Мы всякую жалость оставим в бою…

К сожалению, о нем удается только подумать. Только я откидываюсь на спинку походного стула и закрываю глаза в предвкушении первого глотка крепкого чая, щедро сдобренного ромом, как оживает главный мучитель и палач всех офицеров — полевой телефон, который голосом адъютанта дивизии сообщает, что меня ждут в штабе. Срочно.

Срочно — так срочно. Я вызываю ЛБ-62, и отправляюсь в штаб дивизии под защитой выксунской брони и крупнокалиберного пулемета. Согласно последнему приказу соратника Малиновского, перемещение штаб-офицеров по освобожденной территории Великой Монголии без охраны строжайше запрещено. В ЛБ немного тесновато, но куда просторнее, чем в стареньком БА-20 или немецком «Хорьхе». Пожалуй, только редкий в войсках «Фиат-Ансальдо» по удобству для экипажа превосходит ЛБ, зато здорово отстает в проходимости, да и в вооружении. ЛБ полноприводной, чем мы и пользуемся, лихо свернув с дороги и заскакав по полям, срезая крюк в добрых десять верст.

К штабу мы подлетаем лихо, подняв тучи грязных брызг. А еще говорят, что наши, русские дороги плохи. Взгляните на китайские дороги, и вы легко поймете, что это еще хуже, нежели у нас дома. Говорят, что в Европе дорога — это мощеный путь из одного места к другому, а в России дорога — это место, где деревья растут не так густо. Что ж, дороги в Китае — это просто направление из одного места в другое. Причем с бесконечным количеством луж, ухаб, колдобин и вечных подъемов без всякого намека на спуски. А мосты, Боже мой, что за мосты! Любой китайский мост — это реквизит бродячего акробата. Может где-то есть и хорошие китайские дороги, только я что-то их пока не видел, кроме тех, которые ударными темпами строят вставшие на путь исправления военнопленные.

К моему большому счастью броневичок остановился так, что можно выйти, благополучно минуя лужи. Придерживая рукой полевую сумку, я скачу мартовским зайцем через заполненные бурой ледяной водой впадины.

Генерал-майор Анненков уже ждет. Судя по его лицу, ничего хорошего меня не ожидает. Так и есть: пришла расплата за мое бегство из-под опеки медперсонала. Вот только я уже не первый год в армии и точно знаю, что каждый поступок должен иметь оправдание. Лучше — в письменном виде, ибо чем больше бумаг, тем чище, гхм… ладно, думаю, что это все знают. И не только в армии.

Дождавшись паузы в страстном монологе отца-командира, поименовавшего меня «безответственным мальчишкой» и «закоренелым нарушителем дисциплины», я выкладываю на стол свой «туз из рукава» — медицинское заключение нашего дивизионного медика. Военврач первого ранга Владимир Семенович Раевский — личность уникальная. Свою войну на Дальнем востоке он начал еще в 1904 году, в Русско-японскую. Потом принимал участие в Великой войне и в кампании 1923 года. И вот теперь постаревший, но не утративший боевого духа ветеран снова в строю. Он не боится ни Бога, ни черта, ни начальства. Когда я пришел просить у него медицинское заключение, он сперва крепко выбранил меня по отечески, а потом, подумав, сказал, что, разумеется, полноценным бойцом меня не назовешь, но, с другой стороны, меня все равно в госпитале не удержишь, так что он со спокойным сердцем выдает мне справку о годности к строю. И готов отстаивать свое мнение на любом консилиуме.

Я с любопытством смотрю на Бориса Владимировича, читающего заключение своего собственного «лепилы», которого он знает еще с партизанского отряда. Похоже, такого он не ожидал. Соратник Анненков попал в дурацкое положение: или признавайся, что не доверяешь своему дивмедику, или признавайся, что пропесочил меня напрасно. Окончив читать, он долго буровит меня тяжелым взглядом. С видом оскорбленной невинности я держу его взгляд. Наконец комдив спрашивает:

— Ну, и во что тебе обошлось это так называемое «свидетельство»?

— Я не понимаю вопроса, Борис Владимирович.

(Пробный шар: если не оборвет обращение по имени-отчеству, значит — гроза миновала.)

— Вопроса он не понимает, — кажется, Анненков все же сменил гнев на милость, — как же! Я спрашиваю: что ты старику пообещал за эту цидулку?

— Ничего! (Чистая правда! Соратник Раевский отверг предложенный гонорар в виде трех бутылок шустовской рябиновой и бутылки рома Баккара, сказав, что к вопросу об обсуждении гонорара он вернется позже, когда его документ будет признан.)

Анненков подозрительно смотрит на меня, но, видимо, он уже успокоился.

— А Фока зачем медикам подсунул? Что за детские игры.

— Помилуйте, Борис Владимирович, какие игры? Соратник почувствовал себя плохо и прилег отдохнуть. Не знаю, чего вам наговорили «лепилы», но все было именно так. Слово офицера.

Он усмехается, и наконец, окончательно оттаяв приглашает меня садиться.

— Вот что, Всеволод Львович. Если честно, то я очень рад, что ты уже поправился. Сейчас каждый человек будет на счету. — Он широким жестом показывает на карту, висящую на стенде. — Смотри. Мы выведены во второй эшелон. На нашем участке «Платов» и 2-я танковая взломают оборону, а мы с тобой развиваем успех.

Через сорок минут мы — четверо командиров полков, начальник штаба и начальник разведки обсуждаем в штабе план наступления.

Согласно правилам военной науки потери обороняющихся относятся к потерям наступающих как 1:3.

Оберштурмфюрер Вилли Хенке. Западный фронт. Неделю спустя

Русские продержали поляков на границе ровно сутки. Время необходимое для развёртывания двух своих отборных танковых дружинных дивизий «Варяг» и «Русский витязь». Те самые, испанские. Ох и вмазали же они полякам, ох и вмазали… рассказывали, пшеки от них удирали сломя голову. Обе дивизии на новых тяжёлых танках воевали, двухбашенных «Змей Горыныч», мы их просто «ЗГ» звали, пушка грабинская, сто двадцать два мымы, скорость — под пятьдесят км, броня — до ста пятидесяти, и моторы — по восемьсот сил. Да ещё «Хейнкель-Миг», новейшие, плюс пикирующие «Пе-2». Там вообще бойня была. А позади зондеркоманды церковные шли, зачисткой и сортировкой занимались местного населения… Я потом ездил, смотрел что они вытворяли, но это уже потом было… Ну, короче, через три дня мы к Кракову подошли. Вернее, к тому месту, где он раньше был. Города не было. Ну не было и всё. Груда развалин, остатки пожарищ, кое-где по руинам уцелевшие ползают, жрать ищут, родственников там. И мертвечиной воняет из камней так, что надолго аппетит отбивает. У меня половина роты зелёной ходила, пока сапёры мост через Вислу строили. Да и мне, мягко говоря, не по себе было… Мы по городу ни одного выстрела не сделали, не по кому было. Не знаю, на что их Смыгл-Рыдзя надеялся, но здесь накрыли все его так называемые танковые части, оба бронеполка. Все его «Рено-17» времён первой мировой войны, а пехота вообще была деморализована налётом. Так у нас и пошло потом: едва разведка на сопротивление натыкается — авиация спешит. Да не два-три самолёта, а сотня, или полторы, и начинается концерт. Особенно интересно было, когда они «зажигалки» кидали. Нам потом приходилось по часу ждать, пока пламя утихнет. Один стандартный бак накрывал сто метров в длину и двадцать в ширину, это по инструкции, на деле — когда как, иногда больше, иногда меньше. Они обычно на малой высоте подкрадывались. Скорость бешеная, никто ничего сообразить не успевает, а тут раз — тушите свет, апостол Пётр, на сортировку, становись. И работает райская канцелярия круглые сутки… Словом, уже через два дня поляки к нам попёрли массово, в плен. Тысячами сдавались. Мы только за неделю, ну, наша рота, записали на свой счёт шестьдесят пять тысяч сдавшихся в плен. Стреляют по нам редко, знают — себе дороже, ну, ребята себе и развлекаются. Уже разговоры всякие идут, настроения такие, залихватские… Мы уже к Тарнуву подходить стали, где с союзниками пересечься должны, когда нам в спину ударили. Да не в этом смысле. Французы нам войну объявили, и англичане. Причём так интересно — с линии границы в нашу сторону ни единого выстрела, ну и наши, соответственно, тоже. «Странная» война. Её так и назвали. Ну и хорошо, мы пока здесь управимся.

