До Берлина - 896 километров

Сегодня повезло. Познакомился с интереснейшим человеком, вероятно, самым ярким на этой вавилонской башне идей и политических направлений, какой является Словацкий национальный совет, башни, в фундаменте которой, однако, лежат монолиты, заложенные коммунистами. Это тот Ян Шверма, о котором говорил Шмидтке.

Знакомство состоялось неожиданно. Утром я узнал в «маленькой» "Правде", что на деревообрабатывающем заводе будет большой митинг рабочих. Туда как раз собиралась девушка-фотокорреспондент. Согласилась меня подбросить. И мы погрузились в ее крохотную, похожую на консервную банку машину, которая вся звенела и дребезжала на ходу. Митинг собрался на дворе в обеденный перерыв. Рабочие расположились на штабелях досок и бревен, вынули из сумок свертки с бутербродами, бутылки молока или пива. Организаторы хлопотали возле грузовика, которому предстояло выполнять роль трибуны. Потом у импровизированной этой трибуны появился высокий, плечистый, но очень худой человек в теином плаще, кепке, с шеей, которая, несмотря на теплую осеннюю погоду, была закутана белым шарфом. При его появлении зааплодировали. Подпрыгнув, он легко перескочил борт грузовика и через минуту уже говорил, опираясь на крышу кабины. Он снял кепку, открыв свою продолговатую, с большими залысинами голову, и, говоря, стал размахивать этой кепкой, зажатой в кулаке. Голос у него был глухой, говорил быстро.

Я улавливал лишь смысл его слов, и смысл этот, признаюсь, меня удивил.

Газеты всех толков, в том числе и «маленькая» «Правда», на все лады рассказывали о победоносных боях, о том, как растет партизанская территория, о переходе на сторону повстанцев новых и новых частей, словом, об успехах восстания. Этот высокий худой человек, на бледных щеках которого пылал слишком яркий румянец, тут, на массовом митинге, говорил как раз о трудностях восстания, о ярости немецких контратак, о тех зверствах, которые творят гитлеровцы, когда им удается занять населенные пункты на партизанской территории. Мы, разумеется, обо всем этом знали от моего тезки подполковника Николаева, но то мы, а тут шел массовый митинг, и он своей откровенной речью буквально заворожил аудиторию. Забыты завтраки. Все слушают, напряженно вытянув шею, в иных местах речи по аудитории проходит шумок, будто порыв ветра касается деревьев.

— Кто же это? — спросил я спутницу, которая покидала меня, чтобы сделать снимки, а сейчас снова меня отыскала.

— Как, вы не знаете? Это же и есть Ян Шверма.

Так вот он какой!

В конце речи, там, где ораторы чаще всего бросают на закуску какую-нибудь припасенную заранее бодрую цветистую фразу, он, не меняя интонации, сказал:

— Товарищи, наше восстание, наше дело в опасности. Все на защиту восстания!

Сказал, отошел в сторону, обтирая со лба и с лица обильный пот, а потом закашлялся, кашлял тяжело, закрыв рот платком. И уже кто-то другой призвал рабочих вступать в ряды повстанцев, браться за оружие. Но действенность первой речи была большая. У грузовика появилось несколько человек, желающих сейчас же ответить на этот призыв.

В Бистрине Шверму нелегко поймать, поэтому я протиснулся через кольцо окружавших его людей. Протиснулся и рекомендовался.

— А, вот вы какой, слыхал о вас, слыхал. Ну, будем знакомы, коллега. Вам ведь до Бистрицы? Вот и отлично, едемте вместе. Пока нас довезут, и поговорим.

Сели в машину, в блестящую лаком «татру», принадлежавшую директору завода.

— Это хорошо, что вы здесь. Когда я улетал из Союза, товарищ Готвальд мне говорил, что не худо было бы обобщить опыт подготовки восстания, в котором коммунистам удалось сплотить все национальные силы. Наш Национальный совет, это, так сказать, Ноев ковчег. Как вы, русские, говорите, всякой твари по паре. Но мы, коммунисты, имеем в руках пятьдесят один процент акций. И пока, как вы видите, можем вводить движение в правильное, в единственно правильное русло, — И снова прозвучала мысль, уже однажды слышанная от Шмидтке: — Об этом стоило бы написать. Может быть, наш маленький опыт пригодился бы коммунистам других оккупированных стран.

