Мы всякую жалость оставим в бою…

Все правильно. Парня надо будет отдавать. Не к комбригу наводчиком, а в школу прапорщиков. Добрый офицер будет.

Оберстлейтенант Макс Шрамм. Первый день

По прибытии к новому месту службы я был направлен в Геную, где получил под командование полк транспортной авиации. Мало сказать, что я был удивлён, можно добавить, что я был глубоко оскорблён в душе: меня, боевого лётчика направили командовать какими-то транспортниками! Когда мои товарищи будут громить французов, я буду возить консервы! Это же унижение… Меня, обладающего таким колоссальным военным опытом, полученным в Испании и Китае, автору боевого наставления!.. Так примерно я рассуждал, пока летел к месту назначения. Действительность же оказалась совсем другой. Только в Генуе я узнал, что назначение моё временное, но предстоит нам выполнить особую задачу: обеспечить высадку воздушно-десантных корпусов в Тулоне для захвата французского флота. Мало того, мы должны были ещё обеспечить и сохранность его до подхода наших основных частей и отбить атаки англичан, которые попытаются сделать всё, чтобы не допустить этого. Итальянцы же должны будут вести свой флот на всех парах к берегам Франции, чтобы высадить на захваченный флот наши экипажи и сразу включиться в боевые действия. Словом, прибыл я туда — а там… Народу кишит — просто тьма. Наши, союзники. Аэропорт забит до упора, самолёты чуть ли не штабелями поставлены. Везде горы снаряжения сложены, десантники толпами носятся. К дню «Д» готовятся. Все силы парашютные сюда стянули — русских пятьдесят тысяч, да наших десять. Я самого Шмеллинга видел, бывшего олимпийского чемпиона, он добровольцем в десант вступил, ох и здоровый же… но и остальные ему не уступят — крепкие ребята. Да и русские им не уступят. Раз иду вдоль полосы, слышу — смеются. Заинтересовался, подхожу, а там неизвестный Геркулес из русских нашёл арматурину и привязал пулемёт к столбу, наши бегают, ругаются. А русские смеются. Пошутили, называется… Наконец готовность раз объявили. Итальянцы в ночь ушли. Им от Генуи до Тулона недалеко, как раз к утру успеют, если поторопятся. А в пять утра и нам готовность объявили, набились ко мне ребята наши, зелёные дьяволы, ракета в небо. Я по газам и вперёд… Шли двумя потоками. Два русских корпуса Тулон брать, остальные четыре, включая и наш — Гибралтар. Англичане там мощную оборону построили — с суши штурмовать, значит, народу тьму положить зря, вот и решили десант скинуть им, словно снег на голову. А чтобы особо не дёргались, сразу на Мальту Второй Воздушный Флот союзников кинули и подводных диверсантов, опять же итальянских. Макаронники вояки не очень, но диверсанты у них ребята отчаянные, дерутся до последнего, настоящие наследники Древнего Рима. Побольше бы таких… Всё, отвлёкся я чего-то, пора сигнал давать, уже бухта под крылом. Тулон? Точно, Тулон. Пошли родимые… Бортстрелок, листовки вниз! Ага, вот так… Ого, проснулись, забегали… Поздно… Русские идут!!! Французы — вешайся!..

* * *

…Чего? Уже заправили? Вилли, поднимайся. Пятая ходка. Нет, бросать больше не будем, аэродром наш. Сядем. Да. Летим… Слушай, красивая картинка. Ты смотри, как эти лягушатники бегают, словно им пропеллер приделали…

А? Что? Спасибо за угощение, геноссе, но мне ещё назад лететь. Вот вечером эскадру свою пригоню, тогда можно и в город сходить. Да, повеселимся на славу. Спасибо… Чёрт, как я устал… Слава Богу, последняя ходка, восьмая за сегодня. Глаз радуется, когда видишь наши и русские флаги над мачтами бывшего французского флота. В город сходить? Нет, завтра сходим, а сейчас — спать, спать, спать… Что?! Плохие новости?! Какого чёрта! Дьявол, я спал всего два часа… Заправили? Лечу. Вилли, ленивый дурак, какого же ты… поздно! Держись!!!

Неуклюжий «Юнкерс» прямо на взлёте закладывает вираж и с трудом уворачивается от садящегося ему навстречу «Пе-2». Представляю, как нас кроет союзник… ладно, потом разберёмся… если сядем. За себя не страшно — страшно за тех пятнадцать парней, которые в машине сидят, они-то чем виноваты… На Гибралтаре хреново. Надо срочно перебросить подкрепление. И опять, как качели, туда-сюда… Вторые сутки не спим. Ладно. В Китае хуже приходилось. Здесь хоть климат нормальный… Выспаться бы… ладно, отдохнём после победы… наши уже танковые клинья в оборону забивают, их хвалёную линию Мажино прошли как раскалённый нож масло. Вон, по радио передают. Наверное, и по телевизору покажут потом бои. Успею… А сейчас спать…

