Помоги проекту - поделись книгой:
Прошел месяц. Каждое утро я в одиннадцать часов являлся в комнату, где сидела заведующая отделом писем. Она привычно легко краснела, опускала глаза и чуть заметно качала головой. Прошло два месяца. Заведующая подвигала ко мне и стопки и груды писем и рукописей, но среди них не было конверта с обратным адресом члена-корреспондента АН СССР Лукьянова.
А когда письмо наконец пришло, на конверте был обратный адрес института, где работал член-корреспондент — адрес института, а не домашний, на самом же листе не было даже подписи члена-корреспондента. Какой-то кандидат физико-математических наук извещал редакцию журнала, что его неприятно удивило поступление на визу рукописи под претенциозным названием «Золото Ньютона». Неужели редакция нуждается в рецензенте, чтобы узнать, что алхимия — лженаука? И тем более странно, что таким рецензентом редакция избрала столь уважаемого, авторитетного и, простите, занятого человека, как член-корреспондент Лукьянов Н.П. По его поручению и составил данный ответ младший научный сотрудник Адацкий.
Я сам положил это письмо на стол к главному редактору и стал ждать его реакции.
А главный редактор был все-таки куда тоньше, чем я думал.
Я-то ожидал многократного повторения фразы «что я вам говорил».
Но он, видимо, понял, как близко я принял к сердцу «Золото Ньютона». Главный пробежал глазами этот десяток строчек, вскинул брови при виде подписи, задумался на секунду и сказал:
— А! Пошлите еще к кому-нибудь, не стесняйтесь. Рецензию мы оплатим. А теперь о деле: историк Панин сумел выдвинуть новую гипотезу о происхождении русского рубля. Тоже золото, Рюрик Андреевич.
— Да нет, серебро, Александр Васильевич. Русский рубль был серебряным.
— Ну вот видите, все по пословице: слово — серебро, молчание — золото.
— Тогда уж так: слово о серебре, молчание о золоте.
— Опять-таки неплохо, — отозвался он.
Мы посидели молча. Потом я встал и вышел. Сначала из кабинета Главного, потом из редакции. На улице стоял тот самый типичный апрельский день, с каким классики до смерти любили сравнивать женское сердце, мужскую верность и настроение любых людей, без различия пола.
По небу тянулись тучи, оставлявшие, однако, достаточно места и для солнца, и для солидных проталин голубого неба. Лужи на асфальте обращались с солнцем по-хозяйски, но были слишком мелкими, чтоб спрятать его. Я шел по этим лужам, и за моими ботинками тянулся низкий шлейф брызг (я знал это и не оглядываясь).
Что-то я стал слишком близко принимать к сердцу обычные рабочие неприятности журналистов.
Итак, что можно и нужно было сделать с золотом Ньютона? Ну, конечно, послать еще нескольким рецензентам. Лучше, разумеется, не послать, а отвезти, чтобы можно было как-то обговорить формулировки. Чтобы кто-нибудь из них единым росчерком пера не забросил это золото на дно самого глубокого колодца в мире.
Можно еще организовать обсуждение репортажа. Прийти с ним к физикам или историкам… Нет, не «или», а «и», обязательно к тем и другим. Или — собрать тех и других вместе в редакции. Очередной круглый стол, которые так любит Главный. Но этого круглого стола в редакции он не допустит. А если и допустит, то в печать не пропустит. В лучшем, самом лучшем случае пойдет сам репортаж с коротким комментарием. Значит, десяток страниц на машинке. А ради этого придется собирать совещание, слать бесконечные письма, ездить к десятку-другому людей, просить, уговаривать… Ну нет! Игра не стоит свеч.
Хватит быть фантазером. Сенсация ударила рядом, как молния, и ушла в землю. Да здравствует повседневность! И все-таки…
Ступеньки у дверей были широкие, каменные, сами двери тяжелые, и пускали в них только по пропускам. Потолки в здании были высокие, стены у коридоров — темные, такие темные, что электрическому свету было не под силу сделать светлее хотя бы воздух между стенами; а сами коридоры были такими длинными, столько у них было поворотов, что, даже получив предварительно подробнейшую инструкцию и план пути, я путался и расспрашивал встречных о дороге.
В конце ее меня ждал кабинет с многозначным номером, в кабинете — человек с многозначительным выражением строгого молодого лица.
