Белое солнце пустыни

Старики остались сидеть все так же спокойно и невозмутимо, только взрывной волной с них разом сдуло чалмы, обнажив их голые, как коленки, заблестевшие на солнце головы.

— Петруха! Прихвати ящик. Пригодится, — приказал Сухов.

— Есть! — ответил парень и, подняв ящик, взвалил его на плечо.

— А барышням объясни, — продолжал Сухов, бросив взгляд на гарем, который снова сбился в кучу поодаль, что никакого Абдуллы не будет… Чтоб без паники… Ясно?

— Ясно! — повеселел Петруха, понимая, что теперь он неодинок.

Они тронулись дальше. Впереди шел Сухов, за ним ковылял Петруха, таща на плече тяжелый ящик с динамитом. Сухов еще не знал, где пригодится динамит, но в том, что он пригодится, был уверен — оставшись здесь, он обрек себя на неминуемую и неравную схватку с Абдуллой.

Закутанные в чадры жены Абдуллы спешили за ними. Гюльчатай посматривала на Петруху, на его тощие ягодицы и улыбалась под паранджой. Стрекоза, сверкая крылышками, зависла в воздухе перед закрытым лицом Гюльчатай, мешая ей смотреть.

У музея Сухова ждал Саид. Хмурый и сосредоточенный, сидел он на коне с карабином наискось спины, с револьвером на поясе.

— Ты что? — спросил Сухов, уже зная наперед, что скажет Саид.

— У Абдуллы много людей, — проговорил Саид.

— Это точно.

— Уходи. Скоро он будет здесь.

— Теперь не могу. Видишь, как все обернулось… Оставайся ты тоже.

— Здесь нет Джевдета, — Саид тронул с места коня,

— Ну, тогда счастливо, — с сожалением сказал Сухов.

Саид, пустив коня шагом, медленно удалялся. Сухов долго смотрел ему вслед, понимая, что значит для него в этой ситуации такой воин, как Саид, но месть есть месть, и нет ничего важнее в жизни для кровника — эту истину Востока Сухов постиг давно.

Как бы чувствуя спиной его взгляд, Саид поспешил завернуть за угол здания и пришпорил коня.

Сухов вздохнул, холод одиночества охватил его… но переживать было некогда. Надо было обустраивать жизнь вверенных ему женщин — размещать их на ночлег, готовить обед и так далее.

Тело Савелия доплыло до Астрахани; и тут его втянуло в рукав поймы, впадающей в Каспийское море.

В море его встретили мальки осетров, удивляясь громаде человеческой, а раки и прочая морская живность стали рвать его тело на кусочки, распыляя человека по всей акватории морской.

Багор, вертящийся некогда пропеллером на льдине у Нижнего Новгорода, тоже качался на волнах Каспия, постепенно распадаясь на волокна, но потом попал в мазутное пятно, пропитался мазутом, просолился и стал гнить медленнее.

Гулко звучали удары молотка.

Сухов стоял на легком инкрустированном слоновой костью столике и прибивал фанерную вывеску над дверью помещения, в котором разместился гарем.

Ему помогала, подавая гвозди, Гюльчатай.

На вывеске неровными буквами было написано: «Первое общежитие свободных женщин Востока. Посторонним вход воспрещен».

Лебедев придерживал покачивающийся под тяжестью красноармейца столик, объясняя Сухову в паузах между ударами молотка:

— Они же взяли самые ценные экспонаты!

— Какие еще экспонаты? Я же сказал барышням брать ковры похуже.

— Вот именно!.. Похуже — это же одиннадцатый век! Чем старее ковер, тем ценнее!

Сухов спрыгнул со столика, приземлившись мягко и бесшумно.

— Сейчас посмотрим, что они там взяли, — проворчал он.

Мимо прошел Петруха с большим медным кувшином в руках. К нему присоединилась закутанная в чадру Гюльчатай, чтобы помочь теперь и парню.

— Они вас за хозяина принимают, — хихикнув, сказал Сухову Петруха. — Как будто, значит, вы их муж.

Федор насупился и погрозил ему пальцем.

…Из каменного колодца наверх вела узкая лестница. По ней, набрав воду в кувшин, поднимались Петруха и Гюльчатай; парень обогнал девушку на две ступени и закрыл ей дорогу. Она испуганно остановилась.

— Открой личико, а?.. Покажись хоть на секунду. Ты не думай, я не какой-нибудь. Если чего, я по-серьезному…. Замуж возьму… Женюсь то есть. Мне ведь наплевать, что ты там чьей-то женой была. Ты мне характером подходишь. Откройся… покажи личико…

— А ты откуда приехал, Петруха? — на ломаном русском спросила Гюльчатай.

— Ты говоришь по-русски? — удивился парень.

— Да, плохо.

— Рязанский я. Слыхала про такой русский город Рязань?.. Отец с матерью у меня там… Открой личико, Гюльчатай.

Девушка засмеялась.

— Чего ты смеешься?

— Ты смешно говоришь — «Гюльчатай»… Как мой маленький братик, — ласково сказала она.

Петруха неловко наклонил кувшин, и вода пролилась на каменные ступени колодца; соскакивая со ступени на ступень, покатилась вниз пепельными шариками, подвижными, как шарики ртути.

— Ой, как бусинки!.. У меня были такие, — обрадовалась Гюльчатай, указав на катящиеся шарики воды.

— Открой личико, Гюльчатай.

Она отрицательно качнула головой.

— У нас нельзя.

— Но я же сказал — не обману, я по-серьезному!.. — взмолился парень.

Петруха все больше нравился ей — рыжий, открытое, в веснушках лицо, голубые беззащитные глаза. Сердечко ее учащенно билось.