Оберштурмфюрер Вилли Хенске. День второй

С утра быстро привели себя в порядок, и только успели позавтракать и заправить машины, как нам приказ доставили — немедленно выдвинуться в сторону Дижона и обеспечить захват мостов через канал. Раз надо — значит надо. «Водитель! Полный газ…» Мчимся на всех парах, не останавливаясь. Через два часа даю команду сменить водителей и продолжать движение. По данным разведки частей противника в округе не наблюдается, поэтому надо дать ребятам отдохнуть. Мелкие деревушки и городки, которых во Франции понатыкано видимо-невидимо, проскакиваем, не задерживаясь. Сейчас наша сила не в броне и мощных пушках, а в скорости. Чем быстрее мы пройдём к цели, тем больше шансов выполнить поставленную нам задачу успешно. Да ещё паника нам на руку сыграет, поэтому вперёд и не задерживаться… Ого! Кажется здесь союзники повеселились… Все столбы увешаны. Один особенно выделяется спущенными штанами. Бросаю взгляд ему между ног — всё ясно, унтерменшен. Молодцы! «Ганс, можешь на ходу вон в то здание попасть? Попробуешь? А ты попади… Молодец! Объявляю благодарность! Вперёд, ребята!.. Стой! Пять минут перекур и смена водителей!.. Вперёд!» Снова километры убегают под траки, отполированные до блеска землёй пожирателей лягушек. Ого! Видно это была колонна беженцев… Кто не успел отскочить — раскатали. «Вперёд, ребята! Вперёд!» Меня толкает радист и протягивает гарнитуру, слышу сигнал о помощи. Километрах в пяти русские попали в засаду. Надо помочь ребятам, тем более по пути… Вижу вдалеке дымы. Неприятные дымы. От горящих танков. Рассредотачиваю машины чтобы зайти противнику с фланга, по карте местность танкодоступная. Мои «Т-28» ломятся прямо через живые изгороди, вот сейчас должны будут показаться французские части, что это там?! Ой, мама… Я очнулся на земле. Мой танк весело полыхал — тяжёлый снаряд калибром не менее двухсот миллиметров угодил прямо в борт… Экипаж полёг на месте, меня выбросило взрывом из раскрытого люка. Чудо спасло. Замечаю, как один за другим вспыхивают машины моего подразделения, не спасают ни манёвр, ни толстая броня. Бьют тяжёлые стодевяносточетырёхмиллиметровые пушки Шнейдера. Скорострельность у них не очень. Но зато их много… Башка трещит… Подташнивает немного, видно контузило… Чисто на автомате забираюсь на полыхающую машину и не обращая внимания на разрывы заглядываю в люк — внутри сплошное месиво. Живых явно нет. Выдёргиваю из держателей «Суоми» и сумку с магазинами, каску. Оглядевшись, двигаюсь на звуки выстрелов, пригибаясь под выстрелами и перепрыгивая из воронки в воронку. Постепенно приближаюсь к вражеским позициям и тут натыкаюсь на уцелевших ребят из моей части. Водители, стрелки. Заряжающие. Всего нас восемь человек. Оружие не у всех. И я посылаю к подбитым танкам забрать вооружение. Они возвращаются через пятнадцать минут и приводят с собой ещё десятерых. Из шестидесяти трёх танков батальона уничтожено двадцать. Остальные успели отвернуть и отступить, мы, уцелевшие, остались. У всех автоматы. Есть несколько гранат. Принесли один пулемёт, к нему две ленты. Связи нет. Пока нас скрывает чёрный дым от горящих танков, но вскоре он рассеется, и мы будем как на ладони. Шансов уцелеть мало. Охранение батареи перебьёт нас как цыплят. А судя по калибру и количеству, прикрывает их не менее батальона полного состава. А нас всего восемнадцать человек… Что делать? Кто-то предлагает отступить. И тут-же чей-то кулак затыкает ему рот. Эсэсовцы не отступают! Они могут умереть, но не сдадутся. Решаем под прикрытием дыма подобраться поближе к позициям и попробовать пошуметь. Судя по звукам боя, союзники сейчас получают свою очередную порцию металла, и на батарее все заняты её раздачей. Осторожно подбираемся к деревьям, за которыми спрятались пушки… Все стволы развёрнуты и лупят прямой наводкой по громадинам русских «ЗГ». Им тоже не сладко. Несколько машин чадит, но броня у них толще, и маневрируют они намного резвее, поэтому таких потерь нет. Странно, что нет авиации, возможно, нет позывных? Или люфтваффе заняты в другом месте… После краткой рекогносцировки замечаем склад боеприпасов. Как и положено, он немного поодаль. Возле него суета. Носятся вспотевшие артиллеристы, таскают увесистую смерть к остервенело бьющим пушкам. С той стороны время от времени шелестят ответные выстрелы, но вреда от них немного — склад на обратной стороне холма, как и положено по наставлению… Аккуратно ножами снимаем часовых и подбираемся вплотную. Подзываю к себе Ганса-Ульриха, нашего чемпиона по метанию гранат. Он умудрялся зашвырнуть стандартную гранату на семьдесят метров. Тот согласно кивает, выдёргивает кольцо и колотушка летит точно в капонир, через мгновение тяжёлый взрыв вбивает нас в землю. Хорошо, что мы были к этому готовы и лежали ничком на земле. Тем не менее на нас сыплется земля и обломки, командой поднимаю ребят. И пока лягушатники не пришли в себя, мы с дикими криками несёмся через позиции, поливая всё вокруг себя свинцом из всех стволов. Вспыхивает паника. Ошеломлённые французы принимают нас за обошедшую их с тыла пехоту и бросаются прямо вниз, навстречу русским танкам. Там их ласково принимают на гусеницы и пулемёты, смотреть на это не хочется. Мы собираемся в кучу и устало присаживаемся на какие-то деревья, сваленные в кучу. Слышен лязг гусениц, и вскоре возле нас останавливается «Змей Горыныч». Из него выскакивает… Сева… Наши челюсти синхронно отвисают, затем мы обнимаемся. Тут нас обступают другие русские танкисты, хлопают по плечам, трясут руки в знак благодарности. Все рады встрече. По любезно предложенной рации связываюсь со своими, оказывается моему второму ротному понравилось командовать батальоном, и он уже успел доложить о моей гибели в штаб полка. Что ж, теперь с ним будет разбираться трибунал… Не завидую я ему. Мало того, что соврал, так ещё и отступил без приказа и вдобавок увёл уцелевшие машины в тыл. Виселица ему гарантирована. Сева приглашает в свой танк, остальных ребят тоже быстро пристраивают по машинам, и мы двигаемся вперёд, в ближайшей деревушке останавливаемся поджидать свои танки. «Витязи» оставляют нам рацию, а сами уходят на юг, где громыхают разрывы. Опять связываюсь со своим полком, узнаю новости. Унтерштурмфюрер Клаус Дитрих уже украшает собой столб, трибунал долго не тянет. Дезертирство и оставление поля боя. Наши машины скоро будут. Здесь же нас и дозаправят. Так что пока можно позаботиться о себе. Отмыться после боя, поесть, прошвырнуться по деревне. Чем мы и занимаемся оставшееся время…

Минут через тридцать слышен гул моторов, на горизонте появляются клубы пыли. Мы уже знаем, что это наши, поэтому не прячемся. Спокойно попиваем вино прошлогоднего урожая. Оно терпкое. И мне, как привыкшему к шнапсу, не очень нравиться. Поросёнок, которого мы реквизировали в местном кабачке же наоборот, довольно неплох. Едва я заканчиваю обгладывать нежную ножку, как появляются танки моего батальона. Встречаю их с насупленным лбом и злобным взглядом. Все чувствуют свою вину и поэтому молчат. Ещё бы! Бросили товарищей на поле боя. Мало того, что бросили, так ещё и отступили! Позор! Ровно десять минут читаю мораль, разукрашивая свою речь теми русскими оборотами, которым научился ещё в «Каме» и по мере своих сил переводя их на родной язык. Спасибо нашему фельдфебелю — уж эту то науку я буду помнить наверное всю жизнь! Выражение «тараканы беременные, так вас и разэтак» ещё одно из самых мягких в моих высказываниях по поводу трусов. Наконец бросаю взгляд на часы — отведённое мне мной время на воспитание вышло. Приказываю командирам танков покинуть машины и следовать за танками бегом, затем отдаю команду выступать и запрыгиваю на башню первого «Т-28». Колонна послушно трогается, нерадивые командиры бегут за своими машинами, глотая пыль и выхлопные газы. Так проходим десять километров, наверное, хватит. Строю провинившихся — вид у них плачевный: все в грязных потёках сажи, промокшие насквозь комбинезоны. Ничего, зато не будут отступать, не позаботившись о своих товарищах! Даю им десять минут на приведение себя в порядок и приказываю лечь спать, потому что отдыхать нам не придётся — завтра мы должны быть в Седане…