О, чёрт! Опять бегут в плен сдаваться… Странно, не в форме, гражданские… Мать моя родная! Да это же евреи! «Не стрелять, идиоты! Не стрелять, приказываю!!!» Короче, остановились мы, ждём. Подбегают к нам, все с белыми флагами, орут по-своему, плачут. Ребята наши — пехотинцы окружили их, стали разбираться, куда этих унтерменшей девать, и что вообще с ними делать, я механику командую, подъедь поближе, мол. Посмотрим, что случилось. Тот тронул, евреи поначалу шарахнулись, но посмотрели что грязедавы не дёргаются, успокоились. Ровно до того момента, пока я из люка наружу не вылез… Что тут началось! Бабы их как завизжали, да в обморок хлопаться стали, мужики вообще, бледные как мел, на колени попадали да детей мне протягивать стали, мол не убивай хоть их. А мы смотрим, понять ничего не можем, потом только дошло, что они форму мою эсэсовскую с русской дружинной спутали, у тех тоже чёрная, и молнии в петлицах. Только у нас сдвоенная, а у них по одной… Да, думаю, это что же союзники вытворяют, что жиды к нам, немцам сдаваться бегут… Тут Роммель примчался со своими штабными, давай разбираться, что к чему. Ему такого наговорили, что он аж затрясся, побелел весь, и мне так рукой махнул, мол, давай, уезжай, не дёргай народ. Я и сам-то рад убраться. По ТПУ рявкнул, Ганс мой развернулся и быстрее к нашим газанул. Словом, угнали евреев в тыл, а те рады радёшеньки, как же — живы остались, мимо нас шли чуть ли не с песнями… Я, правда, потом узнал, что недолго они радовались — загрузили их в поезда, да через всю Германию прямо к французской границе и бегом, к лягушатникам. Пускай с ними разбираются, раз так любят их. А девятого сентября штурм Варшавы начался. Там пшеки специальную группу войск создали, так и назвали — «Варшава»…

Оберштурмфюрер Вилли Хенке. Западный фронт. Штурм Варшавы

В Варшаве мясорубка ещё та была. Долго мы ковырялись, почти неделю, такое там творилось… Как раз перед штурмом нам приказ зачитали, неприятный. Мягко говоря. Наши освободили Бромберг, по-польски — Быдгощь, а там… там поляки наших немцев, фольксдойче, всех убили. Триста человек. По варварски. Глаза выкалывали, языки и уши отрезали… потом в лес свалили кучей, даже не закопали… Варшава — город стратегически очень важный. Во-первых, столица, во-вторых, промышленный центр, там почти все их заводы военные сосредоточены, ну в-третьих, там все дороги встречаются, что из Балтики к Карпатам ведут, ну и восточные и западные воеводства. А самое главное — у них через Вислу всего четыре моста проложено для железных дорог. Так два из них в самом городе находятся. Захвати город — нашим войскам и союзникам облегчение будет, и большое. Сразу снабжение накроется, драпать некуда станет, да и не вывезешь много без дорог на себе. Ну и опять повторюсь, столица. А из истории войн известно — взял столицу: войне конец. Один раз только это правило нарушили, и не пшеки грязные, а союзники русские — Москву сдали, а потом Наполеона победили. Мы, кстати, тогда вместе лягушатников били, а вот поляки — на стороне французишек были… С третьего числа они готовиться к обороне начали. Их маршал Рыдз-Смигли велел оборону готовить по югу Варшавы, где мосты и броды через Вислу, от Модлина до Сандомира. Главным поставил пограничника с интересной фамилией, ну, он её оправдал полностью — Чума. Генерал Валериан Чума почти все свои войска по дурости извёл. У русских к нему столько претензий накопилось, что не передать, он же в Пограничной страже командовал, и по его указке поляки у русских на границе провокации организовывали: посты и заставы обстреливали, банды через границу науськивали, из пушек деревни приграничные обстреливали. Так что…

