Помоги проекту - поделись книгой:
Александр Авраменко, Борис Орлов
Мы всякую жалость оставим в бою…
(Начало великих свершений…)
Мы всякую жалость забудем в бою,
Мы змей этих в норах отыщем,
Заплатят они за могилу твою
Бескрайним японским кладбищем!
Витторио Леоне. Доброволец. 1939 год
Наша часть формировалась в Палермо. По гвардии Дуче был объявлен приказ. Требовались помощь нашим русским друзьям и единомышленникам. Им сейчас приходилось тяжело — шли жестокие бои на Востоке. Японцы и китайцы лезли, словно взбесившись, и не считаясь ни с какими потерями. Особенно японцы. Этих то понять можно было: сами они в боях участвовали редко, гоня перед собой толпы китайских солдат. Подкрепляя их энтузиазм рисовой водкой и заградительными пулемётами позади шеренг. Поскольку я служил в элитной дивизии «чернорубашечников», то нам иногда говорили больше, чем остальным итальянцам. Иногда даже показывали кинохронику, снятую под пулями отчаянными кинооператорами из русских рот пропаганды. Даже на экране это выглядело жутковато: груды мёртвых тел, самоубийцы-камикадзе, с минами на бамбуковых шестах, беспрерывные цепи наступающих, перемалываемые на жерновах русских укреплений. Резня на Востоке шла жуткая. Если бы не генерал Слащёв, перешедший к активной обороне, русские укрепления просто завалили бы горами мёртвых китайских тел, закрыв сектора обстрела. А отборные японские части прорвались в глубь Сибири и лишили бы наш Союз новейших заводов и богатых ресурсов. Сдача Дальнего Востока была смертельной для нашего нового Союза. Это понимали все, и русский Верховный Правитель, и германский Фюрер, и наш Дуче. Поэтому все старались облегчить ношу русского союзника, чем только могли. Фюрер, например, отдал почти половину своих полугусеничных тягачей, лишая германскую армию мобильности. Часть его транспортной авиации так же в поте лица трудилась на Дальнем Востоке, снабжая обороняющиеся из последних сил части всем необходимым. По темноватым слухам, упорно циркулировавшим в наших войсках, в боях принимали участие и германские добровольцы. Самое главное, что, несмотря на то, что львиная доля ресурсов шла на нужды войны, Верховный Правитель выполнял практически все взятые на себя Союзным договором обязательства. Бесперебойно в Италию поступали топливо, сталь, алюминий, удобрения. Так что, когда был кинут клич: Поможем русским братьям, — откликнулись многие. Причём, очень многие! Добровольцев было столько, что пошли Дуче в Россию всех желающих, итальянским женщинам пришлось бы искать себе мужей за границей…
Мне — повезло. Я попал во вновь формируемую часть, особую фашистскую дивизию «Джузеппе Гарибальди». В её состав входили два мотострелковых полка, танковый полк, артиллерийский полк, части снабжения и обеспечения. Со всей благословенной Италии было собрано лучшее, чтобы не ударить лицом в грязь перед союзниками: наши лучшие танки, лучшее стрелковое оружие, новейшие пушки. Все солдаты прошли строжайший отбор по физическим и политическим качествам. Это были отборные бойцы. В своей новёхонькой оливково-зелёной форме, в ботинках на тройной подошве ребята выглядели просто великолепно. Напутствуемые лозунгами и речью самого Дуче, летним июньским вечером мы погрузились на специальное судно и отправились за славой, как нам казалось. Врезались в память слова из прощальной речи Муссолини: не посрамите славу ваших великих предков, основавших величайшую в мире империю! Будьте их достойными преемниками! Вся Италия, весь мир, и я, Дуче, смотрю на вас! Вперёд, мои верные чернорубашечники, вперёд, к славе и подвигу!..