— Ядерные силы, — сурово говорил мне молодой человек с многозначительным лицом, — не зависят от среды, в которой находятся ядра. Фотонно-гравитонные превращения, — говорил он, — убыстряются в магнитном поле. Следует ли из этого, — говорил он, — что можно всерьез рассматривать это явление как своего рода катализ? По-видимому, да. Вправе ли мы распространять представление о возможности квазикаталитических явлений на ядерные превращения? Если подойти к этому вопросу достаточно широко, прямого запрета на такое представление установить нельзя, хотя конкретные случаи подобного атомного квазикатализа нам неизвестны. (Это «квази» он выговаривал с особым удовольствием.) Вы спрашиваете, что именно могло бы выступить тут в роли катализатора? Очевидно, только — поле. Известные нам гравитационные, магнитные, электростатические и иные поля такого действия не оказывают. Говоря точнее, такого действия еще не наблюдалось. Остается мечтать о некоем новом гипотетическом поле икс — или о полях известной нам природы, но небывалой мощности… или в неизвестных нам комбинациях. Но только мечтать. Такую гипотезу я бы сегодня не решился даже назвать научной.
У него выпуклый лоб мыслителя, победоносно наступающий на шевелюру. У него узкие скулы.
Подо лбом и над скулами — глаза. Немного сонные, потому что думает он сейчас не о том, о чем говорит.
…Илья Трушин — величайший специалист по мельчайшим массам и зарядам. Рядом с телами, которые он клал на весы, пылинка выглядела небольшой планетой.
Он был тем человеком, который мне нужен.
Я, наверно, еще напишу статью о его последней работе. Хорошей работе. Он докладывал о ней в Дубне и Оксфорде. Академики приводят в его лабораторию иностранных гостей — похвастаться.
Он обитатель современного Олимпа. То, что он делает, остается.
То, что делаю я, превращается.
Вещи — в слова. И так далее.
Со мной ему скучно. Особенно сейчас, когда с рассказом о своей работе он наконец покончил, а удовлетворение пустого журналистского любопытства, ей-же-ей, в его функции не входит.
Хорошо же!
— Вы прекрасно излагаете материал последних достижений науки, — говорю я в манере своего собеседника. — Но ваши сведения, к сожалению, неполны. У меня есть основания… веские основания (как я его!) считать, что уже Исаак Ньютон знал способ атомного катализа — виноват, квазикатализа. Потому что он умел получать золото. Насколько я понимаю — из олова. Хотя не исключено, что Ньютон работал с ртутью.
Лицо моего собеседника мгновенно становится значительно менее значительным. И менее сонным. Появившееся на нем выражение я назвал бы Глуповатым, если бы это слово могло подойти хоть к одной черте его респектабельного облика.
Поток ленивых безличных фраз оборвался.
— Мура, конечно! — сказал он. — Но придумано прилично. Сами думали?
— Вместе с Ньютоном!
— А может, это еще какой-нибудь древний грек изобрел? Пифагор там? Или, еще лучше, Антей? Перед тем как его поколотил Геракл?
Он шутит. Но злится. Что же, я его понимаю. Мне тоже надоели сообщения о том, что древние афиняне делали вычислительные машины, а в древней Финикии был беспроволочный телеграф.
— Да нет, — отвечаю я кротко. — Ньютон. Англичанин. Жил в семнадцатом-восемнадцатом веках. Точнее, с 1643 по 1727 год. Изобрел…
— Да знаю я, что он изобрел. И что открыл, тоже знаю.
— Так не все же, сами видите, вы о нем знаете.
— Видите ли, я как-то не люблю розыгрышей.
— Это не розыгрыш. Читайте, — я вынул из портфеля и положил перед ним перевод исповеди Алиотаса. Это была моя последняя копия, седьмая с машинки, текст был бледен, местами слеп, и двадцативосьмилетний профессор время от времени морщился, разбирая буквы. Потом с хрустом вытянул под столом длинные ноги, откинулся на спинку кресла, секунду подумал: — Вы видели подлинник?
— Да.
— Перевод заверен?
— Да.
— Что говорят эксперты?
— Это действительно восемнадцатый век, это действительно старик, он действительно много путешествовал.
— Тогда остается только признать, что с восемнадцатого века в искусстве вранья прогресса не было. Предки тоже врать умели, и не хуже нас.
— И все?
— И все!
— Больше вас здесь ничего не интересует?
— Ничего. Я не историк.
— Жаль. Но вот я — я хочу проверить, правда это или нет.
— С точки зрения моей науки, физики — вранье. Безусловно, бесспорно, всеконечно.
— А вот историки — те осторожнее, Илья Всеволодович. Видите ли, Ньютон был немного слишком богат. — Может быть, он чеканил фальшивую монету?
— Что?!!
— Хотите вызвать меня на дуэль за оскорбление научного величества? Увы, мы живем не в его время. Конечно, чтобы сэр Исаак Ньютон стал фальшивомонетчиком — об этом и. подумать смешно. Но это в миллион, что я — в квинтильон раз вероятнее, чем открытие философского камня. И простите, мне надо на заседание кафедры.
…Юрий Иванович, просивший называть его Юрой, с сомнением покачал головой: — Знаете, это… даже оскорбительно как-то. Короли, уж на что подозрительный народ, и то ему верили, а вы нет.
— Свифт же не верил? Свифт обвинял его в мошенничестве!
