Мы вернёмся (Фронт без флангов)

– Передашь в штаб армии, портсигар – Наташе, там ее адрес.

– Товарищ сержант!..

– Приказываю! – строго сказал Бондаренко. И ласково: – У тебя жена, Сережка, а я пока холостой. – И опять строго, чуть не крича: – Выполняй приказание!..

…Начальник штаба армии генерал Ермолаев, прочитав донесение Млынского, закидал Иванова вопросами об отряде, Млынском, сержанте Бондаренко. Как только упомянул Бондаренко, Иванов торопливо вытащил из кармана брюк портсигар.

– Извиняюсь, товарищ генерал. Сержант просил переслать Наташе. Девушка такая у него есть. Любит ее больше жизни своей. В портсигаре ее адресок. Очень прошу выполнить его просьбу… последнюю, может быть. Отличный человек Семен Бондаренко! Меня спас, а сам…

Генерал открыл портсигар, прочитал записку, взволнованно спросил:

– Вы уверены, что Семен убит?! Уверены?!..

– Последнее, что я слышал, товарищ генерал, – взрывы гранат…

5

Полковник Глобке вышел из кабинета фон Хорна красный, расстроенный. Таким тоном командующий разговаривал с ним впервые.

Так обращаться с ним, опытным офицером рейха! Да, он долго трудился на незаметных должностях, но честно. Восточный поход принес ему повышение: тут же получил назначение на должность начальника оперативного отдела штаба армии. А тут…

Отправляясь на Восточный фронт, Глобке рассчитывал на быстрое продвижение в чинах и званиях. На первых порах, казалось, фортуна улыбалась ему. Генерал фон Хорн встретил благожелательно, все это время обращался с ним корректно, более того – с подчеркнутым уважением, ставил нередко в пример штабным офицерам, иногда даже баловал ценными вещичками из награбленного. Все это поднимало его авторитет в глазах сослуживцев-завистников. Постепенно Глобке уверился, что он незаменим. С подчиненными все чаще и чаще разговаривал грубо и нагло, зато по-прежнему заискивал перед офицерами, имевшими влиятельные связи в Берлине. Когда из рук фон Хорна получил орден – черный железный крест со свастикой в центре, счел свое положение окончательно упроченным и возмечтал о генеральском звании. Во время недавней служебной поездки в Берлин сшил генеральскую форму и не расставался с ней. Несколько раз примерял ее, позируя перед зеркалом. Это создавало ему хорошее настроение.

Денщик полковника, фельдфебель Кранц, знал об этой слабости своего начальника, по секрету рассказал о ней друзьям, которым доверял, как себе. Те, в свою очередь, не устояли перед искушением и шепнули своим самым верным друзьям. Вскоре об этом знали в штабе все. Одни посмеивались за спиной будущего генерала, другие еще больше стали побаиваться его.

Между тем дела в армии, которой командовал фон Хорн, складывались неважно. Она несла большие потери в людях и технике. Ее наступление замедлилось, а затем приостановилось.

Фон Хорну звонили из штаба фронта, из ставки самого фюрера. Требовали одного: сломить сопротивление красных! Наступать! Наступать! Генерал отчитывал командиров дивизий, ругал штабистов, рисковал собою, появляясь в самый разгар боя на передовой, а дела не улучшались.

К неудачам на фронте прибавились новые неприятности: в городе, где он разместил штаб своей армии, кто-то почти ежедневно стал убивать офицеров и солдат. В разных концах города возникали пожары, взлетали на воздух военные объекты. По утрам обнаруживали расклеенные на заборах листовки с призывом – мстить фашистским оккупантам. С каждым днем листовок становилось все больше, и даже в центре города.

Начальник гестапо Бельке ежедневно проводил массовые облавы, пытаясь выявить подпольщиков. Повешенных на городской площади снимать не разрешал, и снимали их только тогда, когда надо было вешать других.