Впрочем, мы и без подобного напутствия были полны решимости помочь русским. К России нас отношение особое ещё со времён национального героя, чьё имя носила наша славная дивизия. Все мечтали о том, как покажут, на что способны потомки римских легионеров, о том, как разнесут вдребезги этих желтокожих. Мечты, мечты…
Хотя вначале всё шло хорошо. Более того, нам даже очень понравилось, когда вместо четырёх положенных рыбных дней в неделю нас стали кормить до отвала, как только мы пересекли границу России. Едва мы выгрузились в Одессе, как нас сразу перегрузили в поезд, и мы двинулись на Восток. Русские не теряли ни минуты. Те из нас, кто подцепил морскую болезнь, ещё не успели прийти в себя на твёрдой земле, как оказались в вагонах. Ехали мы долго. Даже успело надоесть. Зато собственными глазами убедились в правоте тех, кто говорил о бескрайних просторах России. Пейзажи за окнами казались нескончаемыми. Степи, леса, рощи… Огромные города. Индустриальные пейзажи. Страна казалась просто бесконечной! Впечатления от тайги вообще были неописуемы. Никогда в жизни я даже не мог представить себе существование подобных лесов. Деревья, толщиной в несколько обхватов, вершины, теряющиеся в синеве небес. Колоссальных размеров хмурые ели, синие до неестественности озёра, а какие реки! Одной, кажется, хватило бы для того, чтобы напоить всю нашу Италию! Величие седых уральских гор навсегда останется в моей памяти…
Наконец поезд достиг Монголии, где формировалась наша ударная группировка. Наш эшелон разгрузили в Урге, где и начались первые неприятности. Сам город врезался в память диким смешением восточной и западной архитектуры: современные дома европейского типа мирно соседствовали со старинными буддистскими дацанами. Множество памятников Правителя Монголии фон Унгерна и его соратников и друзей. Электрический свет и всадники в древних халатах, с плетьми за поясом и саблей на боку. Автомобили и верблюды, словом, всё перемешалось в причудливую, просто невообразимую смесь.
Прямо со станции нас отправили в лагеря, находящиеся в десяти километрах от города, посреди степи. К нашей чести могу упомянуть, что вся техника выдержала первый и последний экзамен этого марша. А почему последний? Да потому, что как только к нам в часть прибыли русские товарищи, то при виде наших грозных L6/40, вооружённых мощной 20 миллиметровой пушкой они в прямом смысле схватились за голову, не в силах выразить своё восхищение этой великолепной машиной и её свирепой красотой. Некоторое время русские офицеры от восторга могли объясняться только междометиями. Зато когда они обрели дар речи, то они высказались… Лучше бы я этого никогда не слышал. Вначале мы просто подумали, что они издеваются над нами. Но когда увидели сверхмощный русский БТ-7М, поняли их негодование. Приданные советники перешерстили всё наше вооружение, и в результате их деятельности мы остались только с артиллерией, пулемётами, огнемётными танкетками. Причём на часть из них, имеющие баки для боезапаса позади башни, заставили поставить дополнительную броню. Потом мы долго благодарили их за этот приказ. Так что, пока мы дожидались остальные части механизированной группы, скучать нам не приходилось: в срочном порядке наши солдаты осваивали русские винтовки и танки, а так же обучались тактике действий против противника, превосходящего нас численностью. Кроме того, изучались, так сказать, и некоторые специфические приёмы противодействия врагу, методы выживания в пустыне и тому подобное.
Тем временем прибыли и немецкие товарищи. Особый полк СС «Дойчланд», вооружённый великолепнейшими танками Т-3 с русской пушкой Л-10. Мы благодарили Бога за то, что русские друзья успели заменить нам танки. Командир нашей части генерал Джузеппе Приколо пообещал высказать Дуче по возвращению всё, что думает об идиотах, сидящих в наших конструкторских бюро и ваяющих эти гробы на гусеницах. Немцы были все как на подбор, не ниже метра восьмидесяти, белокурые, в новёхоньком камуфляже, только появившимся в их войсках. Советники сразу оценили эту новинку и вскоре все войсковые швальни засели за пошив новой униформы, в которую переодевали всех без исключения. Львиную долю времени мы теперь отдавали боевому слаживанию частей. Это было непросто, ведь