Мне Эрвин сводку показал перед началом, разведданные: им за пять дней удалось сформировать две роты танков 7-ТР, роту танкеток, две роты противотанковых орудий, 360-й пехотный полк, ряд мелких вспомогательных подразделений и несколько артиллерийских батарей; были задержаны эшелоны 40-го и 41-го пехотных полков, 9-й полк и 49-й дивизион тяжелой артиллерии, 5-й и 29-й полки легкой артиллерии. 8 сентября столичный гарнизон состоял уже из 7 линейных, 3 маршевых и 7 импровизированных батальонов пехоты. Создавались два полка народного ополчения. Артиллерия располагала 56 орудиями (в т. ч. 16 тяжелых гаубиц). Бронетехника насчитывала 27 танков и несколько танкеток. Главный оборонительный рубеж проходил вдоль внешних границ предместьев и кварталов на окраинах города: Сельце, Охота, Мокотув, Чисте, Воля, Коло, Повазки, Изабелин, Маримон. На улицах Варшавы возводились баррикады и противотанковые заграждения. Но пока поляки готовились к драке, начальнички их смывались потихоньку: чиновнички всякие, полицейские, а седьмого сам Рыдз-Смигля лыжи навострил, поговаривали в Брест собрался было, да там уже русские соратники чай пили. Пришлось ему в Румынию бежать, да не добежал, уже перед самой границей его колонну наши бомбардировщики накрыли… А пока маршал пятки смазывал, его министр пропаганды, Умястовский варшавянам мозги пудрил, агитировал за драп, ну, Чума недолго думал, Романа к стенке, а на его место своего поставил, как его, Липиньский, Лепильский… Помню, вроде Вацлав, его ещё мэр поддерживал. Ну, эта троица, включая мэра, народ накрутила, и те массово на копку бросились и баррикады строить. Мол, будем до последнего драться. Сразу стали всякие отряды организовывать — гражданскую оборону, вспомогательные ПВО, рабочие батальоны… Даже комиссар у них появился специальный при штабе, опять наш знакомый мэр подсуетился, Старжинский. Он у них вместо символа — народ защищает свой город. Словом, пока они там в демократии упражнялись и наши подошли, четвёртая танковая генерала Рейнхарта. У того двести шестьдесят «троек» с русской пушкой на 76 мм, четыре батальона мотопехоты, да два дивизиона пушек полковых. Поляки, значит, горлопанят, а наши спокойно рубежи для атаки занимают. Ребята все злые, за Бромберг рассчитаться хотят, да и опытные, уже почувствовали вкус боёв и побед. Но этот придурок всё испортил. Вместо того чтобы сразу начать, пока пшеки не очнулись от очередного горлопанства, стал к себе гостей приглашать, мол, посмотрите как Варшава сейчас захвачена будет. И простоял почти до пяти часов вечера. А когда гости собрались, будто в кино, поляки уже успели позиции свои занять, и ему вмазали, и сам опозорился, и солдат столько положил зря… А поскольку генерал уже оповестил всех, что взял Варшаву, то ничего ему не оставалось, как гнать свои части на убой… Наши ребята на «троечках» в Волю, ну, это один из пригородов Варшавы, рванули, а там пшеки всю улицу скипидаром с керосином полили, и когда они въехали туда — подожгли… И не дёрнешься ведь никуда — тесно, узко, не видно ничего. А сквозь дома пройти мощности двигателей не хватает. Так и спалили всех, а ещё прямо по горящим из пушек крупного калибра… нет, я понимаю, война. Но… Словом, ещё раз я в мудрости Фюрера убедился, когда он в приказе своём указал, что пленных должно быть минимальное количество… Сорок пять машин мы тогда потеряли, а пехоты вообще — не считано. Записали их как без вести пропавших… Кто знает, сколько их сгорело, сколько в плен попало. Насчёт плена вообще — лучше самому пулю в висок пустить, чем этим унтерменшам попасться — один чёрт убьют, но легко не отпустят. Это мы люди гуманные: либо пулю в затылок, либо шеренгой под пулемёт, а у этих — долго мучаться будешь… А к вечеру поляки из тяжёлых гаубиц садить начали, и Рейнхард из своего штаба троих офицеров потерял, жалко, его самого не шлёпнули, потому что он на следующий день опять ребят на убой погнал, так и гонял бы, пока не прискочили тут орлы из конторы Гейдриха и быстро его в укорот не взяли. У русских Апостолов Веры одолжили. Те этого козла и укоротили на одну голову. И правильно… Самое обидное, что авиация у нас подкачала — не смогли они нормально подавить оборону, пожалели гражданское население, а эти поляки… нашли мы потом в одном сарае своих, видно в плен попали, раненые, по отдельности всё: руки, ноги, туловища, кожа, головы… А тут буквально каждый час со все сторон вести приходят: там наших нашли, тут захоронение обнаружили… к концу боёв насчитали пятнадцать тысяч убитых гражданских немецкого происхождения. Наши уже вообще звереть начали, негласно решение приняли — пленных не жалеть. И стали мы силы накапливать, к решающему штурму готовиться…

А тем временем польский генерал Пискор Тадеуш, командующий свежеиспечённой армией «Люблин», вместе со своим конниками и пехотой себе ещё войска подчинил оставшиеся: Варшавскую бронемоторизованную бригаду, что между Демблином и Сольцами оборону держала, да ещё семь пехотных батальонов и сто сорок пушек… Вот на них-то нас и бросили, мою камфгруппу…

Фриц Штейнбаум. Флаинг — капитан. Китай

Командование моё остатками нашей части долго не продлилось. Как только я сообщил командованию войск в Китае о том, что больше нашей эскадры нет, сразу поступил приказ: самолёты передать японцам, а пилотам немедленно возвращаться в Бирму. Чем мы и занялись сразу же, после получения письменного подтверждения полученного по телефону распоряжения. Конечно, обидно было покидать поле боя побеждёнными, но здесь начальство рассудило здраво: лучше быть побеждённым, но живым. Чем победителем, но мёртвым. Японцы были очень вежливы, но в их взглядах я увидел признаки обречённости. Пусть Страна Восходящего Солнца была ещё сильна, но наиболее здравомыслящие офицеры понимали, что против объединённых сил Союза им не выстоять. Да мы тоже чувствовали, что против моего родного тевтонского гения, подкреплённого неисчерпаемыми русскими запасами сырья и невероятными людскими ресурсами Британии и её союзникам придётся очень тяжело. Настораживала позиция САСШ, которые могли бы вмешаться, чтобы повернуть маховик истории вспять, но янки отсиживались за океаном, явно надеясь на то, что бескрайние водные просторы защитят их от опасного врага. Тогда я впервые понял, что вскоре нам предстоит последний и решительный бой. Бой за право на существование вообще…

* * *

В Рангуне меня ждало письмо от жены. Маша писала, что ожидает ребёнка, и эта новость вывела меня из состояния отчаяния. В которое я погрузился после разгрома в Китае. Там же нас немедленно погрузили в самолет, и мы срочно вылетели назад, в Британию. Уже через четыре дня, донельзя вымотанные длительным перелётом мы ступили на землю Островов. Сразу же с аэродрома нас отвезли в военную разведку, где мы представили подробнейшие отчёты о своей неудавшейся командировке. Сдав толстые пачки ответов на предоставленные нам вопросники и подписав бумагу о неразглашении, мы получили недельный отпуск для отдыха. Поймав такси, я помчался домой, где меня ждала жена. Встреча была бурной. Маша разрыдалась от счастья, увидев меня целым и невредимым. Она почти не изменилась, только слегка округлилась, да в глубоких, как ночь, глазах появилось незнакомое доселе выражение грядущего материнства… Утром она позвонила на работу в III Интернационал и предупредила, что берёт отпуск в связи с моим приездом. Товарищи обрадовались, но настоятельно порекомендовали мне зайти в ближайшее время. Не могу сказать, что меня это сильно обрадовало. Если откровенно, то после того, как я стал офицером Королевских ВВС и достаточно уже повоевав, хотелось покоя и спокойной семейной жизни, тем более сейчас, когда я должен буду стать отцом. Но я знал, что покой и мирная передышка в Европе продлятся недолго, и именно сейчас нам необходимо объединится со всеми, кто поможет нам, нет, не раздавить, хотя бы сдержать поднимающую голову коричневую гидру. По выезде из Рангуна нам вручили жалование и боевые, поэтому денег у меня было много. По сравнению с недавним бедным прошлым. Мы решили вместе с женой сходить куда-нибудь поужинать, а пока просто погулять по Лондону. Благо день был просто великолепный: ярко светило осеннее солнце, в пронзительно синем небе изредка проплывали снежно белые облака. Посвистывали неугомонные пичуги. Купив в ближайшей булочной батон мы вышли на Пикадилли и кормили воробьёв. Шумные задиры устроили настоящую свалку, дерясь за добычу. На лице моей жены светилась счастливая улыбка, я обнимал её одной рукой за плечи… Потом мы просто сидели на лавке, обнявшись и наслаждаясь минутой покоя и любви. Нам было просто хорошо. Ушли куда-то коммунисты и фашисты, далёкая пока война. Мимо спешили мирные прохожие, негромко рычали моторами автомобили, звенели велосипедисты, предупреждая задумавшихся лондонцев.