* * *

Утром продираю глаза и вовремя — вот они исторические места знаменитых сражений! Именно здесь наши войска поставили французов на колени! Здесь они впервые почувствовали истинную мощь германского стального кулака! Гордость переполняет меня, и не зная как её выразить достойно, мы останавливаемся в ближайшей деревушке, ребята носятся по дворам как угорелые, набивая мешки продуктами. При малейшем признаке недовольства просто стреляют. Через пятнадцать минут мы покидаем деревню, оставляя позади пылающие костры домов и вой женщин. Мужчин в деревне старше пятнадцати лет осталось не очень много. Если не хотели драться и умереть как воины — пусть сдохнут как крысы… В наушниках ругань командира полка. С этими остановками мы выбиваемся из графика. Приказываю увеличить скорость, и через три часа нагоняем упущенное время. Затем идём даже с опережением. Немного давят мысли по поводу потери своего танка. Когда дадут следующий? С ностальгией вспоминаю уютные тёплые внутренности своей машины. Вряд ли теперь мне будет так хорошо… Наконец вечереет. Докладываю о местонахождении и получаю приказ стать на отдых. В ближайшей деревушке становимся на ночлег, вернее, в том месте где она когда-то была. Здесь русские сцепились с англичанами. По всему полю замерли изуродованные останки английских «МКашек» обоих модификаций, тройки и четвёртые «Б». Кое-где валяются трупы в разной степени сохранности. Их ещё не убрали. Иногда целые, иногда не очень, зачастую встречаются и разобранные на запчасти при помощи снарядов… Отряжаю командира первой роты провести желающих на экскурсию по полю, напоминаю об осторожности. У меня практически нет ветеранов, почти все новички, поэтому неплохо устроить им закалку для нервов и немного привести в себя, а то появляются всякие настроения этакие… Их бы в Польшу — там бы точно насмотрелись… Сам, пока не совсем стемнело, иду к одинокому «ЗГ», застывшему неподалёку, потихоньку давясь слюной от зависти к союзникам, у которых такие танки. Видно машина была подбита и оставлена экипажем… Подхожу поближе. Странно. Особых повреждений не вижу. Вроде всё целое… Ещё раз обхожу машину и вижу вмятину от снаряда напротив МТО. Открываю люк, влезаю внутрь — красотища-то какая… Вот это да… Мне становится совсем плохо от эмоций… Нахожу тумблер включения освещения, щёлкаю им. Лампочки в плафонах еле накаляются. Аккумулятор разряжен до упора. Недолго думая, иду в расположение и беру ремонтников. Широким шагом мы спешим к «Змею». Откидываем панели моторного отсека — ничего себе, вот это моторчик… Не иначе с «Юнкерса» сняли? Механики быстро меняют аккумулятор, и вскоре стартёр крутит коленчатый вал. Бесполезно. Кому-то в голову приходит светлая идея — проверяем свечи. Работают. Но они сухие. По опыту знаю, что двигатель не работает в двух случаях: либо нечему зажечься, либо нечего зажечь. Здесь явно вторая причина. Карбюратор на месте, но внутри непонятно что: какая-то смола, мелкая стружка, обломки. Бензонасос работает нормально. Один из ремонтников берёт карб и убегает. Тем временем остальные быстро проверяют масло, компрессию, охлаждающую жидкость. Неисправностей больше не находят, чистят «ЗГ» внутри, выкидывая мусор, оставшийся от прежнего экипажа. Между тем возвращается уходивший ремонтник. Он приносит новый карбюратор и выточенную переходную пластину. Жиклёры ефрейтор тоже успел подогнать под предыдущий размер. Прикручиваем его на место, и с замиранием в сердце я жму кнопку стартёра. Недовольно фыркнув пару раз и выбросив чёрные клубы дыма из выхлопных труб, танк оживает. Дружные вопли восторга — оказывается, пока я собирался с духом здесь собрался почти весь батальон. Командую дать мне проход, выжимаю сцепление и включаю передачу — на удивление легко огромная махина срывается с места и почти мгновенно набирает скорость. Плавность хода изумительная… Всё! Эта машинка неплохо нам послужит! Разворачиваюсь и гордо еду в расположение. Меня приветствуют. Наконец укладываемся спать… Утром формирую новый экипаж из тех, кто вместе со мной громил батарею. Раненых уже отправили в тыл, поэтому беру ещё шестерых. Остальные побудут в ремвзводе. Трогаемся. По пути слушаю восторженные вопли механика-водителя, тот просто наслаждается ездой. Пока он радуется, мы срочно осваиваемся с новой машиной. Две пушки, четыре пулемёта, мощная рация, ТПУ. Великолепная оптика. Радует, что калибр снарядов совпадает с нашим прежним, но ствол длиннее. И следовательно, мощность пушки выше. В это время опять включается рация, вновь командир полка. Срочно требуется помочь нашей пехоте, окружившей смешанное англо-французское соединение. Ориентируюсь по карте и сворачиваю на просёлок. Следом за мной идут остальные танки батальона. Держитесь, братья! СС идёт на помощь!

Оберстлейтенант Макс Шрамм. Пятый день войны

Уже пять дней идёт война, а я всё торчу в Италии. Правда, сменил «пятьдесят второй» на «Пе-2», но мне уже намекнули, что это ненадолго. Скоро у нас не будет устаревших винтовых машин. К тысяча девятьсот сорок второму году планируется переход на реактивную технику всех частей авиации. Сейчас мы занимаемся Мальтой — отлавливаем пытающихся убежать англичан. Гоняемся даже за одиночными солдатами. Гибралтар и французский флот в Тулоне мы захватили успешно, никто даже дёрнуться не успел. Из французов вояки никудышные, больше гонора, а англичане… Что же, умирать они умеют… И только. Десантники рассказывали, что «лягушатники» им напоминают поляков — гонору много, а толку — чуть. Мне сам полковник Затевахин, Иван Фёдорович, рассказывал, как сразу четверых положил одной очередью, стоят как бараны и не дёргаются. Только глаза выпучили, откуда он взялся тут. Словом, это не противник. И чего мы их в Испании послушали: надо было наплевать на всё и не уходить. Вот, опять летим. Говорят, что где-то там англичане засели, надо выкурить… Рутина. Уже приедается. В Китае, вот там действительно воевать пришлось, самураи — ребята серьёзные, а эти — иногда даже жалко их, как слепые котята тыкаются. Наши орлы их и за противника не считают. Надо будет их попрактиковать где-нибудь. Вернёмся с вылета — запрошу у командования, что тут лишнее на карте, пускай точность бомбометания отработают. А то так войны и не понюхают. Помню незабвенного папашу моего друга Вилли, как он говорил: излишняя самоуверенность — первый шаг к могиле лётчика…

