же терял другое, и это занятие казалось бесконечным. Большая панама налезла на оттопыренные уши. Галстук, завязанный каким-то немыслимо запутанным узлом, съехал набок, а глаза за толстыми стеклами очков смотрели на мир доверчиво и вопрошающе. Когда он нагнулся за очередной упавшей вещью, Сергей увидел, что кто-то из ребят уже успел засунуть ему за резинку трусов лохматый клочок мочалки.

— Иди-ка сюда, — познал его Сергей. — Тебе так никогда до палатки не дойти. Ну-ка выкладывай на стол свои пожитки. Снимай панаму, клади все в нее. Теперь иди. Стой, хвост у тебя сниму.

— Спасибо, — мальчишка благодарно улыбнулся вожатому.

«М-да! Туго тебе придется», — подумал про себя Сергей, а вслух только спросил:

— Тебе галстук-то кто завязывал? Сам?

— Сам!

— А дома тоже сам?

— Нет, дома папа.

И Валерик тяжело вздохнул.

Это сразу видно. Ты тут такого накрутил… Валерик ничего не сказал, только снова вздохнул.

— Ну ладно, иди. По тропинке спустишься вниз, там палатки… Тебя в какой отряд направили?

— В третий…

С этого дня и начались мучения Сергея. И так-то было трудно в первые дни, а тут еще Валерик.

— Что ты за человек? — не выдержал Сергей. — За что бы ты ни взялся, все у тебя валится из рук. Как же ты дома-то живешь?

— Не знаю, — чистосердечно признался мальчишка и поднял на вожатого огромные глаза. Вы знаете, я как-то никогда об этом не задумывался.

— Смотри, — Сергей взял его за ворот рубашки, у тебя оторвалась пуговица. Ты можешь ее сам пришить?

— Наверное, нет… Я никогда не пробовал шить.