— Он только притворялся, что не верит, этот великий лицемер. И обвинял его в мошенничестве в пользу Англии, а не свою. Тут разница. А вы в отличие от Свифта не притворяетесь. Должен вам сказать, Рюрик, что начало восемнадцатого века — время не самое трудное для нумизматов. Не самое, не самое. У десятков людей, да и в музеях, есть масса соверенов и гиней той поры. Так что объект для исследования я найду… И в лаборатории Института археологии договорюсь, там тонкий химический анализ неплохо поставлен.
— Ну и прекрасно, Юра!
— Ничего прекрасного я в этом не вижу. Подозревать Ньютона!
— Ну вот. Соверен оказался полновесным.
— Один? Проверьте хотя бы десяток, Юра. Вы же сами понимаете, один — это нерепрезентативно.
— Ого, какие вы слова выучили, Рюрик Андреевич!
— И кроме соверенов, проверьте еще десяток гиней.
— Знаете, Рюрик Андреевич, по-моему, вы становитесь нахалом.
— Да нет, Юра, — я осторожно погладил его по щеке. — Я просто понял, что тебе это действительно интересно.
Юра засмеялся.
— Мне — что! Мой дорогой учитель буквально с ума сходит от любопытства — естественно, одновременно презирая нас обоих за то, что мы поверили в эту историю. Человек вообще любопытен.
— И еще как любопытен, Юрий Иванович! — загремел знакомый голос. — Я, например, уже минут пять вас подслушиваю к извиняться не намерен.
И верно, все это время академик стоял позади нас, и упрекать его в этом не приходилось, так как говорили-то мы с Юрой в его кабинете.
— Вы, кстати, без меня и не обойдетесь. У меня в личной коллекции есть несколько гиней того времени. Я ставлю только одно условие: если с монетами все в порядке — вы, Рюрик Андреевич, приносите Ньютону извинения. Приму их я.
— А если что-нибудь не в порядке?
— Я не намерен даже обсуждать такую возможность.
— Вы ставите меня в неравное с вами положение, Михаил Илларионович.
— Вы находитесь в нем с того момента, как занялась этим вздорным делом, Рюрик Андреевич.
Старик величественно прошел мимо нас к своему старому добротнейшему столу необъятных размеров. У него ушло добрых полминуты только на то, чтобы обогнуть правое крыло стола, подойти к широкому кожаному креслу и взяться за его шагреневую спинку.
Мы с Юрой за это время успели опомниться, обидеться, решить уйти и оказаться уже у двери, когда нам в спину полетела последняя фраза академика:
— Однако вздорность дела и вправду почему-то не мешает ему занимать меня до крайности. Завтра я привезу вам гинеи.
— Рюрик Андреевич, вами последнее время в редакции недовольны. У меня тоже такое впечатление, что вы забросили работу. В чем дело?
— Одну минуточку, Александр Васильевич, — я вскочил, — мне, кажется, звонят, я сейчас. (Мой стол стоял у самой стены кабинета Главного, и звонок моего телефона иногда пробивался сюда через штукатурку и кирпич.) — Странную вещь хочу я вам сообщить, Рюрик Андреевич, — голос Юры звенел сегодня так, что километры телефонных проводов не смогли сделать его менее пронзительным.
— Какую же странную вещь, Юра?
— Все наоборот, Рюрик Андреевич, все наоборот.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Нет, сначала вы мне скажите. Что вы хотели доказать анализом гиней, Рюрик Андреевич?
— Да то, что в них больше золота, чем должно быть, Юра.
— Больше?… — голос Юры сразу упал, наступило молчание.
Я подул в трубку, испугавшись, что нас разъединили.
— Да здесь я, Рюрик Андреевич. Но вы же обвиняли Ньютона в подделке монет?
— Стали бы вы проверять гинеи, если бы я с самого начала сказал, что в них должно быть больше, а не меньше золота? Но вы и сами, Юрчик, могли бы догадаться, чего именно я хочу. Зачем мне Ньютон — фальшивомонетчик? Мне требуется Ньютон-алхимик. Притом великий алхимик. Первый удачливый алхимик. Откуда же ему иначе было взять золото?
— Но как этого не замечали раньше?! — в голосе Юры было удивление, но куда больше в нем было священного трепета. — И как вы сумели до этого додуматься?
— Ну, что лишнего золота не замечали, это понятно. Монеты всегда проверяли на «недовес» золота. Никто не боялся, что ему передадут презренного металла. А додумался я… Знаете, отвечу вам словами нашего общего знакомого Ньютона: «Я все время думал об этом».
— Илья Всеволодович, вас не затруднит взглянуть на вот, этот листок?
— Пожалуйста, Рюрик Андреевич… Так-так, золота столько-то промилле, серебра столько-то, меди… Зачем вы мне это показываете?
Поделиться книгой: