Мы вернёмся (Фронт без флангов)

На главной улице шумно, но шум необычен. Врубаясь гусеницами в асфальт, медленно проходят танки, оставляя за собой синий шлейф удушающего дыма. Обгоняя танки, проносятся мотоциклисты.

На городской площади зловещей буквой "Г", так назойливо повторяющейся в ставшем всем известном сочетании – Германия, Гитлер, Геринг, Геббельс, высится виселица. На ней потемневшие трупы. Рядом здание двухэтажной школы. Оно обнесено высоким забором из колючей проволоки, к нему по столбам протянулась паутина разноцветных проводов: черных, красных, зеленых, желтых. Вдоль забора ходят часовые с надвинутыми на лоб касками.

В школе разместился штаб армии.

В актовом зале кабинет командующего армией генерал-полковника фон Хорна.

Интенданты постарались для командующего. Где-то разыскали старинный и преогромный письменный стол. Из городского музея привезли настольную лампу: высокий бронзовый Атлант держит над собой шелковый абажур.

Генерал фон Хорн – сухощавый, невысокий. Рядом с Атлантом кажется еще меньше. Его скрипучий голос в большом актовом зале едва слышен, но повелевает здесь он. Два слова в телефонную трубку, и от этих слов там, на другом конце провода, человек или озаряется улыбкой, или тяжко вытирает вдруг выступивший пот. Два-три слова бросают в атаку дивизии или поворачивают их туда, куда угодно ему, фон Хорну.

Генерал любит богатую обстановку, любит тепло, любит погреть у камина мерзнущие ноги, боясь признаться себе, что это уже старость. Саперы соорудили для него походный камин, а точнее, некое подобие камина. На броневой плите горят березовые поленья, над огнем железный колпак на стальных столбиках, дым вытягивает кривоколенная труба, сейчас выставленная в форточку. Маленькая подставочка для ног. Надоест сидеть с вытянутыми ногами, можно опустить их на пушистую медвежью шкуру. Адъютант раздобыл ее где-то в этом городе. Где – фон Хорна не интересует.

Генерал сидит в мягком кресле, откинувшись на спинку, слегка повернув голову влево, и через монокль с любопытством рассматривает картины, которые майор Крюге с помощью ефрейтора вынимает из большого ящика и водружает на специально изготовленную подставку.

Рядом с этим ящиком другой. В нем иконы в драгоценных окладах.

Командующий армией – страстный коллекционер русской старины с первых дней войны. Его вдохновил пример практичного генерала фон Рейхенау: прорвавшись с танками в Париж, он запустил руку в знаменитый Лувр. Кто-то растолковал фон Хорну, что русская старина ценится за океаном не меньше французской, за нее можно получить надежную валюту – доллары, и много получить, целое состояние; кое-какие картины могут стать украшением особняка в Берлине и виллы в Баварии – это сейчас модно.

Когда раздается телефонный звонок, Крюге поспешно снимает трубку, глядит на генерала и отчетливо произносит фамилию позвонившего. Чаще всего командующий чуть заметно отворачивает голову, не отрываясь от картины. Крюге отвечает в трубку сухим, официальным тоном:

– Генерал фон Хорн в войсках.

Иногда командующий, не поворачивая головы, протягивает левую руку. Крюге бегом подносит к нему телефонный аппарат. Генерал нетерпеливо выслушивает, отдает короткое приказание, бросает трубку на аппарат. Адъютант бегом относит телефон на место, на столик.

– Зер гут! – произносит фон Хорн, когда решает оставить картину для себя, не для продажи. Если раздается короткое "шнелль", адъютант передает картину ефрейтору, тот относит ее в другую комнату.

Неудовольствие генерала вызвала картина, названная художником, как, запинаясь, пояснил адъютант, "Неравный брак": невеста напомнила фон Хорну его Эльзу – такая же молоденькая, тоже красавица. Да и жених неприятно напомнил, что у него, у фон Хорна, такая же лысина, такой же длинный и красноватый нос, такие же дряблые щеки…

– Шнелль, шнелль!