Но убийства офицеров и солдат даже участились. Фон Хорн вынужден был отдать приказ: ночью в одиночку не выходить на улицу. Через несколько дней после этого приказа на окраине города, примыкавшей к лесу, был убит сам Бельке, а с ним несколько его телохранителей.

– Это – партизаны! – вскипел фон Хорн, – Я им покажу!..

"Временные, непредвиденные трудности", как любили говорить гитлеровцы в первые месяцы войны, столкнувшись с неожиданным для них яростным сопротивлением Красной Армии и населения, заметно отразились на штабной жизни. Фон Хорн задержал представления к очередным офицерским званиям, к наградам. Это отодвигало мечту Глобке стать генералом уже в этом году.

"Что за идиотский приказ! – злился Глобке. – Почему он, начальник оперативного отдела штаба армии, правая рука начальника штаба, должен заниматься операциями против партизан? Это дело карательного органа – СД, тайной полевой полиции – ГФП, полицейских. Армия не должна распылять свои силы на войну с партизанами. Их не хватает и в войне с Красной Армией, оказавшейся такой фанатической!.."

Прежде всего Глобке отлично понимал, что в войне с партизанами ни званий, ни наград не получишь.

"В чем закон наступления? – размышлял он. – Закон подготовки наступления гласит, что на направлении главного удара надо быстрым маневром сосредоточить превосходящие силы, вплоть до создания десятикратного превосходства. Но этот же закон совершенно не действителен в операциях против партизан. Заметив сосредоточение войск, партизаны рассеиваются и затем просачиваются сквозь боевые порядки, как вода сквозь решето. Концентрированный удар наносится в пустоту. До наград ли и до новых званий, если немедленно начинают поиски виновного? Тут уцелеть бы!.."

Знал полковник Глобке, что так же смотрят на операции по уничтожению партизан и войсковые командиры.

И другое осложнение – с отчетностью. В оперативных сводках победы всегда слегка преувеличивались во всех звеньях. Так, ротный сообщал завышенные данные о потерях противника, штаб батальона округлял в большую сторону ротные цифры, в полку торопились обозначить захваченными как можно больше населенных пунктов, в дивизии округлялась линия фронта, обозначались достигнутыми рубежи, которые еще оборонялись противником. В реляциях дивизии всегда подчеркивалось, что окруженные части Красной Армии уничтожены полностью.

Глобке как начальник оперативного отдела штаба армии сочинял реляции точно так же, знал, что генерал одобряет такую практику, собственно, принятую всеми немецкими армиями на Восточном фронте, но от подчиненных требовал лично ему, причем наедине, докладывать только правду.

Доложил командующему правду, что воздушная разведка обнаружила в тылу армии, в чаще леса, крупную регулярную часть Красной Армии с артиллерией, а фон Хорн даже закричал:

– Никакой регулярной части Красной Армии в моем тылу не было и нет! Запомните это! В ставку я сообщил о появлении в моем тылу партизан! Пар-ти-зан! – повторил генерал по слогам и добавил: – Будто вам неизвестно, что в Советской России предотвратить появление партизан не-воз-мож-но!

Приказ фон Хорна – перекрыть все дороги, прочесать лес и уничтожить партизан – Глобке передал командиру моторизованной дивизии генералу Оберлендеру.

Почему у него, Глобке, должна болеть голова? Пусть болит голова у Оберлендера. Он и рангом повыше – генерал!

Получив приказ, Оберлендер вызвал начальника штаба, зачитал телеграмму командующего армией, бросил ее на стол.

– Я командир дивизии, а не начальник полиции, чтобы гоняться по лесам за каждым русским!

– Нам и без этого тяжело, – согласился начальник штаба.

Оберлендер затянулся сигаретой, поднял на начальника штаба свои заплывшие жиром глаза и, выпуская клубы дыма, уже спокойно сказал:

– Приказ есть приказ. Мы обязаны его выполнить, полковник! Подготовьте план операции.