Получил письмо от супруги. Она вполне счастлива. С моими родственниками нашла общий язык. Сама-то она сирота, родителей потеряла во время большевистского путча, а родственники своих детей никогда не имели, так что… Пишет, что дядюшка развернулся на полную — прошлогодний госзаказ сдал с перевыполнением плана на тридцать процентов, а в этом собирается превысить вдвое. Земля такая, что посади палку — утром яблоня плодоносить будет. О, рассказывает о соседе — учителе. Помню я его… Такой маленький, лысенький… Как же его… А вспомнил: Никита Сергеевич! Хрущёв. Скромный сельский учитель. Правда, помешан на этом американском растении — кукурузе. О ней часами может говорить, и глазки сразу так сверкать начинают… Нехорошо… Света пишет, что в этом году Хрущёв у дяди ещё два гектара взял в аренду, обещал этой самой кукурузой расплатиться… Ну, его дела. О! Вот это дело — дядя взял в аренду ещё пятьдесят поляков в лагере. Правильно, пускай работают. Надо будет им подарки послать, вот завтра будем во Францию перебазироваться. Возьму машину и съездим с ребятами куда-нибудь, посмотрим, чем разжиться толковым можно… Трактор бы им отправить, да как? Ладно, если что — куплю. Боевые неплохие идут, хватит…

Так. Что-то я разнежился, вон опять посыльный бежит, снова меня в штаб кличут. Ну, посмотрим, что на этот раз… Твою ж мать! Не успел полк принять, как меня опять отзывают — срочно явиться в Штрассфельд и принять под своё командование пятый полк стратегических бомбардировщиков… А что у нас стратегическое? Правильно, либо русский «Пе-8», либо наш «Ме-264», а скорее всего мамонты Сикорского. Та ещё бяка летающая… Ладно. Новый командир части прибыл? Кому дела сдавать-то? Начальнику штаба? Ну-ну…

Утром беру «Шторьх» и вылетаю. Полёт спокойный, мотор мерно тарахтит, красота… Под крылом уже Франция. Зелёные поля, изгороди, аккуратные домики. Кое-где попадаются следы войны. Моя машинка идёт невысоко, поэтому хорошо различаю следы пожарищ, разбитую технику, изрытые воронками поля. Издержки войны, что поделаешь. Так, уже обедать пора, надо бы приземлиться… Присматриваю ровный участок дороги, вымощенной булыжником и делаю первый заход. Да нет, вроде ям не видно. Разворачиваюсь и аккуратно сажусь на облюбованный участок. Чем хорош мой малыш, так тем, что на любую полянку сядет! Выключаю зажигание, и мотор пару раз чихнув останавливается. Выпрыгиваю из кабины, делаю несколько гимнастических упражнений, чтобы размять мышцы, затёкшие после перелёта. Затем проверяю оружие, закрываю кабину и направляюсь к стоящему прямо у обочины строению. К грязным окнам прилипли белые лица, со страхом смотрящие на меня. Не обращая на них внимания ногой распахиваю дверь и вхожу — предчувствия меня не обманули: трактир, или кабачок. Внутри довольно противно, но на мой неприхотливый вкус — пойдёт. Подхожу к застывшему за стойкой хозяину и на чистом немецком языке делаю заказ. Не понимает. Перехожу на русский. Странно, при звуках этого языка тот падает на колени и прикрывает руками голову. Остальные посетители поступают точно также. Мда-а… Молодцы, союзники! Знают, как с «лягушатниками» обращаться надо! Плюнув на всё, беру тарелку, обхожу стойку и минуя трактирщика захожу в кладовую. Снимаю со стены колбасу, окорок. Затем прохожу на кухню, там беру себе картошку, пирог, наливаю суп. Вроде съедобно на вид. Возвращаюсь в зал и сев за стол приступаю к трапезе. Странно. Кажется, здесь только что были люди? Наверное, показалось… А что, вполне съедобно! Расстёгиваю пуговицы кителя, не хватает кофе. Пальцем маню несчастного хозяина, тот осторожно подходит, его бьёт мелкая дрожь. Достаю сигарету, щёлкаю зажигалкой, кое-как объясняю, что хочу кофе. Слава Богу, это звучит одинаково на всех языках, в том числе и неполноценных. Француз обрадовано кивает, что понял и уносится на кухню. Через пару минут наслаждаюсь любимым напитком и хорошей сигаретой. Красота. Наконец выхожу на улицу, оставив пару марок на столе, и направляюсь к своему самолёту. Там меня ожидает сюрприз: возле «Шторьха» вижу здоровенную фигуру в хорошо знакомой лохматке Охранных Отрядов Русской Православной Церкви… Всё становиться ясно, например, почему «лягушатники» такие запуганные, почему трясутся при русской речи… Подхожу ближе и здороваюсь:

— Слава Героям!

Машинально тот отвечает:

— России — слава!

Завязывается оживлённый разговор, монах расплывается в улыбке, узнав, что я знаю русский язык. Быстро выяснив все интересующие его вопросы, он приглашает меня в гости, соблазняя тем, что пока мы будем общаться, мой самолёт дозаправят. Звучит соблазнительно, и мы идём к деревне… По дороге выясняется, что мы оба воевали в Китае, и инок вообще тает от восторга. Его часть, оказывается, недалеко от нас стояла, и про меня и моих орлов он, конечно же, слышал. Оживлённо предаваясь воспоминаниям, входим на деревенскую улицу и подходим к бывшему дому старосты, где разместилась временная комендатура. То что там союзники видно сразу — возле дверей две виселицы, богато украшенные лицами семитской наружности. Часовой отдаёт нам честь, мы входим внутрь и я представляюсь дьякону, командующему монахами. Тот вскакивает и отдаёт честь, узнав мой чин. Лечу я в комбинезоне, и по фуражке видно, что я офицер, а вот звание не рассмотреть. Если только по петлицам, но союзник здесь явно «плавает»… Отдаются распоряжения, и я вижу, как уезжает машина с канистрами. Тем временем на столе появляются закуски, вино, печёности и копчёности. Отказываюсь от вина, мотивируятем, что мне ещё лететь и лететь… Монахи не обижаются, понимают. На машинах-то пьяные насмерть бьются, а тут самолёт, который по небу летает, словно ангел. Сидим, ребята потихоньку наливают, на вскоре скованность от погон проходит и мы находим общую тему для разговора — оказывается, что они все ветераны Китая и Монголии. Внезапно вбегает часовой и докладывает о том, что поймали в окрестностях ещё двух евреев. Все выходят наружу — вид у обоих жалкий: грязные, оборванные, худые. Колени трясутся, а от одного явно попахивает… Медвежья болезнь. Дьякон сокрушается, что виселицы заняты, придётся ребят для охраны отрывать, только завтра казнить смогут. Тут замечаю пустые бочки.

— Слушай, чего ты мучаешься? Приговор: без пролития крови?