Говорил он по-русски довольно чисто, и небольшой акцент придавал его речи особый аромат.

— А каково сейчас положение?

Он вопросительно взглянул на меня. Подумал. И вдруг я услышал:

— Тяжелое… Нет, нет, восстание развивается. Но мы с вами коммунисты и, следовательно, должны смотреть правде в глаза… Вы знаете, что немцы срочно стягивают в Словакию новые и новые части… Ваше наступление у Дукли продолжается, но части восставшей словацкой армии, которые по договоренности с вашим командованием должны были бы. наступать навстречу вашим войскам, увы, своей задачи не выполняют… Им, по-видимому, не по силам одолеть очень уплотнившийся немецкий фронт. Наши войска и Чехословацкий корпус, взаимодействующий с ними, не получают обещанной поддержки, — Собеседник болезненно поморщился, будто от зубной боли. — Немцы тащат сюда новые дивизии, а этот лондонский стратег генерал Виест не хочет взаимодействовать с партизанами. Он, видите ли, за, войну по воинским правилам, за джентльменскую войну…

От Николаева я примерно знаю обстановку, и то, о чем рассказывал Шверма, для меня не новость. Немецкое радио в своих передачах на Словакию с утра до вечера бубнит о победах у горы Дукля. Да и союзнички в передачах Би-Би-Си, как мне кажется, не без тайного злорадства, говорят об этих успехах немецких контратак. Но мы тут, в Словакии, уже видели, что наше наступление, начавшееся 8 сентября, было спичкой, от которой вспыхнула ярким пламенем революционно-национальная борьба повстанцев, поднялся боевой дух свободолюбивого народа, укрепилась его решимость восстановить национальную независимость республики чехов и словаков…

Все это я уже знаю, вижу собственными глазами.

Но услышать такую суровую правду от Яна Швермы, который, может быть, и есть скрытая душа восстания, все же как-то необычно.

Я сразу же зауважал этого человека за его прямоту и умение бесстрашно смотреть правде в глаза.

— Ну, а какова же будет судьба того, что вы назвали Ноевым ковчегом?

Шверма помолчал. Думал. Потом сделал рукой жест, будто снимал с лица паутину.

— Не знаю. Не хочу быть мрачным пророком… Несомненно, что все эти словацкие господа в дни успеха восстания перед угрозой немецкой оккупации честно и искренне сотрудничают с товарищами. Но буржуазия есть буржуазия. Помните эту религиозную притчу — еще трижды не пропоет петух и так далее… К этому мы должны быть готовы.

— Так нужны ли были сегодняшний митинг, и ваш лозунг, и эта очередь на запись в волонтеры?

Он поднял на меня свои узкие глаза, глубоко запавшие в темных глазницах, и с убеждением, почти фанатически сказал:

— Да, нужны, — И повторил: — Нужны… Смотрите, смотрите.

По дороге навстречу шла колонна пестро одетых и столь же пестро вооруженных новобранцев, спешивших к станции. Они пели песню, но не маршевую, а какую-то народную, с веселым припевом, под которую им, вероятно, трудно было держать шаг. Проводив колонну ласковым взглядом, Шверма сказал:

— Пополнение. Наверное, поедут в Святой Мартын Турчанский. Разведчики донесли, что туда подтягивается новая немецкая танковая бригада, привезенная из Франции.

Прощаясь, он протянул руку, и рука его оказалась горячей, влажной. Да как же, он болен. И в жару поехал на этот самый митинг.

Очень им заинтересовавшись, у здешних правдистов узнал биографию этого человека. Ему едва исполнилось сорок лет. Здешний уроженец. Юрист по образованию. Подававший большие надежды юрист, с юных лет бросившийся в революционное движение. В коммунистическую партию вступил в дни ее организации — в двадцать первом году. Был одним из создателей чехословацкого комсомола. Писал в "Руде право". Занимался большой политической публицистикой.