Силами танкового и моторизованного полков Оберлендер перерезал все выходящие из лесов и ведущие на восток дороги. На склонах высоких холмов расставил артиллерийские батареи с таким расчетом, чтобы они держали под огнем основные выходы на юг. С севера сосредоточил пехотный полк. Прибывшие отряды СС сконцентрировал на западной стороне лесных массивов, поставив перед ними задачу – прочесать лесные участки, примыкающие к грунтовым дорогам. Авиационный полк, прибывший в его распоряжение из дивизии генерала Шранке, должен был осуществлять воздушную разведку и немедленно наносить бомбовые удары по обнаруженным скоплениям противника. Со всеми этими частями Оберлендер установил надежную радиосвязь и обусловил сигналы начала операции.

Свой командный пункт Оберлендер перенес на высоту, господствовавшую над лесом. И после того, как лично убедился, что в бинокль хорошо просматриваются выходящие из леса на юг и восток дороги, доложил фон Хорну о готовности в любое время приступить к операции. В связи с тем, что погода неожиданно испортилась и исключала действия авиации, командующий армией отложил карательную операцию на сутки.

Гестапо приступило к выполнению очередного плана мероприятий по очистке города от неблагонадежных.

6

Всю ночь отряд Млынского продвигался на восток. На рассвете подошел к небольшой деревушке, прижатой лесом к живописному озеру, – начальная школа, несколько десятков деревянных домиков да четыре кирпичных, в которых до войны размещались контора, общежитие и столовая леспромхоза.

Директора и многих работников леспромхоза призвали в армию еще в первые дни войны. "Соседи", как здесь называли пришлых рабочих, разошлись по домам. Дед Матвей, родившийся в этой деревушке, по собственному почину охранял ночами с неразлучной берданкой имущество леспромхоза, как он говорил, головой отвечая за него.

Немцев здесь еще не было. Вначале жителям рассказывал о боях громкоговоритель, установленный на здании конторы, но он давно замолчал, и почтальон перестал носить газеты, письма. Деревеньку словно стеной отгородило со всех сторон от всего мира.

Отряд Млынского встретили с радостью – не терпелось узнать последние новости – и с тревогой: отряд пришел с запада.

Млынский принял меры по обеспечению безопасности отряда. Бойцам, не занятым в разведке и боевом охранении, дал отдых.

Штаб разместился в конторе, раненых устроили в школе, бойцы заняли здание общежития. Заработали столовая, баня. Красноармейцы получили возможность помыться, привести в порядок одежду, отдохнуть, подкормиться. Продовольственные запасы леспромхоза, сбереженные дедом Матвеем, оказались кстати. А тут еще жители деревеньки понанесли свое: свежий хлеб, сало, дымящуюся картошку. Ее варили женщины в больших котлах на берегу озера.

Женщины и девушки старались одна перед другой. Вытаскивали из погребов запасы продовольствия, стирали красноармейцам насквозь пропотевшее белье, чинили давно не сменяемое летнее обмундирование, основательно поистершееся.

Расспросам не было конца. А что на фронте делается?.. А почему отступают наши?.. Не видели ли случайно моего где? У него приметная личность: усы, как у запорожского казака… А моя фамилия Гарпун. Не часто услышишь такую. Может, Ивана моего, Гарпуна, где бачили? Усов у него, правда, нету, а так здоровый и ростом – во…

Женщины вытирали скупые слезы – повыплакались уже, проклинали Гитлера, что нарушил такую уже совсем налаженную жизнь, и снова спрашивали, расспрашивали. Бойцы снова и снова заверяли, что они обязательно вернутся с Красной Армией, что против немца поднялся весь народ, и определенно фашисту будет березовый крест…

Около бойцов вертелись ребятишки, выклянчивая красные звездочки. Счастливцы цепляли их на грудь, безжалостно дырявя рубашки и совсем не боясь, что отругает мать, бабушка. А так как на всех не хватало, оставшиеся без звездочек предлагали счастливцам в обмен самое дорогое, что имели, – перочинные ножи, бабки…

Зиночка, не теряя времени, принялась за раненых. Ей помогали учительница Мария Ивановна, располневшая не по годам, ее дочь Надя – красивая, черноглазая, хорошо сложенная девушка, вездесущий дед Матвей.