— Если бы так было всегда…

Я встрепенулся и взглянул на жену.

— Извини, ты что-то сказала?

— Если бы так было всегда, — вновь с тоской произнесла Маша, — чтобы не было войны, не лилась кровь, не гибли дети.

Она с тревогой заглянула мне в глаза:

— Ты понимаешь, о чём я?

— Конечно, любимая. Я тоже устал, но долг превыше наших мечтаний. У меня счёт к этим гадам. Личный счёт.

— Ты прав. Вскоре они начнут.

Внезапно на улице всё изменилось, прохожие вдруг устремились к ближайшим заведениям. Мария вздрогнула и прижалась ко мне плотнее.

— Что-то случилось?

— Кажется…

Владелец одного из заведений выставил приёмник на улицу и включил полную громкость:

— …таким образом, Польша начала военные действия против России. На границе, судя по сообщениям русского радио никакого проникновения на территорию страны нет. Линия фронта проходит по государственной границе и удерживается пограничными частями без напряжения. По сообщениям польского радио части Речи Посполитой взяли Брест, Минск, Смоленск, а передовые отряды уже вошли в Москву. Захвачен в плен Верховный Правитель России Кутепов. Жители восторженно приветствуют доблестные польские войска, несущие им освобождение от фашистского ига…

Маша высвободилась из моих объятий, затем поднялась со скамейки и зябко подняла воротник:

— Пойдём домой, я замёрзла…

— Но на улице тепло…

Она топнула ногой:

— Как ты не понимаешь?! Это — начало конца!!!

Словно молния пронзила меня — а ведь она права! Гитлер и Муссолини не останутся в стороне, а после того, что я видел в Китае, они разорвут Польшу на части за пару недель, и съев добычу не остановятся, а пойдут дальше, войдя во вкус…

Майор Макс Шрамм. Восточный фронт. Большой рейд

После того, как мы испытали наши тяжёлые «Ме-264» в боевых условиях и убедились в их надёжности, в головах моих пилотов возникла бредовая мысль — совершить налёт на Токио и другие острова Империи. Конечно, это была чисто политическая акция, но получилось так, что именно это поддержало боевой дух наших наземных частей, ведущих тяжёлые оборонительные бои и заставило некоторые горячие головы на Западе призадуматься о смысле того, что происходит сейчас в мире. Технические данные машин вполне позволяли нам достигнуть не то что Островов, но и совершить полёт на Нью-Йорк и обратно без посадок и дозаправок. Только вот как вернуться, когда на нас навалятся озверевшие японцы, ведь их новейшие истребители свободно могли взобраться на высоту в десять тысяч метров, в то время, как у нас максимальная была восемь… истребителей сопровождения такой высотности и дальности мы в тот момент не имели. Поэтому я и не хотел рисковать ни машинами, ни, тем более, экипажами. Нам и так хватало работы по поддержке обороняющихся частей Восточного фронта. Тем более, что части из центральной России только начали выдвигаться из мест постоянной дислокации. Но всё же меня убедили, и я обратился с рапортом о разрешении первого «Большого Рейда», как мы впоследствии прозвали такие полёты: Монгольская губерния — Китай — Метрополия — Владивосток — Монголия. В ставке генерала Врангеля раздумывать долго не стали, и взвесив тщательно все «за» и «против» такое разрешение дали. Мы ещё и ещё отрабатывали маршрут, изучали карты местности, механики ещё и ещё раз проверяли наши гигантские «Мессершмиты», оружейники осматривали бомбы, предназначенные для подвески. Стрелки тренировались в управлении турелями, командиры контролировали все работы, производимые с их машинами. Все понимали гигантскую ответственность, ложащуюся на них. И наконец этот день настал…

Восьмое октября одна тысяча девятьсот тридцать девятого года. Два часа ночи. Экипажи занимают места в самолётах, сухо чавкают уплотнители, прижатые люками гермокабин. Первые экипажи занимают положенные места, вторые — устраиваются в комнате отдыха. Щёлкает тумблер, дающий питание — кабина озаряется неверным зелёным светом вспыхнувших приборов. Мои руки слегка дрожат, но я знаю, что с первым оборотом двигателей это пройдёт… Свист сжатого воздуха. Медленно, словно нехотя проворачивается гигантская двухметровая мельница винта первого левого мотора, затем первый выхлоп, раздаётся нарастающий гул, глядя на мотор, из патрубков которого начинает бить пламя, я пропускаю момент начала запуска двигателей правого крыла, и когда перевожу взгляд на них, а потом назад все четыре мотора уже вращают свои винты. Даю газ — пламя вырывается из патрубков, но тут же стихает, вместе с оборотами, опять выбивается… Наконец всё выравнивается, приборы показывают, что моторы прогрелись. Можно стартовать. По внутренней связи командую радисту запросить разрешение на взлёт, несколько секунд, и в наушниках чётко слышится: «Первый большой, вам — взлёт!» Одновременно с этим вспыхивают прожектора, освещая полосу. Отпускаю тормоза шасси и одновременно подаю сектор газа на себя, давая максимальные обороты. Стрелки приборов двигаются плавно, без хаотического мельтешения, значит, всё работает как часы. Качаю рулями — ничего. Всё работает великолепно, на штурвале не чувствуется никаких заеданий. Самолёт трогается и я сразу сбрасываю обороты, давая пятидесяти шести тонной махине неспешно ползти к началу полосы. Правый тормоз, полный газ — «Мессершмит» разворачивается. Далеко впереди вспыхивает зелёная точка фонаря, вот она моргнула. Полный газ, неспешное троганье. И вот уже под стойками шасси начинают стучать стыки бетонных плит, начинает слегка потряхивать, затем сильнее и сильнее, скорость нарастает на глазах, вот прохожу точку отрыва — тяну штурвал на себя, воздух. Нехотя перегруженная машина ползёт в небо, усеянное звёздами… Почему-то в степи звёзды всегда больше, чем у нас, в Европе. Из патрубков ровными светлячками выбивается голубое пламя, я веду машину на высоту и ложусь на курс, держа минимально возможную скорость, надо дождаться, пока взлетят все и соберутся в строй.

Высота шесть тысяч, уже час, как мы в воздухе. Взлетели все, неполадок не случилось, и мы строим чёткие девятки, все шестьдесят три, семь девяток. Ярко светит луна. Почему-то над облаками она светит ярче чем внизу, неверным светом обливая гигантские плоскости. Я бросаю взгляд на Полярную звезду, затем на стрелку компаса, всё точно…