Впрочем, компартия бросила сюда, в самую гущу событий, все свои козырные тузы. Культурой и печатью заправляет здесь тот самый поэт Лацо Новомеский, стихи которого я читал в русских переводах еще до войны. Пропаганду направляет Густав Гусак, юрист, тоже, несмотря на свою молодость, старый коммунист, отличный оратор и, как мы в том все время убеждаемся, хороший организатор. А рядом с ними маленький, коренастый, крепкий, будто из бронзы отлитый, Карол Бацилек, рабочий, шахтер, организатор забастовок — все яркие, колоритные фигуры.

Глас вопиющего в пустыне?

Только в дни самых бурных наших наступлений доводилось нам работать так, как работаем сейчас. Занимаемся партизанскими делами, пишем и сдаем написанное почти через день. Доходят ли наши корреспонденции до редакции — это вопрос, ибо, вручая их летчикам или бросая в эфир по партизанской рации, мы не знаем их дальнейшей судьбы. Обратной связи нет, как проверишь? После того как я рассказал Крушинскому о Яне Шверме, мы до рассвета проговорили о партизанах. Крушинский только что вернулся из села Детва, этого своеобразного заповедника бытовой словацкой культуры, где люди ходят в костюмах минувшего века, пашут старинными плугами, сохраняют в обиходе традиционную глиняную утварь. Вот в этом-то тихом селе, где жизнь как бы замерла и дедовские обычаи тщательно охраняются, большинство мужчин, оказывается, ушло в волонтеры, захватив о собой охотничьи ружья и чуть ли не пищали, заряжающиеся со ствола шомполами.

Ну, а пока Крушинский жил в этом заповедном селе, я успел побывать с Николаевым, наоборот, в самом ультрасовременном месте Словакии — на обувных фабриках Яна Бати в поселке Бативаны, Мы побывали в рабочем партизанском отряде, который Шверма с гордостью называл "наша гвардия". Официально отряд называется Отрядом капитана Трояна, а неофициально "Хлопцы с Бативана". "Хлопцы с Бативана" оказались отнюдь не вольницей, а настоящим боевым дисциплинированным подразделением, кстати сказать, отлично оснащенным… немецким, венгерским и даже румынским оружием; винтовками, пулеметами, минометами, И не трофейными, а… закупленными или выменянными у интендантов на обувь, кожаные куртки или иные изделия фабрик коммерческими агентами предприятия.

Познакомился с капитаном Трояном, крупным брюнетом, с чеканным профилем, который, как мне сказал тезка, вовсе никакой и не капитан, а механик фабрики. Воинское звание понадобилось ему "для представительности". Впрочем, человек этот, как мне кажется, прирожденный военный. Все операции его отряда продуманы. Марши, которые отряд предпринимает на грузовиках фирмы, всегда стремительны.

В отряде хорошая разведка, состоящая главным образом из девушек, свободно проникающих в стан противника в гражданской одежде. Неплохо поставлена саперная служба. Оделись хлопцы с Бативана в особую, сшитую на их предприятии форму, щеголяют в белых меховых папахах, перетянутых наискосок красными лентами.

Пока подполковник Николаев, выполняя поручение командования, занимался своими делами, я в отличной заводской столовой за кружкой неведомо как завезенного сюда настоящего пльзенского пива говорил с Трояном о делах, которые отряд уже совершил, и о тех, которые замышляет. У него все продумано, у этого «капитана». В минуту затишья его люди, как всегда, работают в цехах. После работы он устраивает учения. Организовал даже курсы для командиров рот. Учит людей стрельбе, у него даже составлен план для перехода на подпольный режим, если немцам удастся занять Бативаны. А ведь он только механик по ремонту оборудования. А когда в армии отбывал срочную службу, был всего лишь свободником — один из самых низших чинов. Словом, восстание не только разбудило в стране лучшие революционные силы и привело их в активное движение, но и выдвигает уже своих талантливых военачальников, не имеющих никакого отношения ни к генералу Гальяну, ни к генералу Виесту.