здесь собрались войска всех трёх держав Союза. Кое-какой опыт, конечно, уже имелся по этому поводу. Я имею ввиду Испанские события. Но в подобном масштабе — ещё ни разу. Препятствий была куча: начиная от языкового барьера и кончая уровнем военной подготовки частей. Как ни странно, наименее обученными оказались немцы. Нет, в храбрости им никто не отказывает! Наоборот, танкисты отличались просто беспредельной лихостью и отвагой! Но вот именно, что беспредельной. Не слушая никаких приказов, не обращая ни на что внимания, эсэсовцы упрямо ломились в лоб, неся потери от артиллерии и камикадзе. Пока, слава Мадонне, только условные. В свободное же время эти бестии шлялись по лагерю и задевали всех, кичась своим превосходством. Правда, недолго. Раз они нарвались, и очень неплохо! Откровенно говоря, все мы были этому только рады…
Поскольку этих ребят отпускали частенько в увольнение, благо город был совсем рядом, то один раз четверо из них нарвались в пьяном виде на патруль. Да не простой, а как говорят русские, на Ангелов Веры. Те на дежурство при полном параде ходят, без лохматок, в рясах. Сделали святые отцы немцам замечание. Те и решили батюшек на место поставить… Поставили. Двое в госпитале, один с переломами, ещё один всех передних зубов лишился и долго разговаривать не мог. А утром всех четверых, как положено, вернули в часть. Правда, кое-кого на носилках притащили. Тогда только притихли эсэсовцы. Да ещё их на учениях раскатали в блин, как русские говорят. Не знаю я, что там у них было, но после разбора, учинённого их командиром, группенфюрером Штейнером, забыли орлы про своё буйство и неорганизованность. И сразу стали в военном деле прибавлять не по дням, а по часам. Ну а там и время подошло. Сентябрь 1939 года. Начало операции по окружению и разгрому японской группировки…
Подполковник Ефимов-младший. Восточный фронт. 1939 год
Когда мехгруппа генерала Слащёва через пустыню рванула, нам работы прибавилось. Пришлось не только на бомбёжки летать, но и за грузчиков поработать. Таскали мы грузы всякие: боеприпасы, продовольствие, топливо… особенно топливо. Случай был раз, недосмотрели чего-то снабженцы наши планировщики. И целая армейская группировка без топлива стала. Нам сразу телефон оборвали. Откуда только не звонили: и из штаба группы, и из штаба фронта, словом, все. Кому не лень было. Когда топливо привезёте, у нас столько народу без дела стоит, да вы вредители, и тому подобный бред. Мне то что, приказ есть — готов вылететь. Но ЧТО я им повезу?! Если у меня горючее для них не доставлено? Воздух?! У них своего хватает… Потом, правда, пригнали целый караван, мы всю ночь бочки катали. Если я говорю все, значит все. И лагерники. И охрана, и персонал. Самолично по доскам загонял. А с одной партией горючки. Но это уже после того случая было следующая история приключилась: на узловую станцию топливо в цистернах пришло, перелили в бочки, а те грязные оказались. Из под немецкого жидкого мыла. Лагерники что? Им какие дали, в такие и налили. А когда бензин этот в моторы попал, тогда всё и выяснилось… Но во, как русские говорят: не было бы счастья, да несчастье помогло! Когда мотор у нас не завёлся — разбираться стали, что к чему. И обнаружилось, что смесь новая липнет ко всему просто великолепно. Добавили туда немного белого фосфора, и получилась такая вещь! Обозвали «липучкой». Запихнули в одну «запал Кибальчича» и скинули на первом же вылете: эффект с ног сшибающий! Специально на бреющем прошли, чтобы полюбоваться. «КС» тоже ничего, но эта гадость ещё лучше. Доложили по инстанции, и пока наверху думали, производство этой гадости сами наладили, своими силами. Так через неделю при виде наших самолётов японцы бежали куда только можно. Хорошая вещь, одним словом… Тем более, что после начала польской компании у нас этого мыла стало не в пример больше. Откуда? А кто его знает. Не моё это дело. Нам и так не продохнуть было, летали каждый день. И не по одному разу. То бомбёжка, то штурмовка. То срочно грузы доставить требуется. Через месяц уже еле ноги таскали от усталости. Хорошо, что вскоре нас сменили. Авиагруппа под началом майора Макса Шрамма. А то бы мы вообще там…
Монгольская губерния. Гауптманн Макс Шрамм. 1939 год