Два часа, пора меняться. Сменный экипаж занимает свои места, мы идём в каюту. Стрелок-радист ставит кофе. Это для меня. Остальные пьют чай. Экипаж у меня русский. Вообще я, кажется, единственный немец на всём фронте. Наконец мой напиток готов, остальные уже лежат на койках, жадно пью, затем тоже ложусь, невидящим взором уставившись в стену… незаметно пролетает время, наши два часа. Второй пилот сдаёт вахту, я опять в кресле. Неполадок не замечено, всё в норме… Через час появляются первые, ещё неверные лучи солнца, и наконец из темноты проявляются силуэты самолётов. Величественная и грозная картина! Чудовищные в своей красоте летающие монстры идут в чётком строю. Замечаю впереди разрыв в облаках, и когда мы проходим его, бросаю взгляд вниз — там внизу ещё земля. Так и должно быть… Пересменка. Отдых… Средняя скорость — четыреста километров. Скоро подход к цели. Можно идти быстрее, но скорость нам понадобиться, когда будем уходить назад. Мелькают внизу очертания острова. Отклонение составило всего полградуса. Великолепно для такого маршрута! Даю команду приготовиться. Великолепно — над Токио плотный облачный фронт! Это даст нам возможность бомбить с более низкой высоты, чем я рассчитывал, что прибавит точности, но в то же время увеличит риск поражения от зенитного огня… Даю команду рассчитать сброс при увеличении скорости до пятисот километров в нижней точке качели. Штурман даёт команду. Всё, теперь командует он. Сигнал, я перевожу машину в пологое снижение. И вот она пробивает слой облаков. В наушниках команда: «Дорожка!» Я держу машину строго, без рысканья, слышен хлопок пиропатронов, открывающих люки. Толчок: пошли наши пять тонн подарков для Микадо вниз. Триста пятнадцать тонн фугасов и зажигалок для деревянно-бумажного Токио — это что-то… Штурман включает фотокамеру. Чтобы зафиксировать результаты. Остальные самолёты эскадры так же освобождаются от груза. Штурвал на себя, полный газ. «Мессершмит» послушно лезет вверх, освобождённый от груза бомб и части топлива, он не в пример охотнее чем в начале набирает высоту, я доворачиваю машину на обратный курс, всё время набирая высоту. Далеко позади и ниже появляются дымки — очнулась ПВО. Поздно, самураи! Поздно! Теперь нас не догнать! Мы уже на восьми тысячах, все шестьдесят три. Впереди — Владивосток!.. За двести километров от него нас встречают истребители, плавно покачивая крыльями в знак приветствия. Вперёд выходит «Хейнкель-МиГ» и занимает место лидера. Он проводит нас на аэродром, где мы совершим промежуточную посадку и дозаправимся, перед тем как вернуться на базу. А вот и он — уютно расположился в излучине Амура. Аккуратно прицеливаюсь и захожу на посадку. Толчок, перевожу винты на реверс, торможу. Наконец машина замирает. Это нечто…

Хорикоши Дзиро. Инженер авиазаводов Мицубиси

…С чувством надвигающегося общего краха я читал сообщение об атаке зажигательными бомбами беднейших кварталов Токио, которая была проведена утром восьмого октября. Ужасающий налет с использованием зажигательных бомб был только первым в серии новых атак. Мне сообщили, что центр города превратился в пепел, погибли и пропали без вести более 83 000 человек. Ранены и обгорели десятки тысяч людей.

Потом настала очередь Нагой. Десятого октября «Мессершмиты» сбросили на город десятки тысяч зажигательных бомб. Повсюду возникли огромные пожары, которые беспрепятственно поглощали хрупкие деревянные дома и другие здания. К счастью, население города избежало участи токийцев. Относительно малая площадь города позволила жителям Нагой быстро бежать от надвигающегося огня. Число погибших было относительно невелико.

Было очевидно, что теперь «Мессершмиты» будут наносить по нашим городам именно такие удары.

Оберштурфюрер Вилли Хенке. Бзура. Бойня

«В настоящее время превосходство германских вооруженных сил в Польше является таким огромным во всех областях, что польская армия будет разбита в скором времени. Я сомневаюсь, чтобы этот быстрый успех мог быть достигнут через год или два. Англия и Франция вооружили бы своих союзников настолько, что подавляющее техническое превосходство германских вооруженных сил не было бы столь очевидным. Я понимаю, дуче, что я вступаю в борьбу не на жизнь, а на смерть. Моя собственная судьба не имеет никакого значения, но я также знаю, что нельзя вечно избегать такой борьбы и нужно после холодного расчета выбрать момент для сопротивления с тем, чтобы обеспечить успех. Я твердо верю в этот успех, дуче».

Эти слова написал наш великий Фюрер Адольф Гитлер своему соратнику по борьбе Бенито Муссолини после окончания битвы на реке Бзуре. Сейчас во всех учебниках по истории, издаваемых на территории Союза это преподноситься как великая победа, после которой был сломлен хребет польской армии. Как победа, положившая начало конца расы польских недочеловеков. На самом деле это было не сражение, это была бойня. Польские части армии «Познань» восточнее Варшавы были окружены, в ночь 21 сентября остатки польских войск капитулировали. В тяжелейших боях на реке Бзура поляки потеряли около 170 танков и бронеавтомобилей. Нами было захвачено 120 000 пленных, 320 артиллерийских орудий, 40 танков, 130 самолетов. Ни один польский самолёт не смог взлететь в воздух, потому что там сотнями без перерыва кружили наши и русские самолёты. Тысячи орудий уничтожали всё на своём пути, открывая огонь при малейшем признаке сопротивления, полковые орудия шли в первых рядах наступающих танков и пехоты. От отчаяния враг бросался в кавалерийскую атаку, лава всадников размахивая шашками и палашами, горланя во всё горло свой боевой клич, неслась навстречу пулемётам и танкам, у которых оказалась далеко не фанерная броня. Жестянки 7-ТР мы прозвали «заготовкой для консервов» — сверхмощная пушка 8 и 8 пронизывала их насквозь, зачастую вырывая кормовой лист вместе с двигателем. Новейшие подкалиберные снаряды сорокапятимиллиметровых «БТ-7» ненамного уступали нашим калибрам по поражающей способности. Литые башни немногочисленных «Рено» прошивались ими с километра, в то время как короткоствольные пушки поляков могли вести прицельный огонь с вполовину меньшей дистанции. Воющие «Юнкерсы», переворотом через фонарь идущие на цель, пронзительный свист русских «Петляковых», гоняющихся уже и за одиночными солдатами. Вот отличительная черта этой бойни… Надо отдать им должное — они пытались сопротивляться. Но чем? Представьте, что вы сидите в окопе и ждёте врага. Вас убеждали, что сейчас на вас они тучами попрут на деревянных боевых устаревших машинах, что пехота пойдёт чётким строем, дожидаясь вашей пули, что противник не будет прятаться, а тупо ждать, пока вы его убьёте. Что у немцев нет снарядов для пушек, что ваши доблестные лётчики на самых могучих самолётах прикроют вас с неба. Что через неделю уже вы будете брать Берлин и да здравствует Польша от можа до можа…