Когда я рассказал обо всем этом Крушинскому, он снова спросил:

— Признавайтесь, вы об этом уже написали?

— Написал. Так и озаглавил: "Хлопцы с Бативана".

— И послали?

— Направил с летчиком.

— Ну тогда я вас сейчас уконтропуплю. Мы тоже мух ноздрей не ловим, — И он рассказал о другом партизанском командире, по фамилии Жингор, о котором Николаев тоже как-то упоминал.

Есть тут город со сложным названием Святой Мартын Турчанский, где, собственно, и началось восстание. Словаки, всегда подспудно борясь против австро-венгерского владычества, еще в прошлом веке создали своеобразное учреждение, именуемое Матица Словенска. Это учреждение ставило задачей воспрепятствовать ассимиляции, сохранить и развить словацкую культуру и словацкую самобытность.

Собирались древние и современные рукописи, записывались песни, сказания, мелодии. Все это хранилось и береглось.

Людям прививалась вера в словацкий народ, гордость словацкой историей. Делалось это умно, хитро. У Матицы Словенской — общества респектабельного, буржуазного, все время подчеркивающего свою аполитичность, на местах были свои филиалы, в которых группировались энтузиасты и делали свое дело. Нет ничего удивительного в том, что именно в этом музейном городе и вспыхнуло восстание, в начале которого немалую роль сыграл Шингор. Мы с Николаевым побывали там проездом, а Крушинскии задержался и вот, оказывается, добыл интереснейший материал.

Жингор, молодой человек с обликом итальянского карбонария, не очень подчиняется штабу партизанского движения, предпочитает действовать самостоятельно, на свой страх и риск. В прошлом скромный, ничем не примечательный работник социального страхования, он теперь развернулся как безумно смелый, даже дерзкий человек. Его небольшая группа атакует из леса немецкие колонны и в горловинах горных дорог взрывает воинские эшелоны. Навели на немцев такой страх, что те пускают теперь перед паровозом платформы с песком. Но и это их не спасает. Находятся смельчаки, которые забираются на виадуки, нависающие над железнодорожным полотном, прячутся в ожидании поезда, а потом бросают сверху в тендер паровоза мину с дистанционным взрывателем. Поезд спокойно продолжает идти, и через несколько минут или часов в отдалении от виадука раздается взрыв и все летит под откос.

— Ловко, а? — говорит Крушинский, в узких его глазах задор. — А однажды в гостинице Жингор сам застрелил командира немецкого карательного отряда. Застрелил и сам же поднял по этому поводу шум, помогал искать злоумышленников и даже навел немцев на след одного предателя-словака, которого те и схватили. — Подумав, Крушинскии оговаривается: — Не знаю, может быть, тут есть и плоды фантазии. Может быть… Такие люди порядочные фантазеры, но два-три факта, которые я проверял, действительно были. А вот командование он не очень признает, говорит: "Я тот кот, который ходит сам по себе". Любопытнейший парень. А вы знаете, кто его идеал? Нипочем не догадаетесь.

— Ну и кто же?

— Дубровский. Да, да, пушкинский Владимир Дубровский. Что, плохой, скажете, материал?

— Вы об этом написали?

— Конечно. И озаглавил: "Дубровский из Низких Татр".

— И отослали?

— Конечно, еще вчера, самолетом. Только, боюсь, забракуют. Не любят у нас котов, которые ходят сами по себе… Ну черт о ними, я его в свой роман вставлю.

— В роман? Это новость. Как это?

— Очень просто. Я обязательно напишу роман об этом восстании. Я уже и заглавие придумал. Знаете какое? "Горный поток"… Как, ничего заглавие?.. Не сейчас, не сейчас, конечно. Какие сейчас романы. А как говорил наш соудруг бравый солдат Швейк: в семь часов после войны. — И встревоженно спросил: — А как вы, Бе Эн, думаете, доходят все-таки до редакции наши корреспонденции? Ну хоть что-нибудь туда прорывается?..