На Восточный фронт попал я не сразу, а где-то в середине августа. И то сказать, пока рапорт до Фюрера дошёл, пока тот его с Антоном Павловичем согласовал, пока я свои дела сдал, да до Георгиевска-на-Амуре добрался, а там назначение получил, времени не мало прошло. Японцы пёрли вовсю, выдавливая наших из Монголии, а те дрались до последнего патрона, прикрывая отход местных жителей и эмигрантов, эвакуируемых в глубину Сибири. Потери при этом в личном составе были ужасающие, да и не мудрено — желтопузые имели почти тридцатикратное превосходство. А русские пока раскачались… Хорошо, что они успели построить БАМ и начать освоение сибирских нефтяных месторождений, а так же начать строительство Челябинского промышленного района, почти законченного в тридцать девятом. Наш Институт, кстати, недалеко от него находился, теперь-то я могу об этом сказать. Китайские беженцы одолевали наши военные инстанции просьбами выдать им оружие и направить на фронт, но его не хватало и для фронтовых частей первой линии. Но только из Центральной России стали переводить боевые подразделения на Дальний Восток, как первого сентября поляки перешли границу, и русским пришлось воевать на два фронта… Да тут произошло то, чего они, да и их покровители из Антанты не ожидали. Неожиданно для всех повторилась ситуация 1923 года…
Витторио Леоне. Доброволец. Восточный Фронт. 1939 год
Несмотря на свой невысокий лейтенантский чин знал я многое. Благо, был адъютантом нашего Джузеппе. Помню, как всё начиналось… Ехали чуть ли не с песнями. Погрузились в грузовики, немецкие бронетранспортёры, тягачи и вперёд. На передних машинах оркестр марши наяривает, трубы на солнце горят. Мы с генералом на русском АНГ-21 трёхмостовом катим. Знамёна по ветру полощутся. Одно слово — картинка живописнейшая! Правда, ненадолго, там хоть и сентябрь наступил, а жара просто невыносимая. Так что вскоре и музыка замолчала, и солдаты приуныли. Пыль на зубах хрустит, в горле — словно песка насыпано немеряно. Фляги на глазах пустеют, а до привала, где дневную порцию воды выдадут, ещё немеряно… Потом вообще, тепловые удары начались. Мы хоть и южане, к теплу привычные, но, простите, жара в благословенной Италии, и жара в Гоби — вещи абсолютно разные и непохожие. Так что те из наших, кто тенты поснимал с машин, очень быстро их назад натянули. Так вот и ехали. Марш к линии фронта. К месту под названием Эрлянь. Танки, правда, и артиллерия — поездом до Дзамын-Уда. А там тягачами и своим ходом к месту сбора ударной группировки. Наконец, добрались. Войск — не сосчитать! Куда не ткни, везде солдаты, пушки, танки… С вечера нам приказ о выступлении зачитали, монахи молебен провели во славу и успех похода. С тем и отдыхать перед боем пошли. Спали недолго: команда, ракета в небо, и вперёд, в поход!
У меня из всего марша по пустыне только два отчётливых ощущения, это дикая жажда и невыносимая жара. А ещё сама Гоби. Прямо шли, чуть ли не азимуту, точно на Гуйсунь. Там нам противостояла мощная Суйюаньская группировка японцев, подкреплённая китайскими солдатами. Тысячи невооружённых местных жителей были согнаны на строительство оборонительных рубежей возле города… Наши неприятности начались ещё в походе. Вначале у нас кончилось топливо. И пока мы добились его переброски транспортной авиацией прошло два дня. Всё это время мы изнывали от жары и недостатка воды, хотя военные бурильщики старались изо всех сил. Наконец топливо было доставлено отдельной воздушной бригадой под командованием майора Макса Шрамма. Отправив с самолётами заболевших, группа рванулась на максимально возможной скорости через пустыню, пытаясь наверстать потерянное время, хотя все понимали, что это бесполезно. По сообщениям, полученным нашими радистами ударная русская группировка продвигалась успешно, немцы — тоже. Прикреплённые к нам русские части, восьмая мотострелковая дивизия под командованием полковника Чекмарёва, так же нервничала из-за опоздания и завидовала своим более удачливым товарищам. При подходе к укреплениям города, километров за сто мы были обнаружены японским воздушным разведчиком, долго кружившим над нами. Но наши зенитчики не подвели, и вскоре дымный факел прочертил небо. Не знаю, было это случайностью, или наоборот показателем отличной выучки, но снаряд