Абдуллу она боялась, хотя он был красив мужской красотой, уверенностью в себе, статью, силой, но его она так и не полюбила, даже когда Абдулла обнял ее в первый раз. К Петрухе же сразу прониклась доверием и симпатией.

— Гюльчатай, ну открой личико!.. — снова завел Петруха.

В проеме колодца показалась голова Сухова.

— Отставить! — прикрикнул он на парня. — Я тебе дам личико! К стенке поставлю за нарушение революционной дисциплины!

Гюльчатай выскочила из колодца, выхватила кувшин у растерянного Петрухи. Сухов остановил ее.

— Стой!.. Объяви барышням подъем!.. И вот что: с сегодняшнего дня назначаю тебя старшей по общежитию. Будешь отвечать за порядок. Вопросы есть?

Гюльчатай молча смотрела на Сухова.

— Вопросов нет, — ответил он за нее. — И быть не может!.. Ступай.

Девушка припустила по двору к помещению, над которым красовалась вывеска, и с порога ликующе закричала остальным женщинам:

— Господин назначил меня любимой женой!

Петруха, выйдя из колодца, принял стойку смирно, начат оправдываться:

— Я же по-серьезному, товарищ Сухов… Я на ней жениться хочу… Личико бы только увидеть… А то вдруг крокодил какой-нибудь попадется. Потом казнись всю жизнь.

— Давай, давай, таскай воду, — смягчаясь, сказал Сухов и направился к общежитию.

Едва он вошел в дверь, как раздались крики, в него полетели подушки и утварь… Сухов, увертываясь, отбил рукой крышку кастрюли и в удивлении замер: жены Абдуллы все как одна задрали подолы платьев, чтобы прикрыть ими свои лица. Сухов обалдело смотрел на оголенные животы и пупки, на длинные, до щиколоток, полупрозрачные шальвары.

Первой выглянула из-за своего подола Гюльчатай.

— Не бойтесь, — сказала она. — Это наш господин!

Женщины сразу же открыли свои лица, и Сухов увидел, какие они разные — и очень красивые, и не очень… Но все смотрели на него преданно и призывно. Он зажмурил на мгновение глаза…

И увидел плывущую по косогору Катю, увидел ее полные руки, спокойно лежащие на коромысле, в который раз увидел игру ослепительных бликов в наполненных до краев ведрах, которые она несла легко, играючи.

Голос Гюльчатай стер это видение:

— Господин, никто не должен видеть наши лица. Только ты… Ты ведь наш новый муж… Скажи своему человеку, чтобы он не входил сюда.

— Это какому же человеку? — спросил Сухов, понимая, что речь может идти только о Петрухе.

— Петрухе, — ласково сказала Гюльчатай.

Сухов походил по комнате, стараясь не глядеть на красавиц. Затем напустил на себя строгость и рубанул по воздуху рукой.

— Товарищи женщины! Революция освободила вас. Вы должны навсегда забыть свое проклятое прошлое как в семейной жизни, так и в труде. У вас нет теперь хозяина. И называйте меня просто — товарищ Сухов… Вы будете свободно трудиться, и у каждой будет собственный муж…

Сухов посмотрел на Гюльчатай, которая, как и все остальные, внимательно слушала его, сказал: — Переведи!

Гюльчатай повернулась к женщинам, «перевела»:

— Господин очень сердит на нас!.. Он сказал, что всех нас разгонит по отдельным мужьям и заставит работать.

Женщины испуганно уставились на Сухова.

— Переведи еще… — он поднял палец, обращаясь к Гюльчатай. — Сейчас вы пообедаете, потом отдохнете, а через два часа… — он взглянул на свои часы-будильник, — выходите строиться! Есть небольшая работенка…

Саид шагом ехал по пустыне, клоня голову от горьких дум; казалось, он дремлет. Нет — он тосковал по дому, по своим родным… Он думал о семейной усыпальнице, где осталась его сестра, лежащая на каменной плите.

После того как его откопал Сухов и они расстались, Саид заторопился к своему дому. Постоял, глядя на пепелище, прощаясь со всем, что было дорого ему… Потом поднял на руки своего убитого отца и отнес его в гробницу Он опустил его в единственный пустой саркофаг, который стоял рядом с могилой матери. Искендер задолго до смерти приготовил его для себя. Саид, заплакав, помолился над ним, а затем опустился на колени у изголовья сестры. Лицо ее было спокойно и свежо, как будто она уснула ненадолго и вот-вот проснется.

Саид простоял на коленях до утра, молился, просил прощения у отца и сестренки, сокрушаясь, что не смог защитить их…

…Сейчас, двигаясь на коне, Саид вновь увидел, как уходила банда Джевдета за горизонт, оставив его подыхать закопанным в горячий песок… Не будет прощения Джевдету! Саид отыщет его, чтобы исполнить свой долг.

Сухов, Петруха и все девять женщин гарема разом навалились на баркас, стоящий на берегу моря с подсунутыми под него валками.

— Раз, два… — командовал Сухов.

— Взяли! — подхватывал Петруха.

Баркас общими усилиями чуть сдвинулся в сторону воды, скрипя валками.

— Раз, два… Барышни! — напрягался Сухов, багровея.

— Взяли! — подхватывал Петруха, и с ним вместе женщины тоже кричали: — Взяли!

Баркас сдвинулся еще на вершок — Петруха и Сухов вытерли лбы; их спины были темными от пота.

— Товарищ Сухов, — крикнула Гюльчатай, — твои жены устали!.. Что кричать — «ешбаш» или «перекур»?

— Я же объяснял, — сказал Сухов, — «шабаш» кричат, когда конец работе, а «перекур» — если отдохнуть.

— Перекур! — звонко закричала Гюльчатай.

— Отдохни, — сказал ей Петруха. — Здорово устала?