Еще большее раздражение вызвала картина "Богатыри", хотя Крюге и попытался робко пояснить, что это шедевр мирового искусства, что написал картину знаменитый художник Васнецов еще в XIX веке, до советской власти.

Нет, нет! В его доме не должно быть русского духа!..

Картина напомнила генералу сообщение воздушной разведки, что в тылу его армии, в лесу, обнаружена какая-то крупная часть Красной Армии с артиллерией, и настроение совсем испортилось: ведь он уже послал победную реляцию!

Адъютант показывал все новые и новые картины, и все чаще фон Хорн выкрикивал: "Шнелль!"

Стал раздражать генерала и адъютант.

Майор Крюге был молод, услужлив без назойливости. Высокий блондин с чертами лица, отвечающими стандартам "нордической расы". Это нравилось генералу.

Это нравилось и супруге генерала – Эльзе.

Фон Хорн взял ее из семьи крупного финансиста и считал удачным союз меча и чековой книжки. Это накладывало определенные обязательства, поднимающиеся над чувствами. Правда, слишком соблазнительна и сама неравнодушна к красивым офицерам, но прежде всего – карьера, упрочение своего положения в высшем обществе, и фон Хорн держался лояльно.

Закончив отбор картин, генерал отпустил адъютанта, позвонил начальнику охраны и приказал никого не впускать к нему до особого распоряжения.

Фон Хорн открыл сейф и извлек оттуда драгоценности: колье, браслеты и кольца, усеянные бриллиантами, ожерелья из белого и розового жемчуга, золотые мужские и дамские часы = различных марок, золотые кресты. Он составил опись всех этих вещей и, уложив в металлическую шкатулку, упаковал все в чемодан.

Не спеша вложил в конверт заранее приготовленное письмо и один экземпляр описи, заклеил, поставил фамильную печать и положил конверт в чемодан. Второй экземпляр в сейф.

Крюге он сказал отечески:

– Мой мальчик, этот чемодан и ту прелесть, – генерал показал пальцем на комнату, где стояли отобранные им картины, – передадите Эльзе в собственные руки. Полетите самолетом, который идет завтра на рассвете с почтой для генштаба.

– Слушаюсь, господин генерал!

Крюге удалился. Генерал вызвал начальника оперативного отдела полковника Глобке. Вошел высокий, седой, по-военному подтянутый офицер.

– Прошу доложить обстановку в районе дислокации нашей армии.

Полковник тщательно протер белоснежным платком пенсне, водрузил его на мясистый нос, подошел к висевшей на стене оперативной карте и монотонно начал:

– Господин генерал! В течение истекших суток наши войска оказывали давление на русских. Разведка продолжала искать наиболее слабый стык между частями противника, но…

– Мне это известно, – прервал фон Хори. – Доложите о частях Красной Армии, оставшихся в котле.

– Они уничтожены или взяты в плен.

– У вас совершенно точные сведения?

Полковник замялся.

– Господин генерал, вы подписали приказ: пленных не иметь. Они расстреляны на месте пленения. Раненых, обнаруженных в госпитале, мы вывезли за город и…

Генерал прошелся по кабинету, положил на плечо полковника кончики пальцев.

– Зер гут, – произнес он одобрительно. Побарабанил пальцами по плечу. – Дорогой мой, поверьте мне, старому солдату лучшей в мире прусской военной школы. Только полное уничтожение русских, белорусов, украинцев и прочих славян обеспечит великой Германии жизненное пространство.

– Так велит наш фюрер, – согласился полковник.

– Господин Глобке, – также вкрадчиво продолжал генерал, – если все окруженные части, как вы изволили доложить, уничтожены, на кого в таком случае наш доблестный генерал Шранке сегодня обрушил бомбовый удар? Да, да, в лесу!

Глобке неуверенно ответил:

– На разный сброд.