В самом деле, доходят ли, печатают ли их?

Парень с Пролетарки

Ведь какой тесной стала планета сейчас, в разгар этой гигантской войны, сколько людей сорвала она с насиженных мест. Сегодня в Банской-Бистрице встретил еще одного земляка, точнее говоря, нашего тверяка. Того, о котором мне говорил Николаев. В этот день я задержался в партизанском велительстве и так устал в шуме, гаме, в облаках табачного дыма, что решил перед сном пройтись по улицам.

Осень уже входит в свои права. Зеленые горы, обложившие старый этот город со всех сторон, изменили окраску. Зеленеют они только наверху, потом идут багровые тона, а у подножия уже переходят в золото. Каштаны, стоящие вдоль улиц, испещрили тротуар лапчатыми листами, малейший ветерок стряхивает с них плоды, и они шлепаются о бетонные плиты тротуара так, что кажется, будто кто-то сзади бросает в тебя камушки.

Иду, волочу по тротуару свои невероятного размера сапоги старчку Милана, задумался, и вдруг сзади на чистом русском языке:

— Товарищ подполковник.

Вздрогнул, оглянулся. Советских офицеров в городе по пальцам перечесть, я их всех знаю, а тут незнакомый голос. Партизанская столица, да еще такая беспечная, где ночные патрули предпочитают обниматься с девушками или сидеть в кафе, — место довольно беспокойное. Не останавливаясь, убыстряю шаг. Незнакомец не отстает, но и не догоняет. Идет сзади. Поравнялись с баром, откуда на тротуар льется яркий свет и просачиваются звуки скрипки. Остановился. Меня нагнал невысокий, прочно сложенный человек в форме старшего сержанта Красной Армии, хорошо сшитой из дорогого габардина. Форма как форма: погоны, две лычки за ранения. Но вооружен незнакомец крайне оригинально — немецкий шмайсер висит у него на груди, как саксофон. За пояс, туго перехватывающий гимнастерку, засунута пара гранат, рукоятка штурмового ножа торчит из-за голенища.

— Разрешите обратиться, товарищ подполковник? Старший сержант Константин Горелкин, а ныне командир партизанского отряда. — Он усмехнулся, обвел свою выставку оружия: — А ныне словацкий повстанец… Вы ведь тот Борис Полевой, который в "Пролетарской правде" писал?

Признаюсь, я все-таки поосторожничал, произвел маленькую проверочку.

— А в Калинине где вы жили?

— Во дворе Пролетарки. В семидесятой казарме, которую зовут Париж, в глагольчике!

Глагольчик — так тверские текстильщики зовут закоулки своих общежитии. Только они. Теперь можно было, не опасаясь, обнять земляка. Должно быть, человек этот, неизвестной мне судьбы, совсем уже оевропеился, и, когда я предложил ему присесть на скамейку в сквере, он несколько картинно удивился: зачем? Показал мне на дверь ресторана "Золотой баран", откуда доносилась музыка цыганских скрипок.

— О деньгах не беспокойтесь — порядок полный, — И он похлопал себя по карману гимнастерки.

Вошли. Метрдотель, которого, вероятно, привлекли не только наши погоны, но и пестрое вооружение Горелкина, — сама услужливость. Отвел нас к свободному столику рядом с оркестром. Цыгане сейчас же заиграли "Очи черные" вперемежку с «Катюшей». Посетители, среди которых были и словацкие офицеры, с интересом поглядывали в нашу сторону. На столе появились склянка боровички, два бокала пива под шапками пены и еще мясо по-словацки, оказавшееся попросту вареной говядиной, какой кормили нас по праздникам наши мамы в благословенном городе Твери. На словацком языке мои земляк объяснялся неплохо, изредка, правда, ввертывал в свои фразы слова из какого-то другого славянского языка. Но его понимали. Вот поведанная им одиссея.