сто миллиметровой зенитки угодил прямо в мотор, превратив Ki-27 в пылающий шар. Но мы рано радовались, буквально через тридцать минут на нас набросились японские истребители, начавшие штурмовку нашей группы… Это был настоящий ад! Ревущие моторы, грохот пулемётов, взрывы маленьких бомб, которые несли нападавшие, смешали наши ряды. Командиры некоторых подразделений докладывали, что им пришлось применять силу, чтобы подавить вспыхнувшую панику среди солдат. Русские же вели себя на удивление хорошо: по команде всё, что могло стрелять, от винтовок до зениток уставило свои стволы в небо и изрыгнули огонь. Им удалось свалить два самолёта. Пилоты не выпрыгнули. Мы потеряли убитыми около сорока человек и почти столько же было ранено. Наскоро похоронив убитых двинулись дальше, и вот уже вскоре можно было рассмотреть окружавшие город укрепления в бинокль. Нам противостояли четыре китайские пехотные дивизии, а также пять кавалерийских дивизий и две кавалерийские бригады. Вокруг города были вырыты окопы, наскоро построенные дзоты и бункера, ограждения из колючей проволоки, волчьи ямы, минные поля. Прорвать такую оборону было нелегко, но тем не менее генерал решился на атаку. Вначале началась артподготовка: десятки орудий начали свой могучий разговор, засыпая окопы, разрушая бункера и заграждения. Пышные султаны взрывов, казалось, достигали облаков. Всё заволокло пылью и дымом, начинались иногда непонятные пожары, сам воздух стонал от непрерывного грохота и стона рвущих его залпов. Тем временем подоспела воздушная поддержка, вызванная по рации. Около сорока «Хейнкелей сто одиннадцать» возникли, казалось из ниоткуда и вывалили смертоносный груз прямо на укрепления. Работа была просто ювелирной, чувствовалось, что за штурвалами этих машин сидят опытные лётчики. Ни одна бомба не легла на мирный город. И, как выяснилось, зря. Едва наши танки стали развёртываться для атаки, как из развороченных окопов ринулась дико орущая толпа китайских солдат. Они бежали прямо на нас, выставив вперёд штыки. Фанатично и упорно…
Майор Макс Шрамм. Восточный фронт
Поначалу мы в Баян-Обо стояли. В Монголии что хорошо? Степь ровная, плоская. Топливо, воду и боеприпасы завёз, куда твоей душе угодно, там и аэродром. Только ограждение флажками поставь, и летай. И на вынужденную где хочешь садись. Всегда площадку найдёшь. А что плохо? То, что воды мало, раз. Дорог нет. Два. И ветры эти… Три. Летом — жара под сорок, зимой — тоже сорок, только ниже ноля, и ветер пронизывающий. От него никуда не деться. Первое время по неопытности многие поморозились. Жили-то в юртах, а ставить их толком не умели. Как буран налетит, так её сносит, ну и соответственно, небоевые потери. На взлёт идёшь, ощущение, что машина горит — из всех щелей песок сыпется. Кошмар, одним словом! Мне-то ещё ничего, у меня испанский опыт был, умел что-то делать, а вот остальным лётчикам куда как хуже пришлось. Ребята совсем молодые, только после училищ, «взлёт — посадка» их звали. А жёлтые опытные и злые. На китайцах с корейцами научились неплохо летать, да и инструктора у них тоже с испанским опытом, англичане и французы… Двадцать восьмого августа я в Монголию прибыл. В Георгиевске-на-Амуре получил новенький «сто одиннадцатый» последней модификации, с усиленным бронированием и более мощными моторами. У меня на испанской «бэшке» ещё по девятьсот пятьдесят кобыл ДБ-600ЦГ стояли, а эта модификация уже с «Юмо» шла. По тысяча двести. Ну и соответственно, всё подросло, и скорость, и дальность, и грузоподъёмность. А для обороны шесть УБ стоит, по 12 и 7. С приличным боезапасом. Не успел я машину принять, бежит ко мне вестовой, в штаб меня вызывают. Ну, прихожу я злой как собака, а там меня с ходу в лоб, бац! Герр гауптман, так как вы есть герой Рейха и России, только что поступил приказ Объединённого Командования о присвоении вам очередного звания, это первое, на сладкое. А второе, герр майор, езжайте сейчас на вокзал и принимайте под своё командование прибывающих через два часа сюда лётчиков. Весь сто пятидесятый полк. Все четыре эскадрильи. Шестьдесят два экипажа. И вот ещё что, герр майор, завтра в двенадцать ноль ноль ваш полк уже должен быть в воздухе, следуя на фронт. А это ваш водитель и проводник по нужным вам