Вместо этого вы ещё только берётесь за лопату, чтобы выкопать окоп, как вдруг на вас с ужасающим рёвом сверху падает что-то жуткое и швыряет бомбами, уносящими в небытие половину ваших товарищей. Следом налетают опять огромные самолёты, стреляющие пулями величиной с огурец. Вашей доблестной авиации не видно, зато вы замечаете пьяных панов в лётной форме. Похваляющимися подвигами, которые они будут совершать, вот только сейчас допьют бутылку и полетят. Пьют они до тех пор, пока не появиться возможность сбежать в тыл или дезертировать. Самолёты их, никчёмность которых перед теми, что царят в небесах, даже вы видите своим неопытным взглядом, весело догорают на изуродованных полевых аэродромах. Когда улетают самолёты врага и вроде бы наступает передышка, вступает в действие артиллерия противника. Ничего подобного вы не могли себе представить в самых страшных снах — высоченные султаны огня и дыма, сносящие высокие мачтовые сосны, верещание осколков, сбривающих на корню траву, стоны и крики тех, кто уцелел под бомбёжкой, а сейчас расстаётся с жизнью. Вы оглушены, контужены, ваши глаза запорошены пылью. Лёгкие разрываются от воздуха, пропитанного ядовитым запахом взрывчатки, от едва наметившейся линии окопов не осталось и следа. Местность вокруг напоминает лунный пейзаж, одни воронки и выжженное дотла поле, кое-где видны останки ваших товарищей. Вы с ужасом видите, что остались одни, что все ваши солдаты погибли. А затем начинается самое жуткое: грохот моторов, шлёпанье гусениц. Из-за остатков леса выползает плюющееся огнём чудовище, какой-то монстр. Вы берёте винтовку и пытаетесь стрелять, как вас учили. Целитесь в гусеницы, в башню, в смотровые щели… Всё бесполезно. Там не фанера, как вам лгали. Там настоящая крупповская или уральская броня. Кажется, что вы слышите издевательский смех врага, сидящего за неуязвимой защитой. Если повезёт, то вы увидите, как ваша пуля вспышкой рикошета уйдёт в небеса, если нет — это ещё страшнее. Вот танк прибавляет скорость, наползает на бруствер, на мгновение замирает и последнее, что вы слышите в своей жизни, это шум включаемого тормоза и скрежет шестерёнок — через мгновение вас размажет по земле вращающимися на месте гусеницами, либо до этого вас прошьёт навылет тяжёлая пуля из башенного пулемёта. Никто не будет стрелять по одиночному бойцу из пушки, снаряд стоит дороже одного солдата…

* * *

Я вывожу свои танки на позицию. Передо мной авангард польских частей. Осторожно высунувшись из люка и прикрывая окуляры ладонью от шального луча яркого солнца внимательно осматриваю окрестности. Пшеки неплохо приготовились: окопы полного профиля, замаскированные позиции противотанковых пушек. Слегка пожелтевшие пятна травы выдают места закладки мин. Интересно, там противотанковые или противопехотные? Сейчас узнаем, но пусть нам повезёт… Перед окопами многочисленные ряды колючей проволоки. Ну, это нам раз плюнуть. Намотаем на гусеницы и даже не заметим. Изнутри машины меня окликает радист.

— Штаб на связи, господин оберштурмфюрер!

Он у нас новенький, перед самым боем пришёл, поэтому пока держим его на дистанции. Не допускаем такого братства, как с остальными. Не хотелось мне в бой с новичком идти, да что поделаешь. У меня самый сильный экипаж из всех, так что… Я внимательно слушаю очередные «ценные указания». Что они знают о том, что передо мной? Так что практически всё пропускаю мимо ушей, оставляя нужное. В частности то, что сейчас должна подойти пехота. Flusslater или грязедавы, как мы добродушно называем их. Ребята, выкованные из стали. Они способны за день пройти пешком пятьдесят километров с полной выкладкой. Это, кстати, радует. Всё-таки атаковать окопы без их поддержки — мрачно. Эти поляки учатся быстро. И получить в корму или МТО бутылку горючей смеси меня не очень привлекает. А вот и они! Среди деревьев мелькают силуэты в знакомом фельдграу. Я выбираюсь через люк и подхожу к их командиру, рослому оберлейтенанту с «МП-38» на шее. Мы лениво козыряем друг другу, видя перед собой обстрелянных ветеранов. Кратко обсуждаем порядок атаки, распределяем солдат по машинам в качестве десанта. Тем временем подходят и сапёры. Стоп! Сапёры?! Они что, собираются разминировать поле, когда мы пойдём в атаку? Или выдадут нас своим появлением перед ней? Мы бурно выясняем отношения с их командиром, но тот неожиданно успокаивает нас, что сейчас будет опробована новая техника. Это чудо изобретательского гения представляет собой обыкновенные дорожные катки, набитые песком. Мы должны их прицепить спереди и эта круглая дура своим весом вызовет детонацию мин. Поскрипев зубами выделяю три машины, к которым мы и цепляем эти устройства. Так в возне с минными тралами, проходит время до атаки. Едва я занимаю место в своём «Т-28», как раздаётся хорошо знакомое шипение и чёрно-бурый столб дыма и земли взметается впереди, перед самыми окопами. Затем разрывы становятся практически беспрерывными. Кажется, что это неимоверных размеров пулемёт стреляет снарядами, так плотно ложатся разрывы! Вверх беспрерывно взметаются снопы огня, всё заволакивает дымом и пылью. Бросаю взгляд на часы — две минуты до окончания артподготовки. Пора! И я ору в микрофон:

— Тральщики — вперёд! Остальные — след в след!..

С треском рушится огромная берёза передо мной, ветки хлещут по броне, в стволе пушки — осколочный снаряд. Остальные две башни тоже наготове. Мы вываливаемся из-за деревьев именно в тот момент, когда взрывается последний снаряд. В душе появляется самодовольство: это же надо, как я всё точно рассчитал! Опасное чувство! Очень опасное, и я стараюсь его изгнать поскорее. Переваливаясь с боку набок на лунном ландшафте, появившемся после артподготовки мои махины явно вызывают шок у подавленных мощью нашей огневой поддержки поляков, и те никак не реагируют на наше появление. Гулко бухает главное орудие машины, идущей слева от меня, и к небу взлетают остатки чудом уцелевшей пушки. Пулемёты всех башен хлещут очередями, словно вода из пожарных шлангов. Всё перепахано, по крайней мере, на метр в глубину, но тем не менее, иногда слышатся звонкие удары пуль по броне. Вперёд! Только вперёд! Мы должны как можно быстрее прорвать линию обороны окружённых войск и раздавить их тылы. Вперёд! Откидываю люк и опять высовываюсь наружу. В чём беда всех танков, так это в ограниченном обзоре, поэтому, не взирая на опасность, я предпочитаю смотреть на поле боя не через призмы командирской оптики, а собственными глазами, иногда вооружёнными биноклем. Как говорил в КАМе Всеволод Львович, мой незабвенный учитель: впереди всё должно гореть, а позади — рыдать. В принципе, всё так и выходит. Только вот рыдать некому. Вряд ли кто или что останется живым после нас. Хорошо поработали все. «Вперёд! Не останавливаться!» Пехота из десанта с трудом держится на трясущейся броне и материт моего водителя. Э! Ребята! Вы ещё на «Т-26» в атаку не ходили, или на «двойке»! Наше чудовище половину воронок и ям просто не замечает из-за своих размеров. А те малыши кидает хуже мотоцикла на кроссе, там-то вы бы точно не удержались! Ого! А это кто там бежит? «Ульрих! Слева два дальше. Огонь!» Грохот русской пушки, стремительный росчерк донного трассера, невесть откуда взявшийся древний польский «Фиат-3000» с ужасающим грохотом просто разваливается на куски. Вспышка! Когда мы равняемся с ним, то видим просто-напросто кусок днища с какими-то трубками и шестерёнками и всё. Ну, башня метрах в тридцати валяется… Мы прём на всю катушку! Главное — вперёд! И больше паники у поляков, вызвать как можно больше паники! Поэтому в подвернувшийся обоз мы не стреляем. А врубаемся всей далеко не маленькой массой наших машин. Огонька подливает пехота, бьющая из всех стволов по обозникам, драпающим куда глаза глядят. Всюду валяются какие-то ящики, тряпки, туши лошадей и людей. Вперёд! Вперёд!! Вперёд!!!