Фон Хорн почти выкрикнул:

– Потрудитесь уничтожить этот сброд, полковник! Немедленно! Об исполнении доложите лично!

– Слушаюсь!..

3

Капитан Серегин задумался: кого же послать с пакетом через линию фронта?

Он хорошо знал лишь бойцов своего батальона, но их осталось всего двое: сержант Бондаренко да рядовой Иванов. Отличные люди. Жалко расстаться с ними, а что поделаешь!

Серегин прислушался. Звуки, долетавшие из леса, напомнили грустную песенку, которую пела ему в детстве мать. Под эту песню он засыпал. Вот и сейчас у него слипаются глаза, страшно хочется спать. Голова тяжелая-тяжелая. В висках – словно молот о наковальню: тук, тук, тук… Где сейчас мать? Где отец? Где младшие братья? Что с ними? Живы ли?..

Крикнул проходившему мимо красноармейцу:

– Передайте по колонне: сержанту Бондаренко и рядовому Иванову явиться к капитану Серегину!

Отдал команду – натолкнулся на матросов. Вакуленчук словно прочел мысли, спросил:

– Может, указания какие будут, товарищ капитан?

Узнав, что нужен смелый и надежный человек в разведку, предложил матроса Потешина. Бывал в этих местах.

Тут же Потешин получил задание: выяснить расположение немецких войск на левом фланге, а если там имеются какие-либо части Красной Армии – связаться с ними и сообщить командованию о местонахождении отряда.

Потешин передал мичману документы, заготовленную записку для матери – мало ли что может случиться, – распрощался и растворился в темноте…

Разговаривать с Бондаренко и Ивановым Серегину было очень тяжело. Кто знает, может, последний раз видит их…

– Доставить в штаб армии любой ценой, – сказал Серегин, передавая пакет Бондаренко. – От этого во многом зависит судьба нашего отряда. Ни при каких обстоятельствах пакет не должен попасть к врагу. Вы поняли это, друзья?

– Так точно, товарищ капитан, поняли. Разрешите исполнять?

– Счастливого пути вам, дорогие мои, – напутствовал Серегин. В горле что-то давило, во рту пересохло.

Из-за туч на короткое время показалась луна. "К удаче бы", – подумал Серегин.

***

Крепко сжимая трофейный автомат, обходя лесные поляны, Потешин шел на юг. Как ни старался ступать неслышно, по-кошачьи, попадалась сухая ветка, раздавался треск, казалось, очень громкий. Потешин замирал на месте, всматривался в темноту, напрягал до предела слух, но, кроме обычного лесного шума при ветреной погоде, ничего подозрительного не улавливал. Идти стало тяжелее: разведчик понял, что поднимается на вершину холма. Значит, курс верный. Потешин знал, что несколько лет назад здесь вырубили лес, холм порос небольшими редкими кустами, на которые он то и дело натыкался. Далеко на юге виднелось мигающее зарево. Огненными языками оно лизало тяжелые черные тучи.

Ноги подкашивались, и Потешин решил передохнуть. Забрался под раскидистые молодые побеги орешника, с удовольствием лег на сухие листья, взглянул на светящиеся стрелки часов. Три часа. Минут десять можно полежать…

Проснулся на рассвете, ругая себя, что заснул. Вокруг тишина. В лучах восходящего солнца на листьях кустарника и на траве сверкала роса. Метрах в пяти, поставив передние лапки на пенек, насторожив уши, сидел заяц и носил вправо.

Треснула сухая ветка. Заяц подпрыгнул и, петляя в кустах, исчез. Показались солдаты в серо-зеленых шинелях, с автоматами, прижатыми к животу. Они шли медленно, полукольцом. Потешин похолодел. Снял с предохранителя пистолет, ощупал торчавшие за поясом гранаты. Оставаться было нельзя – немцы обязательно обнаружат. Осторожно освободился от гибких ветвей орешника, по-пластунски пополз в густые кусты терновника. Острые колючки цеплялись за бушлат, раздирали до крови руки и лицо: Потешин буквально втискивал себя в середину кустарника.