— Конечно. Да дополнение вышло, жида с виселицы снимать можно не раньше, чем через сутки. А мы этих утром повесили…

— Пусть наносят воды в бочки и башкой вниз. Крови не будет, гарантирую.

— Ну вы полковник, и голова…

Быстренько обоих запрягли. Они водички бегом натаскали, взяли их за грязные ноги и вниз башкой — только пузыри забулькали. Потрепыхались немножко, правда. Но успокоились быстро.

— Вот, дарю идею, дьякон.

А тот сияет прямо. Счастливый. Говорит, мол, обязательно рацпредложение по инстанции внесу. Ну, посидели мы ещё немного, а потом полетел я дальше, к месту службы.

Генерал Шарль де Голль, командир 4-й бронетанковой дивизии

10 мая начальник штаба главнокомандующего генерал Думенк передал ему приказ принять командование 4-й бронетанковой дивизией. Дивизия еще не была сформирована, и де Голль отправился в Везин, куда и должны были поступать части будущей 4-й бронетанковой.

Однако уже на другой день его вызвал к себе командующий Северо-Западным фронтом генерал Жорож. Недоумевая, де Голль явился на вызов. Жорж был спокоен и приветлив, но все же было хорошо заметно, что комфронта подавлен. Присутствовавший тут же Думенк объявил де Голлю боевой приказ:

— Видите ли, мой дорогой де Голль. В результате прорыва противника через Арденны, мы создаем новый фронт обороны по рекам Эн и Элет с тем, чтобы преградить наступающим немцам дорогу на Париж. На этом фронте будет развернута 6-я армия генерала Тушона. Вашей задачей, генерал, будет самостоятельно выдвинуться в район Лаона и обеспечить прикрытие развертывающейся армии.

— Но у меня еще нет войск, — удивленно заявил де Голль, — с чем же я буду обеспечивать прикрытие?

— В районе Лаона имеются какие-то части. Вы будете подчинять их себе. Кроме того, Вам уже направлены отдельные танковые батальоны и два кирасирских полка.

И он помчался в Лаон. Развернув командный пункт в районе Брюйера, де Голль бездействовал, так как в окрестностях Лаона оказались только остатки 3-й кавалерийской дивизии и случайно застрявшие в самом городе бойцы 4-ого отдельного артдивизиона, но, к сожалению, без орудий. Никаких других войск у него не было.

14 мая Шарль де Голль выехал вместе с офицерами своего штаба на разведку. По всем дорогам с севера катился нескончаемый поток беженцев. Среди них находилось и немалое число обезоруженных военных, поодиночке и группами, принадлежавших частям, обращенным немецкими танками в беспорядочное бегство. Он решил расспросить одну из таких групп. Отступавших догнали немецкие механизированные отряды врага. Под прицелом орудий легких танков и бронеавтомобилей приказали бросить оружие и двигаться на юг, чтобы не загромождать дороги. «У нас нет времени брать вас в плен!» — крикнули им напоследок.

Глядя на этих охваченных паникой людей, он чувствовал, как от безмерной наглости врага в нем растет безграничное негодование. О, как это было нелепо! Война, которая так спокойно начиналась и не сулила ничего особенного, развивалась ужасно. Ну что ж, нужно продолжать ее и попытаться переломить череду неудач. И пока он жив, он будет сражаться, сражаться до тех пор, пока враг не будет разгромлен и не будет смыт позор этого безудержного бегства.

Де Голль решил, что прежде всего на другое утро он начнет наступление любыми средствами, какие только будут в его распоряжении. Он принял решение наступать на северо-восток и оседлать узел дорог на Сен-Кантен, Лаон и Реймс. Ему было необходимо пройти около двадцати километров и занять городок Монкорне на реке Сер.

На рассвете 15 мая генерал де Голль получил три танковых батальона. Один из них, 46-й имел на вооружении лучшие французские танки, B-1bis и был усилен ротой средних танков D-2. Остальные батальоны, 2-й и 24-й были вооружены танками Рено R-35. Конечно, старенькие 35-ые, были не слишком хороши, но их толстая броня делали их серьезными противниками для легко вооруженных немецких машин. А B-1bis, защищенные несокрушимой броней, имел два орудия. Черт возьми, это был шедевр французской конструкторской мысли, танк не имеющий себе равных! На рассвете де Голль повел их в бой.

Опрокидывая на своем пути немецкие подразделения, уже вторгшиеся в этот район, танки де Голля прорвались к Монкорне и, после упорных боев, заняли город.

16 мая в состав 4-й бронетанковой прибыли 4-й егерский батальон и 10-й кирасирский полк средних танков Somua S-35. Собрав свои силы в кулак, он ударил по танковой группе Гудериана в районе Шивр-Марль. К вечеру того же дня он с удовлетворением озирал местность с сотнями убитых немцев, сгоревшими германскими танками и автомашинами. Французам удалось даже захватить 130 пленных.

Генерал де Голль рассчитывал продолжать наступление. Вместо осторожного, если не сказать трусоватого, генерала Тушона, командование шестой армией принял на себя генерал Варни, храбрый и опытный боец. 17 мая в распоряжение де Голля прибыл еще один кирасирский полк, 3-й, 322-й артиллерийский дивизион и 18-й полк зуавов. Теперь в составе 4-й бронетанковой имелось более 150 танков, из которых тридцать были тяжелые B-1bis. Еще сорок были средние Somua S-35 и D-2, а остальные — R-35, которые показали себя весьма неплохо в боях немцами. Правда, единственный моторизованный батальон дивизии был оснащен в качестве транспорта автобусами, и кроме шнейдеровских скорострелок других артсистем не было, но наступательный дух войск был на высоте. «Еще не сплоченные, недавно сформированные, но уже так рвутся в бой! С такими солдатами можно остановить проклятых бошей!» — заявил де Голль генералу Варни. На 18 мая де Голль запланировал наступление в направлении Креси, Мортье и Пуйи. Он планировал захватить мосты у Ла-Фер и выйти со своими войсками на оперативный простор коммуникаций германской танковой группы. Сбывались его мечты о механизированной армии. Он еще покажет всем скептикам, как механизированные войска развивают наступление!

Ранним утром 18 мая слух де Голля ласкал рев танковых двигателей. Первая бригада танков выдвигалась в район Креси…

Подполковник Всеволод Соколов. Восемнадцатый день

Раннее утро. Мы входим в деревушку Парньи. Ночной марш изрядно вымотал всех, но, дьявол, мы, в конце концов, на войне, а не на курорте, и режим дня не очень-то соблюдается. Зато завтрак горячий и обильный. В котелках исходит ароматным паром фасоль с мясом. Кроме того, рядовые и унтера получили по хорошему куску хлеба с колбасой и маргарином и горячий чай. Офицеры — бутерброд с ветчиной и настоящим маслом и кофе с молоком. Я делаю тщетную попытку обменять свой кофе на чай. Терпеть ненавижу эту горячую бурду, которой меня пичкали еще в Испании. Увы! Германцы — народ аккуратный, и количество пайков точно соответствует числу едоков. Наконец я смиряюсь с неизбежным и, добавив в кружку добрую порцию коньяку, залпом выпиваю содержимое. Часы показывают 6:37, стало быть еще есть время на папиросу.