местам. И показывают мне на молоденькую фройлян в форме, скромненько так в уголке примостившуюся на табуреточке… Нет, я, конечно знал, что все русские сумасшедшие, но не до такой же степени?! Но что делать, приказ есть приказ, и приступил я к его выполнению… Вышли мы из управления вместе с дамочкой, и ведёт она меня к небольшому «кюбельвагену», который в Нижнем Новгороде по лицензии «Фольксвагена» для армейских нужд выпускают. Залез я в лоханку, бросил портфель с бумагами на заднее сиденье и командую ей, мол вези меня на вокзал для начала. Ну, помчались мы. Пока у коменданта вокзала свой полк ждал, успел созвониться с Управлением опять, и всё, что надо выяснить. Так что когда эшелон к платформе подкатил и пилоты мои выгружаться стали, всё на ходу было. И машины со складов на заводской аэродром пошли со снаряжением и положенным довольствием, и самолёты отобраны и предполётную подготовку проходили. И успели начальника эшелона по рации предупредить о моём назначении… Только я трубку на аппарат положил, паровоз свисток даёт. О прибытии. Колокол брякнул, дверцы вагонов открылись, личный состав из вагонов полез, строится стал. Я старшего углядел и к нему, а фройлян моя следом топает, подхожу к капитану, представляюсь, тот глаза выпучил, но доложил о прибытии. Я ведь и форму сменить даже не успел ещё, так и ходил в нашей, немецкой. Короче, погнали мы колонну на завод, где нас машины наши боевые ждали. Там, слава Богу, всё уже готово было: «Хейнкели» заправлены и снаряжены, боезапас подвешен, имущество упаковано и в транспортники загружено. Собрал я штурманов, полётные карты раздал, команду на вылет дал. И пошли мои птенцы на взлёт… Как я полк довёл до места базирования — ума не приложу. Так ведь ещё и сели. Правда, когда последний бомбер на посадку заходил, уже темнеть начало, но успели приземлиться все. Я команду дал экипажам в машинах ночевать, потому что вокруг одно поле голое, на улице мороз минус двадцать, а в самолётах хоть комбинезоны можно к аккумуляторам подключить и спать в тепле. БАО же приказал немедленно обустройством аэродромом заняться: палатки ставить, капониры под самолёты рыть и укрытия для боеприпасов и горючего. А сам командиров эскадрилий в свой самолёт пригласил и знакомиться стал. Выяснилось нечто кошмарное, вообще-то, настоящий пример знаменитого русского разгильдяйства, которое во всём мире известно. Полк этот, сто пятидесятый бомбардировочный, сводный был. Все собрались только в эшелоне и кто, что, чего — только со слов друг друга и знают. Основной контингент пилотов на «СБЮ» летал, наши птички практически на ходу осваивал. Ну, штурмана, они и есть штурмана. Только вот половина из них гражданской авиации, и о военной специфике представления не имеют. А что касается стрелков, то у меня вообще волосы дыбом встали под шлемом — обычные армейские пулемётчики из рот тяжёлых пулемётов. Зато все — добровольцы! Честно говоря, мне после такого знакомства захотелось застрелиться. Причём не только самому, но и того идиота шлёпнуть, который этот маразм затеял, и только чудом мы вообще смогли взлететь и сюда добраться. Выяснилось, что на самом деле наши «Хейнкели» пилотировали в воздухе пилоты транспортников заводских. Эти-то ребята «сто одиннадцатые» знали, а те кто должен был бомбардировщики вести за штурвалами их машин сидели, всё наоборот вышло. Распустил я командиров своих, пожевал кое-как всухомятку холодными консервами из пайка, запил кофе из термоса остывшим, и завалился спать, по русской пословице, мол утра вечера мудренее. Утром буря поутихла, бойцы из батальона аэродромного обслуживания палатки поставили, рацию установили, ну я и давай с командованием связываться. Добрался до самого Фесенко, а тот вообще не знает, что к нему на помощь полк бомбардировочный прибыл. Бардак страшенный! Немудрено, что японцы наступают вовсю. В общем, доложился я о прибытии, и говорю что выпускать нас в бой полное безумие: экипажи не укомплектованы и необучены, бомбы ещё не прибыли, и когда будут — никто не знает, топлива нет, аэродром не оборудован, зенитного прикрытия нет. А этот сукин сын ничего слышать не хочет, обрадовался, гад, и орёт в микрофон, что немедленно взлетать и японцев бомбить! Я уж и так и этак, а он под конец стал