Через несколько минут к зарослям терновника подошли солдаты. После отрывистой команды свинцовыми струями полили кустарник. Затем двинулись дальше. И опять слышались автоматные очереди.

Выждав, Потешин выбрался из колючего убежища, спасшего ему жизнь. Исцарапанный в кровь, он спустился в лощину, где сверкала на солнце на каменных перекатах говорливая мелкая речушка. Подполз к берегу, припал губами к чистой и прохладной воде. Пил долго и жадно.

Потом снял бушлат, тельняшку, зачерпнул ладонями воду, умыл лицо, шею. Это придало сил. Вынул из кармана брюк кусок газеты и, отрывая маленькие лоскутки, наклеил на кровоточащие ранки. Руки, лицо, шея покрылись сплошными заплатками.

По каменной гряде перебрался на противоположный берег и зашагал вверх по течению. Прошел метров двести – триста, за поворотом одинокий домик, двор обнесен низким заборчиком из сухолома. Фасад домика обращен к речушке, а противоположная сторона – к лесу. Из трубы валит дым, значит, до людей добрался. Первых на своем пути. Но кто они? Можно ли им довериться? А может, немцы тут?..

Вскоре из дома вышла пожилая женщина, а за ней верхом на палке выбежал белобрысый веснушчатый мальчуган.

Потешин вышел из кустов. Первым заметил его малыш. Подскакал к бабушке, дернул за юбку, а палец направил на него.

– Вам кого? – спросила женщина, когда Потешин приблизился.

– Немцев в доме нет?

– Пока бог миловал, – добродушно ответила она. – Заходи, сынок.

С печи спустился старик лет семидесяти. Исподлобья, настороженно посмотрел на Потешина.

– За кого воюешь, матрос?

– За Советскую власть, дедушка. За кого же еще?

Снял бескозырку, показал красную звездочку.

Глаза старика подобр-ели.

– Коли так, садись. Желанным гостем будешь. Хрицы вторые сутки шныряют по лесу. Все дороги перекрыли танками, пушек понаставили. Полицаи сказывали, завтра на зорьке начнут чесать лес, искать партизан и красноармейский отряд какой-то. Ты-то в одиночку, али как?

– В отряде я, дедушка.

– Это правильно. С народом силушки удваиваются. – И доверительно: – Передай командиру своему: в этом лесу я всю жизнь скоротал, лесником. Так что ежели понадоблюсь…

– Хватит тебе болтать, дед, – оборвала его женщина. – Человека накормить надо, а ты его баснями.

Она поставила на стол горшок с картошкой.

– Откушай, сынок, нашего яства. Не оглядывайся, не тревожься. До нас, слава те господи, немец не дошел, побаивается леса нашего, а по селам рыщет. Стонут люди…

Не договорила – послышался треск мотоцикла. В комнату вбежал перепуганный мальчик.

– Бабушка, немцы!..

Старуха схватила Потешина за руку, потащила в сени.

– Моментом на чердак, если не хочешь погибнуть! – И к мальчику: – Чтоб ни слова, Мишутка!..

Потешин вскочил на стоявшую под лазом кадушку, подтянулся и очутился на чердаке. Там было сено, кукуруза, тыква. Разведчик пробрался до небольшого запыленного окошка и стал наблюдать.

У калитки остановился мотоцикл с коляской, в которой сидел долговязый молодой обер-лейтенант в пенсне, блестевшем на солнце. Следом подъехала грузовая машина. Из нее выскочили десятка два автоматчиков и маленький толстый человечек в штатском. Человечек кинулся к мотоциклу, помог офицеру выбраться из коляски.

Обер-лейтенант что-то приказал. Одни солдаты окружили дом, другие бросились к крыльцу, вытолкали во двор старика, женщину, мальчика.

– Партизан? – спросил офицер, поправляя пенсне.

– Где партизаны? – по-русски с немецким акцентом выкрикнул человечек в штатском.