Вчера мы неожиданно были остановлены на марше. Нашего комбрига вызвал к себе лично генерал Гудериан. Вернувшись, Алексей Михайлович собрал комбатов и сообщил следующее: на левом фланге нашего наступления произошла контратака значительных танковых сил французов. Немцы потеряли два десятка танков и до тысячи человек убитыми и ранеными. Французы продолжают развивать наступление и весь левый фланг нашей танковой группы и, главное, наши коммуникации под угрозой. «Быстроходный Гейнц» попросил (Да! Да! Именно ПОПРОСИЛ, а не приказал!) нашего Махрова «сделать что-нибудь с этой неожиданной угрозой». Алексей Михайлович пообещал и вот, после статридцатикилометрового марша мы здесь.

Карт нам не выдали. Только кроки убийственного качества, которые штабные, судя по всему, перечерчивали на ходу в машинах. Если судить по этим крокам, то противник засел в Лаоне или двигается в район местечка Креси на речушке Сер. Я вдруг вспоминаю, что так и не спросил: а не то ли это самое Креси, где во время столетней войны англичане наклали в кису своим нынешним союзникам? Очень интересно бы узнать…

А места вокруг точно с картины. Чистенький, словно умытый городок Креси с задорно торчащей красной черепичной крышей то ли ратуши, то ли собора, голубоватые, росистые луга; желтая дорога и небо, точно с картины Левитана — такое же чуть холодноватое, но доброе. Так и ждешь, что сейчас в ушах зазвучит мелодия Грига, запоет пастушьим рожком гобой, И, приветствуя скорый восход, дружно вступят скрипки…

В ушах звучит истошный вопль: «Господин комбат, бригада на связи!» Затоптав окурок я бегу к своему ЛК. Залезаю на башню. Радист потягивает мне шлемофон:

— Скала, Скала. Здесь Гора, прием.

— Гора, я — Скала, как слышно?

— Слышу Вас, Скала. Готовность?

— Готовы, Алексей Михайлович.

— Тогда — с Богом, Всеволод Львович. Начинайте, помолясь.

— Беркуты, Беркуты, я — Скала. Па-а-ашли!

Беркуты отзываются, и рассветная тишина вспарывается грохотом двигателей. В клубах дыма и пыли мы несемся к Креси. По данным разведки мост должен выдержать наши чудовища, но все равно, лучше проверить самому. Мой «Корнилов» проскакивает переправу, мост трясется, и, словно беззвучно кричит от непомерной тяжести, но держит. «Переправляться по одному на максимальной скорости! Первый — пошел!» — и вот мы уже на другом берегу реки. Сер — речка не широкая, но вброд ее не перейти.

Первый батальон сейчас переправляется в городке Монкорне, километрах в двадцати к востоку от нас. А наши мотострелки форсируют Сер в городе Марль. Тремя колоннами бригада идет в бой.

На полном ходу мы минуем деревушку Пуйи и разворачиваемся по фронту. По радио комбат мотострелков Карташев сообщает, что он с двумя своими ротами подходит к нам. Отлично!

О, добро пожаловать, господа «жабоеды»! Нам на встречу двигаются двадцать своеобразных французских бронеуродов. Как же, как же, B-1bis собственной персоной. За ними ползут, уже знакомые мне по Испании R-35. Ну-с, господа, со свиданьицем! Здесь Вам, сукиным детям, не Испания!

Оглушительно грохочет пушка. Первый В-1, неуклюже ткнувшись во что-то невидимое, останавливается. Из всех щелей у него лезут желто-черные клубы дыма. Его сосед от точного попадания снаряда лишается башни. Нелепо кувыркаясь, она пролетает метров пять и горящим клубком падает на землю.

Бой заканчивается практически не успев начаться. Каждый француз успевает сделать два-три выстрела, после чего в действие вступает наш обычный порядок: один снаряд — один танк. Я быстро высовываюсь из люка, мгновенно оглядываюсь и ныряю обратно. Так: у двоих ЛК-1 сбиты гусеницы, у одного ЛК-2 что-то случилось с башней, и он рывками проворачивает ее на полный оборот и один «Горыныч» остановился по неизвестной причине. На секунду я отвлекаюсь от поля боя. А-А-БАММ!!! Матушка-заступница, Пресвятая Богородица, что это было?! Я ору в ТПУ:

— Осмотреть на машину на предмет повреждений!

В шлемофоне спокойный голос моего мехвода:

— Господин подполковник, все хорошо. Это мы просто 35-ого таранили.

— Твою мать, чучело, что из пушки было нельзя?!

— Дык, не успели бы, командир. И потом, а чего он сам под гусеницы лезет? — в голосе мехвода звучит удивление напополам с обидой. — Я бы и так остановиться не успел. Ну и дал газку…

Ну что с таким народом делать? Ладно, будем считать, что свою «отважную» медаль ефрейтор Усов, механик-водитель ЛК-1 командира второго батальона тяжелой латной дружинной бригады «Александр Невский» заработал…

Оставив позади пять десятков чадящих остовов французских машин, мы стремительно подходим к Лаону. Роты Бороздина и Тучкова остаются штурмовать город с фронта, а роту Лавриненко я посылаю обойти Лаон с тыла, дабы ни одна сволочь не избегла своей участи. Вместе с ним мчится полурота мотострелков. Ну что, «пуалю», попались? Как кур во щи…

Оберштурмфюрер Вилли Хенске. Окрестности Лаона

Я получил срочное распоряжение от командования немедленно следовать к городу Лаон, где сложилась крайне сложная обстановка: неожиданно «лягушатники» нанесли нам контрудар. Было уничтожено много техники, погибло почти четыреста человек, а самое страшное — в плен попали около ста тридцати пехотинцев. Причём к зуавам… Ничего хорошего их не ждало — нам рассказывали, что те творили с нашими пленными в Испании, поэтому надежд на их освобождение было очень мало. И мы спешили изо всех сил, не обращая внимания ни на усталость, ни на боль в затёкших мышцах. От нашей скорости зависели жизни наших боевых товарищей. И пусть мы не знали их по именам — всё равно они были теми, на чьё крепкое плечо мы могли рассчитывать в трудную минуту… Мы гнали наши машины, останавливаясь только для смены водителей, их подменяли командиры танков, а так же заправки баков. Под отполированные траки убегала лента дороги, ночью свет фар вырывал из мрака кусты на обочинах, превращавшиеся в сказочных чудовищ, иногда в их свете мелькал испуганный заяц, мчащийся в дорожке ярких лучей и часто попадавший под гусеницы. На Лаон! Вот наш клич сегодня…