вопить, что под трибунал отдаст. Ну, психанул я и в микрофон прямым текстом ему в ответ, что мол тебя, скотину, надо под суд отдавать, а людей я гробить не дам, а если он чего-то против имеет, то я самому фюреру буду жаловаться вместе с Александром Николаевичем! Благо, те меня лично оба знают. Затих полковник и рацию отключил. Я тоже микрофон бросил, велел начальника БАО вызвать на доклад. Тот явился, капитан сапёрный, весь чёрный от усталости, шатается, но на ногах ещё стоит. Доложился. Полосы взлётные размечены, палатки для жилья установлены, часть капониров отрыта, но дерева для перекрытий нет, пока просто маскировочными сетями затянули все машины. Просит разрешения бойцам своим отдых дать. Те уже сутки пашут. Ну, пошли мы с ним осматривать фронт работ, остался я, можно сказать, доволен, и к просьбе его снизошёл, только велел посты выставить, а утром после подъёма продолжить работы согласно плана. Ушёл капитан, вызвал я к себе опять командиров эскадрилий и повелел им предоставить мне полные списки народа с характеристиками, кто где летал и на чём и сколько. А ещё приказал всем воздушным стрелкам караул сменить немедленно. И дал на всё времени до вечера. Штурманам эскадрильи велел карты изучать, чтобы на местности не путались. После обеда приступили к комплектованию экипажей, ну с этим просто, разделили всех по должностям, свели по специальностям, вот тебе и экипаж. Проблема в том, что его ещё сладить надо, а потом, соответственно, звенья, эскадрильи, полк. А половина народу вообще ничего не умеет, и самолёт не знает, зато речи партийных вождей от зубов отскакивают… Ну прямо вредительство настоящее! Тут меня к рации вызвали, какой-то подполковник из штаба ОМК и доложил, что вышла к нам колонна с грузом бензина, авиабомб и патронов, а так же зенитный дивизион для прикрытия, плюс пятьдесят кубометров леса и досок. И чтобы ждал я эту колонну завтра к утру, а сутки уж своими силами обходился, и никуда экипажи не посылал, ни на какие вылеты. Обрадовался я, собрал своих командиров и передал им всё, что им положено знать было. Те тоже повеселели, приободрились, и как-то легче на душе стало… Утром колонна действительно пришла. Бомбы привезли разные, патроны, горючее. И лес пришёл, и дрова, и даже уголь, и зенитчики, со счетверенными Flak-30/38 и восьмидесяти восьми миллиметровыми Flak 18 на шасси «Бюссинга — 900», вот, в принципе и всё, если не считать, что в качестве транспорта и тягловой силы выступали лошади… Обрадовался я, отобрал лучшие, вернее, работоспособные экипажи, и в воздух их погнал. К вечеру выяснил, что два звена по три машины у меня есть, боеспособные, да ещё машин пятнадцать через недельку будет, ну а остальные — в лучшем случае через месяц. Так и доложил в штаб Корпуса, и давай народ дрессировать. Надо сказать, ребята пахали как проклятые, с утра до вечера, и через неделю я уже не пятнадцать машин в небо поднял, а сорок, а ещё через неделю и весь полк в небо взлетел. За это время наши зенитчики отличились, двоих японцев завалили, разведчиков. И ещё новость хорошая пришла — Фесенко осудили, и на его место генерал Слащёв прибыл. Войска сразу духом воспрянули, и японцам под Баин-Цаганом хорошо врезали. Мы в тот день на первый боевой вылет пошли, всем полком, под прикрытием истребителей. Ох и каша же там была жуткая… Сверху поначалу и непонятно было, что там творится, то ли вулканическое извержение, то ли котёл гигантский. Вершина горы плоская, вся дымом затянута, чёрным таким, даже на вид жирным, будто нефть горит, или танки полыхают вместе с экипажами. Только видно как по дыму этому рябь пролегает, от взрывов, на мгновение, да просверкивают вспышки взрывов сквозь мглу. Одним словом — ад кромешный, как в Испании мы устроили тогда. А вокруг подножья коробочки наши горят, лёгкие, БТ и Т-26. Новые машины мы только весной получать начали, поначалу на старье воевали… Ну подходим мы, значит, к цели, штурман расчёт выдал, курс подправил чуть, на два градуса, тут откуда ни возьмись со стороны солнца их «двадцать седьмые», и много… Я в микрофон ору: «Сомкнуть ряды, стрелкам огонь без команды!» Сразу по ушам грохотом ударило, замолотили мои ребята из пулемётов, краем глаза углядел, как один прямо в воздухе рванул, и тут наше прикрытие