Раненых накормили, обмыли, перевязали – жители повытаскивали из сундуков простыни, Надя и дед Матвей конторскими ножницами резали простыни на бинты, Зиночка и Мария Ивановна тут же пускали их в ход.

Когда раненых перевязали, накормили, Мария Ивановна и Надя уговорили Зиночку пойти к ним. Зиночка поначалу колебалась, но не устояла перед настойчивой просьбой и решительным хором подопечных:

– Вы, сестричка, не беспокойтесь!

И дед Матвей заверил, что ничего не случится.

– Ить я сам пригляжу.

Сухощавый, с седыми взлохмаченными волосами, с седой бороденкой, дед Матвей казался моложе своих семидесяти лет. Возраст скрадывали умные с хитрым прищуром глаза, как бы придавленные широкими густыми бровями. Оставшись за главного, он шустро подбросил в печку дров, подкрутил поникшие усы, подошел к лежавшему молодому бойцу, у которого были забинтованы голова и обе ноги.

– Сынок, где ж могли тебя так размалевать хрицы? Куды смотрел?

Красноармеец виновато взглянул на старика.

– Сам не знаю, дедушка, как все случилось. И воевал-то всего ничего, а так потерли, куда уж больше.

Стоявший рядом плотно сбитый боец – рука его висела на перевязи – вмешался в разговор:

– Нам, дедушка, поскорее бы подремонтироваться, тогда мы с фрицами рассчитаемся за все. И за себя, и за всех наших. Нахальством нас уже не возьмешь – ученые. Немец, дедушка, он берет количеством да наглостью. Соберет в кулак танки, мотопехоту, прикроет их крепко с воздуха и бьет в цель, какую наметил. Стоит нам на каком-то участке фронта ослабить сопротивление, он подбрасывает туда резервы и валит напролом, очертя голову. Ежели мы стоим насмерть да еще контратакуем, у него наглость одночасно пропадает. А увидит он, что перевес на нашей стороне, поджимает хвост и – деру. Не догонишь!

Дед Матвей слушал, кивал, вроде как соглашаясь, а глаза говорили: "Как бы не так!" Вынул кисет, свернул самокрутку, задымил и, передав кисет бойцу, сказал:

– Твоя правда, сынок: германец вояка нахалистый. Только, сынок, почему вы драпаете от него? Неужто пужаетесь?

Боец обиделся, хотел что-то сказать, но дед Матвей остановил его. Потрясая перед его лицом кулаком, сердито выкрикнул:

– Перед германцем пасовать, все одно, что керосину в огонь подливать! Он нахалом прет, а ты его – по мордасам, по мордасам! Другой науки он не признает! Знаешь, какого перцу мы задавали германцу в первую мировую?..

Дед Матвей опустил кулак, глубоко затянулся, выпустил дым и, уже не горячась, продолжал:

– Где ж она, чужая телитория, я вас спрашиваю, сынки? Клялись бить супротивника на чужой телитории, а зараз германца на свою пропустили. Драпаете от него, что твои зайцы.

Боец, раненный в голову, обиженно сказал:

– Напрасно это вы расшумелись, дедушка. Вы знаете, сколько у фрицев танков?

– Танков, танков, – ворчливо ответил дед Матвей. И с укором: – Будешь танков пужаться, до Сибири драпать тебе!

Сказал и швырнул окурок в таз с водой. Не выдержав, подошел к деду Матвею раненный в грудь.

– Дедушка, мы не драпаем, а действуем по приказу. Не всякое отступление проигрыш в войне. Иное – чтобы силы собрать в один кулак. Соберем силы и двинем вперед. И тогда ничто нас не остановит. Никакие танки.