…Наш сектор атаки — с левого фланга. Поддерживает полк самоходных пушек, прикрытие и зачистка — полк гренадеров и отдельный сапёрный батальон. Ждём сигнала. Напряжённая тишина ночи. Не слышно даже птиц. Кажется, что они предчувствуют кошмар, который начнётся в любую минуту, и покинули эти места… В наушниках гарнитуры раздаётся короткая команда — это готовность два. В течение пятнадцати минут поступит сигнал атаки. Приказываю проверить оружие и снять его с предохранителей, механику быть готовым к срочному запуску двигателя… Я благодарен судьбе за то, что мне достался этот танк. Лучше у меня ещё не было — броня, скорость, манёвр. То, что нужно хорошему бойцу. А я не просто хороший, я — отличный! Иначе бы я не служил в СС… Откидываю люк и высовываю голову наружу… Хороший командир не идёт в бой с задраенной башней, его люк открыт, чтобы охватить взором полностью всю картину сражения, много ли увидишь через узкие перископы командирской башенки? Да. Это опасно. Не буду спорить. Но в данном случае риск оправдан. Хороший обзор и связь между танками по рации — вот слагаемые успешного боя… Внезапно становиться светло, а через мгновение доноситься звук залпа — вот он, сигнал атаки! Самоходчики подвесили осветительные снаряды над полем боя, высветив цели и обозначив направление удара. Срывающимся от волнения голосом хриплю в микрофон: «Гром!» По этому сигналу все мои танки срываются с места и устремляются вперёд. В воздухе возникает пронзительный вой — это кто-то из водителей включил сирену. К ней присоединяется вторая машина, третья… И вот под пронзительный визг, наши бронированные чудовища мчаться вперёд. Впереди высвечивается чья-то фигура — по характерной каске видно, что это «пуалю». Был. Его чётко очерченный светом фар силуэт исчезает под гусеницами. Многотонная машина даже не замечает хрупкого препятствия и расплющивает несчастного… из передового охранения. А это уже линия окопов! Готовились к обороне, скоты. Курсовые пулемёты начинают свой разговор. Замечаю сбоку что-то вроде блиндажа. Короткая команда — разворачивается передняя башня. Гулко ахает сорокапятка — кверху летят обломки брёвен. Какие-то тряпки и лохмотья. Затем всё рушится вниз, образуя хаотический курган. А это уже посложней, что-то вроде дота — очередь пушки калибра покрупней. Русская длинностволка не подводит — из всех щелей курится дым неопределённого в темноте ночи цвета, снаряд взорвался внутри, превратив всё находящееся там в месиво. Пулемёты строчат без остановки, что курсовые, что кормовые. Мишеней для них хватает, внезапная атака не дала возможности выспаться нашим противникам всласть. Побудка оказалась слишком уж тяжёлой. Позади нас слышны выстрелы пехотинцев. Ошеломлённые французы не оказывают сопротивления, массово сдаваясь, но у нас нет возможности задерживаться, чтобы взять их в плен, поэтому в дело вступает свинец… Пулемётчики бронетранспортёров едва успевают менять стволы… Внезапно хлёсткий удар сотрясает моего «Горыныча» — противотанковая пушка. Перед глазами ещё плавает высверк рикошета, а тело уже действует самостоятельно, на рефлексах, намертво вбитых муштрой в «Каме». Проваливаюсь внутрь, руки захлопывают люк и ставят его на защёлку — как нельзя вовремя: второй снаряд рикошетит от нижней башни, одновременно рвётся граната на моторном отсеке. Бесполезно. Героя разит осколками собственной гранаты. Чуть доворачиваю башню, указывая наводчику на цель. Есть! Накрытие! Через несколько мгновений жуткий скрежет — не довольствуясь тем, что пушка поражена снарядом, мехвод давит её гусеницами. И я его понимаю — как правило, первым гибнет именно механик-водитель.

Вновь открываю люк, и осторожно высунувшись, окидываю панораму поля боя. «Люстры», непрерывно освещающие его, дают мне эту возможность. Танки батальона идут за мной как приклеенные, преподанный ранее урок пошёл на пользу, их пушки и пулемёты изрыгают огонь, кося «лягушатников». Вижу и пехотинцев. Вот двое сапёров забегают на подозрительного вида холмик, из которого торчит труба. Один из них делает характерное для выдёргивания чеки движение и опускает гранату в дымоход. Оба кубарем скатываются вниз. Земля вздрагивает, беззвучно, из-за шума боя не слышно отдельных звуков. Сапёры поднимаются, второй отцепляет от пояса квадратный ящик, опять дёргает чеку замедлителя и швыряет в распахнувшуюся от первого взрыва дверь…

* * *

…Уже довольно светло. Линию обороны мы миновали быстро, и теперь мчимся к Лаону. Где же наши пленные? Неужели мы опоздали?! Разведчики донесли, что их держат на ферме километрах в пяти от города. А нам ещё до неё не меньше трёх… Чёрт! Что это? Не может быть… Навстречу нам разворачиваются танки противника, в которых я узнаю уродливые «В-1» и новейшие английские «Матильды» с противоснарядным бронированием. Замираю на месте для выстрела из нижней башни. Высверк пламени из дульного среза — снаряд рикошетит. Дистанция — семьсот. Для сорока пяти миллиметров далеко. Тут же рядом со мной взрывается снаряд орудия французского крокодила, по броне звенят осколки. Нам они что для слона горсть картофельных очисток. Приникаю к перископу и рычу наводчику большого калибра: «Огонь по „Матильдам“!» Тот не отвечает, за него говорит пушка. Выстрел — дистанция пятьсот метров — бронебойный снаряд вбивает бронезаслонки водительской смотровой щели внутрь, в тот же миг второй крупнокалиберный снаряд одного из «Т-28» попадает в зияющее отверстие: взрыв срывает башню с погона, оседают борта… Огненные языки бьют из всех отверстий горящего «В-1» с перекошенной башней. Встречный бой танков — жуткая вещь. Но нам не страшно. У нас лучшие танки и лучшие танкисты! Вижу, как один из моих громил наползает на английскую «Матильду». «Томми» палят с удивительной скорострельностью и добиваются минутного успеха: снаряды их пукалки пробивают слабую броню пулемётной башни, по-видимому убивают стрелка и застревают в толщине наклёпанной брони главной башни. Не обращая внимания на повреждения, наша махина приближается всё ближе и ближе, гремит главный калибр, противник застывает на месте и окутывается облаком грязно-чёрного дыма… Спасшихся нет… Вот мы уже в рядах противника, и уже оба орудия становятся смертельно опасными для врага. Обе пушки бьют не переставая, не отстают от них и пулемётчики. В глазах рябит от множества рикошетов, броня непрерывно звенит, от пороховой гари становиться трудно дышать, но вот мы прорываемся через линию обороны и мчимся на выручку пленных. Отдаю приказ второй роте продолжить добивание уцелевших англичан, ребята разворачиваются и начинают гвоздить «лимонников» с тыла. С фронта их поддерживают самоходные орудия… А мы жмём… Десять минут, пятнадцать… Вот она, ферма! Огороженный загон заполнен счастливыми товарищами, они приветствуют нас радостными криками и машут нам руками… Мой «ЗГ» замирает на месте. Приказываю водителю заглушить двигатель и вылезаю на броню. Меня тут же стаскивают вниз и начинают качать, высоко подбрасывая в воздух. Наконец опускают на землю. Выясняю, что все пленные живы и здоровы. Зуавы не осмелились нанести вред нашим пленным и удрали при первых звуках танкового боя… Что же, далеко они не убегут. Лаон полностью окружён, и по-моему уже взят. Хочется рвануть в город, на помощь русским, но надо дождаться остальные машины, да и о пленных позаботиться, мало ли чего… Пока выясняю фамилии и переписываю освобождённых, проходит около часа, подтягиваются остальные мои танки и самоходчики, ждём. Основную задачу мы выполнили. А вскоре подходят пехотинцы, разгорячённые боем. У них много раненых, но, слава Богу, безвозвратные потери очень невелики, чего не скажешь о французах и англичанах… Наконец выделяю охрану для бывших пленников, оставляю с ними наиболее повреждённые танки и готовлюсь выступить на помощь атакующим Лаон. Внезапно наступает гробовая тишина. Отрываюсь от карты и вижу, что все молчат и смотрят в сторону города, поднимаю глаза: город горит…