Подполковник Всеволод Соколов. Окрестности Бэйпина

Атака танкового полка — это сродни атаке лавой конных витязей Александра Невского или князя Святослава. Только копья наперевес не держим, и ветер не бьет в лицо. Все остальное — исключительно похоже. Мы мчимся по заснеженному полю, вздымая тучи колючей ледяной пыли, прем вперед, не взирая на всякие мелкие холмики, впадинки, окопы, кусты и так далее. А перед нами в панике бегут враги, бросая оружие, высоко вскидывая вверх руки и, разумеется, истошно вереща, в слабой надежде, что неумолимые преследователи смилуются и в последний момент отведут удар или чуть повернут коня, чтобы не сбить, не затоптать такую хрупкую человеческую жизнь.

Криков и воплей мы не слышим, но готов поручится головой, что прадеды наши те, что гнали перед собой тогдашних своих врагов, тоже ни черта не слыхали. В такой момент нет ни жалости, ни сострадания — только азарт атаки, лихость боя. Вот и бегут китайцы и японцы, бегут в тщетной попытке продлить свою жизнь хоть еще на один вздох, бегут, пока не рухнут под блестящий металл гусениц, пока не сшибет их с ног короткая пулеметная очередь или не срубит осколок трехдюймовой гранаты.

Передовая и главная линии обороны прорваны. Три полосы надолбов из вкопанных в землю рельсов и бревен основательно прорежены артподготовкой и окончательно уничтожены первой волной наступающих танков. Они же расправились с проволочными заграждениями, и заутюжили гусеницами обрушенные снарядами и бомбами траншеи. Конечно, танки первого эшелона понесли потери, и потери весьма ощутимые. Говорят, что 2-я танковая лишилась 60 % машин, а стрелки и пехотинцы, шедшие вслед за танкистами едва только не ополовинены. Но на горе Сакаи Кодзи у фельдмаршала Джихара имеется второй эшелон, то есть мы. И сейчас второй эшелон идет в атаку.

Сходство с древними витязями усиливают наши союзники. Чуть позади танков настоящей лавой идут 2-я дивизия нукеров (гвардейская кавалерийская) и Народно-освободительная армия Внутренней Монголии. Хоть за броней нам и не слышен оглушительный дикий визг монгольских всадников, но можно быть уверенным: на противника он действует не хуже, чем сирены, установленные на пикирующих бомбардировщиках Ю-87, которые аккуратно сопровождают нас в качестве тяжелой артиллерии дальнего действия. Добавляет средневекового колорита и то, что за три дня до наступления нам наконец выдали зимнее обмундирование, и теперь мы в своих меховых комбинезонах и овчинных шлемофонах действительно сильно смахиваем на древних воинов. Кстати сказать, обмундирование выдали вовремя, а то мы уже начали замерзать в своем легком х/б, на которое хоть и натягивали ватники и китайские халаты, а все равно, для тепла приходилось гонять двигатели на холостом ходу, что, естественно, привело к повышенному расходу горючего. А за это начальство по головкам не гладило. Топлива у нас в обрез.

На всем ходу мы подходим к маленькой деревеньке. Ну нет, господа хорошие, мы воробьи стрелянные, нас на мякине не проведешь. Даю команду «бэтэшкам» оттянуться назад. Больно уж у них броня слабенькая. Тридцатки могут подойти чуть поближе, но тоже не стоит наглеть. Орудие заряжается маркером — снарядом, дающим при взрыве клуб ярко окрашенного дыма. Вызываю по рации штаб и прошу связаться с авиаторами. Пусть бдят. Через двадцать минут к деревеньке уже идет дежурная эскадрилья «лапотников», как несколько обидно, но довольно остроумно прозвали в войсках грозного пикировщика Юнкерса, за шасси в обтекателях, действительно весьма похожие на ноги в лаптях. Грохочет выстрел. Ах, молодец Айзенштайн! Положил точно туда, куда я и хотел: между двумя фанзами, рядом с подозрительным не то сараем, не то хлевом, в котором так удобно спрятать противотанковое орудие. Вверх поднимается ядовито-оранжевое облако маркера. И почти сразу же раздается леденящий душу вой: «щтукасы» один за другим начинают валиться вниз, переворачиваясь через крыло, и, сломя голову, мчатся к земле. Грохочет взрыв первой бомбы, а потом земля точно встает дыбом, накрывая незадачливых защитников деревни своим глинистым, жирным саваном.

В том, что защитнички имелись, у меня нет никаких сомнений. Вон как заметались. Это не гражданские: многовато их для гражданских в такой малюсенькой деревне. Рация оживает. Комбат-раз просит разрешения атаковать. Не спешите, Владимир Генрихович, пусть летучий народ пока поработает. А то как бы не наткнуться нам на какой-нибудь гнусный сюрприз.

Все. Отбомбились. Головной «лапотник», пройдя над моей машиной, помахал крыльями, остальные повторяют движение лидера. Высунувшись по пояс из башни, я машу им рукой. Спасибо, ребята. Теперь пора и нам делать свою работу.

БТ обходят деревню с флангов, а «тридцатки» идут в лоб. К моей машине подъезжает командир эскадрона нукеров. Козырнув, он интересуется, хватит ли одного его эскадрона для зачистки деревни. Я думаю что хватит, но если нет, то танки подождут поддержки. Выслушав мой ответ, он снова козыряет и тут же, вырвав из ножен саблю, пускает своего конька с места в галоп, оглашая окрестности диким нечеловеческим визгом. Следом за ним несутся его бойцы, крутя над головой клинками и потрясая пистолетами-пулеметами Лахти.

Я смотрю им вслед. Монголы — самые страшные бойцы, которых я видел в своей жизни. Как зуавы у французов или марокканцы в Испании, монгольские цирики — дикари, недавно вырванные волей Романа Федоровича фон Унгерна из раннего средневековья, снабженные современным оружием и отправленные им в бой на смерть и горе врагам. Цирик неприхотлив, религиозен, немножко фаталист, отчаянно храбр и исключительно предан. Цирик отличается каким-то звериным чутьем и первобытной изобретательностью, он воспринимает войну как какую-то охоту. Правда, при этом он — варвар, свирепый и безумно жестокий дикарь. Меня передергивает от воспоминания о чудовищных расправах над военнопленными в Калгане. Там монголы устроили настоящую резню, а уж о том, что они вытворяли с китаянками, я даже думать не хочу. Не дай Бог, приснится такое — заикой на всю жизнь станешь.