– Да и от нашего отряда фрицы не раз уже тикали, как тикает кобыла от фитиля, задымленного в деликатном месте, – вставил один из бойцов, раненный тоже в грудь.

Все засмеялись. Только дед Матвей стоял насупившись.

– Фитиль, фитиль, – сердито бурчал он. – Покудова он больно короткий, этот ваш фитиль: пшик – и нет его.

За взволнованным разговором не заметили, как вошла Зиночка, ахнула:

– Ну и накурили! Да разве же можно так? – набросилась она на деда Матвея. – Я же вас вместо себя оставила, дедушка, а вы…

Дед Матвей виновато опустил голову, потоптался и молча вышел. На улице рывком насадил заячью шапку с кожаным верхом и зашагал к озеру, где десятка два красноармейцев чистили автоматы.

– В первую мировую ентих штук не было, – уважительно сказал дед Матвей, подсаживаясь к загорелому сержанту, который, казалось ему, делал свое дело исправнее других. Помолчал для солидности, а потом попросил:

– Сынок, научи старика, как с ентой штукой ладить.

– Тебе на печи, дед, сидеть, а ты научи, научи, – ответил сержант, не думая обижать Матвея, но тот взъерошился:

– Прямо как есть дурак! Да я же таких, как ты, небось защищать ишшо должен буду.

– Тоже мне защитник объявился! – уже с насмешкой бросил сержант. – Тебе манную кашу есть, а не с автоматом ладить.

Дед Матвей совсем вышел из себя:

– Оно можно и на печи сидеть, да кашу манную есть, кабы не тикали от хрица такие сукины сыны, как ты!

Круто повернулся и засеменил к конторе.

– У старика не язык – бритва, – не сдержался сержант, – но ежели по-честному рассудить – правду режет. Тут и деваться некуда.

Хлынувший неожиданно дождь загнал бойцов в общежитие. Пришли туда и лейтенант Кирсанов с дедом Матвеем. Какой разговор был у них – тайна. Только когда они столкнулись с сержантом, обидевшим деда Матвея, старик указал на него пальцем:

– Вот он, касатик.

И лейтенант сказал:

– Сержант Маркелов, научите Матвея Егоровича обращению с оружием.

– Ахтоматом, ахтоматом, – уточнил дед Матвей.

– Слушаюсь! – откозырял сержант.

Деду Матвею такой ответ очень понравился. Он простил обиду, а поэтому смотрел на сержанта добродушно.

– Когда начинать думаешь, командир? – спросил дед.

– Была бы ваша охота, Матвей Егорович, а начать можно хоть сейчас, – улыбнулся Маркелов.

– Такой поворот нам по душе, – обрадовался дед Матвей. Достал кисет, протянул бойцам. – Закуривайте, сынки. Махорочка душистая, с донником.

Все дружно потянулись к кисету.

Надо пробиваться на восток, и отряд – а он пополнился жителями окрестных сел, несколькими военнопленными, убежавшими из концентрационного лагеря, – вновь тронулся в путь. По лесным дорогам опять затопали красноармейские кирзовые сапоги, опять заскрипели колеса телег с теми, кто не мог идти сам, со скудными боеприпасами. В лесную чащу, туда, где можно на время упрятаться, а затем продолжать борьбу с фашистскими захватчиками.

Впереди вновь шагал Млынский. Шагал и думал. О чем? На этот раз о жене и сыне. Как близко они – за день можно дошагать! – и как далеко! Вспомнились встречи и расставания, которых так много было за короткую совместную жизнь с женой, тоже учительницей. Вот встречают его, когда он вернулся из Москвы с орденом "Знак Почета". Жена в нарядном платье, с букетом цветов. А Володька вскарабкался ему на руки, зажал в кулачке орден и, не скрывая радости, повторял: "Это мой папка! Мой!.."