Генерал де Голль, пока еще командир 4-й бронетанковой дивизии

Он сидел за столом, сцепив руки и устремив взгляд в никуда. Сейчас его бравые парни уже подходят к Креси. Адъютанты докладывали, что на северо-западе слышны орудийные выстрелы. Это хорошо. Это значит, что немцы попытались пойти на встречу. А силы — не равные. Единственный танк, который представляет собой серьезную опасность для французских машин — это окаянный Т-III со своей семидесятишестимиллиметровой пушкой. Но, к счастью, таких машин у немцев мало. Есть еще русские трех- и пяти башенные чудовища, но их совсем уж чуть-чуть, и, скорее всего, они изрядно потрепаны при атаках на линию Мажино.

Он ждал известий. Вот-вот сейчас войдет адъютант и доложит о том, что его танковые батальоны успешно преодолели реку Сер, заняли Креси и развивают наступление. Тогда настанет пора бросить в атаку кирасирские полки с их «кавалерийскими» танками Somua. Эти быстроходные, прекрасно забронированные и хорошо вооруженные машины бросятся вперед как свора борзых собак, уничтожая обозы, перехватывая дороги, сея в тылу немецких войск ужас и панику. Вот сейчас, еще немного и вот сейчас…

— Мой генерал! — в голосе адъютанта звучат истерические нотки. — Мой генерал! Замечены танки противника. Они уже подходят к окраинам города!

— Немцы? Как это могло случиться? Какие марки машин опознаны?

— Неизвестно, мой генерал. Плохая видимость.

— А что сообщает 46-й батальон?

— Ничего, мой генерал. Передали только «Атакованы, ведем бой». Больше донесений пока не поступало, — лицо адъютанта перекосила болезненная гримаса. — Должно быть, ведут бой.

Он задумался на мгновение. Неожиданный холодок пробежал по спине, но де Голль тут же успокоил себя: «В-1-ые и 35-ые ведут бой. Им не до связи. Часть немцев, используя превосходство в скорости и маневре, обошли по флангам и рванулись к городу. Ну что ж, у нас найдется, чем встретить проклятых бошей!»

— Капитан!

— Да, мой генерал.

— Передайте приказ 3-му кирасирскому полку: выйти из города, атаковать и уничтожить вражеские танки, прорывающиеся со стороны Креси.

— Слушаюсь, мой генерал!

— Постойте, мой мальчик, это еще не все. (Как он нетерпелив, как рвется в бой!) 10-му кирасирскому: выйти из Лаона в направлении на Брюйер и, обойдя город слева нанести удар противнику во фланг. 322-му артдивизиону: одновременно с ударом немцам во фланг поставить огневую завесу в тылу противника и не допустить отхода вражеских бронесил. Теперь все. Исполняйте, капитан!

— Слушаюсь.

Сейчас бошей зажмут в клещи. После этого можно продолжать наступление на Креси. Он стиснул зубы, сильно сжал кулаки. Нет, ожидание в неведении не выносимо! Нельзя, просто не возможно вот так просто сидеть и не знать, не видеть, как развивается наступление. А среагировал он умно, просто-таки талантливо.

Генерал резко вскочил на ноги. Высокий, чуть угловатый, длинноносый он вихрем метнулся к выходу из кабинета. Торопливыми шагами де Голль поднимался на башню Лаонской ратуши, туда, где был оборудован наблюдательный пункт. Только что не силой расталкивая наблюдателей, он приник к окулярам стерео трубы.

Его сердце учащенно забилось: из города ровным строем выходили танки Somua, изляпаные камуфляжными пятнами. Они лихо разворачивались в боевой порядок и быстро двигались на встречу неприятелю. Вражеские танки оказались ближе, чем он думал, и теперь, внимательно вглядываясь в угловатые незнакомые силуэты, де Голль пытался определить: с кем же столкнула его судьба.

Подполковник Всеволод Соколов

Мы подходим к Лаону. Навстречу выкатывается новый отряд лягушек. Желтые, в ярко-зеленых пятнах, они, в самом деле, смахивают на жаб. Так-с, пора представиться гостеприимным хозяевам:

— Беркут-2! Огонь по окраинам города. Ищи артиллерию.

— Беркут-2 понял Вас, Скала.

— Беркут-3! Возьмешь на себя танки. Я — с тобой.

— Понял Вас, Скала, беру лягушек.

ЛК-2 расходятся по флангам. В центр выдвигаются «ЗГ» Тучкова. Словно на маневрах они мерно плывут правым уступом, открывая сектора для обеих башен. На флангах — грохот. Это Бороздин начинает пристрелку. Сейчас у французишек сдадут нервы, и они начнут отвечать. А у меня — цель! Ну, Зиновий, возьми же его, родненький!

Колыбанов не подвел. Трассер бронебоя аккуратно вонзается в лобовую броню правофлангового танка. Вот так! Somua вспыхивает как спичка. Слева от меня «ЗГ» молотит из «сорокопятки» точно из пулемета, а главная башня медленно шарит по полю, выглядывая новую цель. Вспыхивает еще один француз, еще и еще… О, Господи! Такого я еще не видывал: от попаданий, Somua вдруг распадается, точно яйцо, на две половины. Наружу жалко торчит оголенный мотор, и я явственно вижу, как сидят на своих местах уже мертвые «пуалю». Наваждение длится один миг, потом несчастная машина окутывается дымом, сквозь который рвутся к небу яростные острия пламени.