На третий месяц войны он был ранен где-то уже за Смоленском. Попал в плен. В Белостоке, в этапном лагере, пленных рассортировали. Группу, в которую попал Горелкин, повезли на юго-запад через Польшу, Чехословакию, Югославию. Среди них был учитель, понимающий немецкую речь, и конвоир австриец проболтался, что везут их в Грецию на строительство военного порта в Салониках. Горелкин и два его друга решили бежать и, когда поезд тянулся в гору, выломали в вагоне доски из пола и выбросились в образовавшийся люк. Выбрасывались, прижимались к полотну, и поезд проходил над ними. Выяснилось, что бежали они… в Албании. Решили там не задерживаться и двигаться всеми способами домой. За границей Югославии наткнулись на партизанский отряд. Несколько месяцев повоевали в нем, прошли через много тяжелых боев, отличились: все вроде было хорошо. Но нет, тоска по родине тянула друзей в родную армию, которая, как они уже знали, наступала. Один из тройки погиб, а двое с разрешения партизанского командования оставили отряд и двинулись дальше. Прошли через Австрию, очутились в Словакии. Тут уже назревало восстание. Не стерпели — решили присоединиться. Теперь под командованием Горелкина отряд в триста человек. Разноплеменные люди, преимущественно бежавшие из лагерей.

— Даже один из какого-то там Лихтенштейна есть, до сих пор не знаю, где и страна-то такая… По-немецки шпарит — будь здоров…

— А почему вы, командир отряда, носите сержантские погоны?

— Что командование дало, то и ношу. Мои ребята на плечи не смотрят. А вот красноармейская форма — это да, это звучит. Сейчас и немцы перед Красной Армией хвосты поджимают. У них там тоже не сахар. Когда пробирались мы через Австрию, только и слышали: "Нихт гут, нихт гут"…

Странное дело. Он, этот партизанский командир, к графинчику с боровичкой не прикоснулся, а пил мелкими глотками минеральную воду. Мне показалось даже, что метрдотель подозрительно поглядывал на него: дескать, уж не шпион ли, работающий под русского. Но когда подошедшему к нам цыгану-скрипачу, игравшему нам прямо в уши «Коробочку», Горелкин дал весьма крупную купюру, подозрение, видимо, улетучилось, потому что в этой стране не принято разбрасываться деньгами.

— Не хотел я вас, товарищ подполковник, беспокоить, а только надо было мне вам сказать. Назревает, как мне кажется, здесь нехорошая петрушка. Солдаты хороши, свойские ребята, от души воюют, а вот на их офицеров, особенно на тех, что повыше, надежды большой нет. Вот увидите, немцы как следует нажмут, они хенде хох сделают. Говорил я об этом нашему земляку Николаеву, у него тоже это на подозрении. Надо, говорит, ко всему быть готовыми… Это уже вы доложите там кому побольше. Вы, поди-ка, и самого маршала Конева знаете?

— Знаю.

— Вот ему бы и доложили. Докладывал, мол, о том партизанский командир старший сержант Красной Армии Константин Горелкин… Вот поговорил с вами и вроде душу облегчил. Как-то там, в Калинине? Наша семидесятая казарма, наш Париж уцелел?

— Уцелел.

— Так вот и еще у меня просьба: доберетесь до своего фронта, бросьте в ящик эти письма. — Он передал мне два тоненьких конверта. Один был адресован Евдокии Михеевне Горелкиной, другой Майе Кораблевой.

— Матери и милке моей. Вместе с нею в школе Плеханова учились. Поди-ка, похоронили они меня давно. Так вот уж, пожалуйста, бросьте.

Я обещал. Мы было уже простились, когда он сказал:

— Погодите, я вас довезу куда вам надо. Тут у меня машинешка стоит. — И действительно, в переулке стояла "татра"-вездеход, этакое железное корытце на колесах. Он уверенно завел мотор. — Ну, куда вас?

В этот день я долго не мог заснуть. Все перелистывал страницы разговора с земляком, и почему-то казалось мне, что в мрачноватых прогнозах своих о судьбе восстания земляк был прав.

Конец или начало?