Подходим к остаткам деревни и проходим их насквозь. На развалинах домов лежат обгорелые трупы. Их множество. В триплекс мне видно, как несколько китайцев пытаются убежать от монгольских всадников. Бессмысленное занятие. Моя тридцатка проносится мимо одного из них как раз в тот момент, когда нукер догоняет бедолагу и хищным движением разваливает его клинком пополам. Похоже, это был последний из тех, кто надеялся отстоять свои позиции от нас. Степняк останавливает коня и поворачивает голову к нам, оскалив в улыбке кривые желтые зубы, и приветственно поднимает вверх клинок…

Следующий опорный пункт обороны дается нам сложнее. Проклятые япошки так здорово запрятали три своих пушчонки 37-мм, что нам удается обнаружить их только после того, как они спалили нам четвертый танк. Резкий бросок вперед, и первый антитанк уже хрустит под гусеницами у «тридцатки» Фока. Еще одну Айзенштайн разносит метким выстрелом в клочья. Перун свидетель: после этой операции иду к Борису Владимировичу и не уйду до тех пор, пока этот парень не станет прапорщиком!

Вот и около третьей пушки встают огневые столбы разрывов. Можно быть спокойным: осколками прислугу посечет наверняка, а если кто и уцелеет, то вожмется в землю так, что только не закопается, и будет лежать спокойненько, притворяясь трупом…

Да что ж это?! Выскочившая вперед «бэтэшка» словно натыкается на стену. Из нее валит густой черный дым, а затем она точно подпрыгивает на месте. Башню сворачивает набок — боеприпасы! Я вижу странно изломленную человеческую фигурку, копошащуюся около орудия. Вот ведь какая живучая сволочь! О, черт! Второй БТ-7 бестолково вращается со сбитой гусеницей. Я бью Айзенштайна в плечо, одновременно отдавая команду на подавление орудия.

Айзенштайн сажает один за другим три снаряда. Башенные орудия других машин тоже выплевывают смерть в ореоле дыма и пламени. Разрывы накрывают орудие, потом огневой смерч обозначает взрыв боекомплекта. Я до хруста стискиваю зубы: проклятые желтые фанатики! Этих сволочей надо убивать по три раза, нет — по пять раз каждого! Пресвятая Богородица, каких ребят, каких отличных ребят загубили, мерзавцы!

Танки второго батальона добивают пулеметы в замаскированном окопе, откуда все же успели хлестнуть погибелью по монгольским наездникам. Теперь монголы спешились и осторожно ползут вперед, ловко выполняя старинную русскую команду «по-пластунски». К окопам вплотную подходят танки первого и второго батальонов, прикрывая своей броней цириков. Но вот монголы прыгают в окопы, и — пошла потеха. Уцелевшие после работы танкистов немногочисленные японцы вплотную знакомятся с пистолетами-пулеметами Лахти, здоровенными прикладистыми дурами, способными выплюнуть весь свой не маленький магазин (71 маузеровский патрон — это не игрушки) за считанные секунды; и Златоустовскими саблями. Когда Роман Федорович заказал на Урале 100 000 клинков, многие в армии, да и некоторые дружинные, и в немалых чинах, качали головами и тихо шептали «Сбрендил». Ан нет, прав был Каган народной Монголии. Осталось еще в нынешней войне моторов, брони и орудий место для свистящего взмаха молнии-шашки.

* * *

Наступление продолжается четвертый день. Мы с боями продвинулись на 42 километра в глубь обороны противника. За эти четыре дня японо-китайцы потеряли не менее 80 000 человек. А то и поболе. Я уже насмотрелся на трупы, целые и кусками, на сожженные и разбитые автомобили, на разбитые самолеты и орудия, на пулеметы, чьи стволы перекручены и завязаны узлами. Бэйпинская группировка противника разгромлена. Почти. Осталось совершить последнее усилие. «Еще немного, еще чуть-чуть», — как поется в одной песенке, времен польской компании. Правда, там еще пелось про то, что «последний бой — он трудный самый!» Нам тоже досталось за эти четыре дня. От моего полка осталось два десятка машин. Этого не хватило бы даже на батальон! Слишком много санитарных машин видишь в последнее время. И слишком много свежих могил.

Вот и сейчас у дороги три десятка китаезов под присмотром пары казаков роют новые могилы. Чуть в стороне замерли три подбитых «сорок шестых». Их земной путь оборвала во-он та высотка, на которой когда-то была батарея японских 75-мм «улучшенный тип 38». Пушки стоят там до сих пор и почти целые, но прислугу вымело дочиста. Ребята сделали свое дело, только заплатили за это самую высокую цену.

Около танков суетятся люди, достающие останки. Я невольно скашиваю глаза, что бы увидеть погибших.

— Стоп! Да стой же, мать твою!

Танк встает как вкопанный. Маленькая колонна останавливается. Я ссыпаюсь с башни и, увязая в снегу, бегу туда, где из-под закопченной брони вытаскивают хорошего человека Гришу Куманина. Есаул почти не обгорел, и, сдернув шлемофон с головы, я смотрю в его красивое смуглое казачье лицо, еще не подернутое восковой бледностью. Кажется, что он просто заснул, вот только ног у него нет… Бэйпинская наступательная операция обходится нам большой кровью. Очень большой.

* * *

Но для нас наступление закончилось. Двадцать машин, восемьдесят два осунувшихся и почерневших от усталости, бессонницы и пороховой копоти, заросших четырехдневной щетиной бойца. В боекомплектах осталось по 7–8 снарядов, по 3–4 диска пулеметных патронов. Нас отводят в тыл. И, слава Богу, потому как в уличных боях, мы за полчаса потеряли 23 машины. Наши машины, даже «тридцатки» со своей 35-мм броней не годятся для боя в городе, а уж «бэтэшки»…

Сейчас 8-я мотострелковая, итальянцы из «Гарибальди» и нукеры Джихархана уже взяли сеттльмент* (* — часть Пекина, где располагались посольства и представительства иностранных компаний), 6-я монгольская, 3-я мотострелковая и остатки наших «Князя Пожарского» и «Атамана Платова», вместе с немцами прорвались в «запретный город», 10-я мотострелковая…

— Господин подполковник, штаб на связи.

Вскакиваю на башню, наклоняюсь, подключаю гарнитуру шлемофона.

— Туча, Туча, я — Ворон, я — Ворон.

— Ворон, Ворон, немедленно прибыть в расположение Первого. Немедленно прибыть в расположение Первого.

— Туча, Туча, Вас понял.

Интересно, что опять понадобилось «наместникам Бога на земле»? Разворачиваемся и назад полным ходом. Эх, хорошо бы у штаба накормили, а то четыре дня на одной сухомятке. Да черт с ним, с обедом, я бы и просто на горячий чай согласился. И даже без сахара. И можно без заварки. Только чтобы горячий. А то в этой броневой коробке я уже совсем заледенел. Меня начинает слегка колотить. Посиневший Айзенштайн протягивает мне флягу. Остаток «правительственных» ста грамм. Спасибо тебе, Михаэль, век не забуду. Единственный оставшийся во фляге глоток водки приятным теплом растекается по груди. Жаль только, что глоток единственный. Мне сейчас чтобы согреться таких глотков не меньше десятка нужно. Но, с другой стороны, хорошо, что глоток один. Не стоит появляться перед отцами-командирами, благоухая «столовым вином № 21».

А вот и штаб. Ого! Какие авто стоят возле скромного домика! Лхагвасурен здесь?! Понятно: высшее командование прикатило. Это может означать только одно: сейчас на нас прольется либо огонь и сера как на Содом и Гоморру, либо золотым дождем посыплются крестики и звездочки.