Партизанских частей теперь много. Сейчас, когда немцы, все время получая новые подкрепления, с двух направлений ведут наступление на район восстания, партизаны дерутся стойко. У большинства бригад свои названия. Есть бригада "За свободу славян", есть имени Яношека — легендарного героя далекого прошлого, свободолюбивого разбойника, боровшегося с немецкими баронами, жегшего их усадьбы и раздававшего награбленное добро крестьянам. Есть бригада имени Героя Советского Союза, погибшего под Соколово, где возрождающаяся чехословацкая армия приняла боевое крещение. Есть бригада имени Яна Жижки.

Но первая и самая большая бригада носит имя Сталина. Командует ею, как я уже упоминал, советский партизанский командир Алексей Егоров, собранный, волевой и опытный, несмотря на свою молодость, человек. В его частях, которые провели уже немало победоносных боев, до четырех тысяч человек. Отличная дисциплина и почти никаких ЧП.

Я подружился с Егоровым. Человек он глазастый, наблюдательный, не только толковый командир, но и хороший политик. Знает, что нашему брату газетчику нужно. Однажды он отвез меня на перекресток дороги, ведущей на курорт Слияч, и познакомил с врачом Хеленой Генриковой, которая в те дни, когда борьба здесь еще только начиналась, устроила в глухом подвале своего дома, стоящего посреди сада… партизанский госпиталь. Да, да. Оккупанты по пути на Слияч частенько останавливались у этого дома отдохнуть, выпить, закусить. Хозяйка радушно принимала их, и, пока они бражничали в столовой, в подвале под полом лежали ее раненые пациенты. Однажды в этом же подвале пережидал внезапный немецкий наезд и сам Алексей Егоров.

Ну, разумеется, мы с Крушинским захотели познакомиться с хозяйкой столь замечательного лазарета, и Егоров отвез нас туда. Встретила нас полная, совсем еще не старая, привлекательная женщина, в темных волосах которой серебрилась седина. Егорова встретила как старого друга, с нами познакомилась. Накрыла на стол и, пока на кухне что-то там жарилось и парилось, провела в свой тайник. Лаз в него шел… из передней. Довольно большую дверь — в нее можно войти не наклоняясь — загораживала вешалка, на которую немецкие гости и вешали свои шинели. От двери вниз вела лесенка в довольно просторное помещение, где и сейчас еще стояли топчаны и был электрический звонок. Когда доктор Хелена нажимала кнопку, все внизу замирало.

Сейчас, когда палаты богатого курорта уже официально превращены в партизанский лазарет, доктор Хелена продолжает там работать не покладая рук.

— А как, они сюда не придут опять? — спросила она. Нельзя, просто бессовестно было обманывать эту мужественную женщину. Егоров ответил:

— Не знаю.

Она вздохнула, поправила свою прическу.

— Я ведь спрашиваю, чтобы узнать, нужно ли мне заготавливать вату, бинты, медикаменты.

Егоров утвердительно кивнул головой. Помолчали…

Бои, упорные бои шли на юге, на западе. Партизаны, в особенности партизаны первой бригады имени Сталина, дрались, хотел было сказать, как львы, но точнее будет сказать, как сталинградцы, как те, кто форсировал когда-то Днепр, кто участвовал в Корсунь-Шевченковском сражении.

По ночам воздух над Банской-Бистрицей гудит. Наши самолеты несут на аэродром Три дуба боеприпасы, медикаменты, а на обратном курсе уносят раненых. Партизаны сражаются, но части словацкой армии действуют уж очень инертно. Иные подразделения тают. Лучшие солдаты и офицеры уходят в партизаны, а те, что не крепки духом, разбредаются по домам. Неужели прав мой земляк Константин Горелкин? А я ведь не сумел выполнить его поручения и передать его предупреждение маршалу Коневу или в Москву. Как передашь?

В общем-то невеселые дела. Мы с Крушинским не виделись несколько дней. Бриться некогда. Он оброс рыжеватой бородкой, а мои усы отросли и, так как я ими не занимаюсь, обвисли, я стал похож на киноактера Пата…