на «сто двенадцатых» вмешалось. Короче, оттеснили их, а мы уже на курс легли и люки открыли. Посыпались наши подарки самураям на головы, и не всем они по душе пришлись. Сделали мы первый заход, цель-то крошечная, а бомб у нас по две тонны у каждого, я полк на правый разворот увёл, глянул верх, мама моя! Там такая каша… Видывал я в Испании всякое, но такое — в первый раз: очереди полощут, обломки сыпятся, парашюты пылают, а народ вниз камнем летит. Ну, мы на второй заход пошли и ещё добавили, а потом назад, на аэродром… Приземлились, пилоты повыскакивали, на техников орут, мол давай, шевелись, подвешивай да заправляй! Там желтопузики наших ребят гасят, помочь надо! А я начальника вооружения к себе подозвал, схемку ему начертил одну и велел к нашему возвращению приготовить. И пошли мы на вторую ходку. Ещё злее, ещё свирепее. Подходим к цели, в небе ещё страшнее, облаков и не видно, солнце-то с трудом различаешь, словно не день светлый, а ночь. Ну, короче вывалили гостинцы, я команду даю стрелкам, из нижних кормовых пулемётов огонь по земле. Сам, конечно соображаю, что высота далеко за тысячу метров, но пуля двенадцать мм немало весит, да вниз ещё, да закон притяжения, может, кого и осчастливит… На третий заход я под плоскости пару бочек подвесил, с испанской смесью, мы там приспособились, бензин пополам с керосином мешали и на республиканские части скидывали, хорошо полыхало… В общем, вывалили мы бомбы. Я на третий заход пошёл, с пикированием пологим, а «Хейнкель» туша тяжеленная, еле выйти успел, но бочки мои от души рванули, и огня внизу сразу добавилось. Сели на поле когда уже темнеть начало, чего там, дни-то короткие уже, осенние. Машины зачехлили. А я экипажам велел после ужина не расходится, а собраться всем в столовой. Ну, сначала всех поздравил с началом боевого пути, а потом разбор полётов произвёл, никому мало не показалось. Всем всё припомнил, и маневрирование неуклюжее, и растерянность, и самое главное, что мазали практически все, хорошо, хоть никого не сбили, а истребители наши больше половины машин потеряли, прикрывая нас… О чём я и напомнил… И велел спать укладываться немедленно, потому — что утром опять в бой. Техники всю ночь дыры в плоскостях латали, да готовились к дню тяжёлому предстоящему. А день действительно, выдался плохой. Ночью японцев не бомбили, и они смогли подтянуть зенитное прикрытие, словом, две машины мы потеряли в первый вылет, да ещё одному снаряд прямо в раскрытый люк угодил, и осколками ещё троих повредило, шли-то плотно, чтобы от шальных истребителей отбиваться. Я им команду дал груз вываливать и домой идти, а их на обратном пути всех перехватили и пожгли, неопытные ведь совсем, мальчишки, одно слово. И в последнем вылете одного истребители зацепили, но до нас он дотянул. А раненых много было. На третий день я едва половину полка в небо поднял, но сделали мы четыре ходки, потеряв ещё троих. Думаю, чем завтра воевать будем? Боезапаса нет, половина машин из строя вышла, пилоты устали до полусмерти, топлива на один вылет осталось, да хорошо, ночью транспорт опять подошёл, привезли нам всё, что требовалось, да санитарным рейсом раненых отправили в Георгиевск. Техники наши уже ходят, шатаются, но дело своё делают: машины латают, моторы чинят, регламент проводят. Ещё бы — где это видано в мирное время по три-четыре вылета в день производить? А на войне это нормальная вещь. Ещё приехали ко мне ребята из штаба ОМК, приказ привезли, послезавтра разбомбить Халунь-Аршан, крупный узел железнодорожный, откуда половина японских войск снабжалась. Почесал я в затылке и говорю им, что лучше бы туда вообще-то либо пикировщики, либо штурмовики направить, больший эффект от удара будет, мне в ответ — не получиться, из-за этого идиота Фекленко мы практически без авиации остались, раздербанил он все соединения, их жёлтые по частям и размесили, и противостоят сейчас всей японской армаде наш полк бомбардировочный, да два полка истребителей, в которых самолётов на один даже полного состава не осталось. Мне даже страшно стало от таких потерь. Но раз надо, значит надо. В армии приказы не обсуждаются. Пораскинули мы мозгами, и решили ночной вылет делать, так безопаснее будет. Взяли с собой ФАБы — 250, только-только они к нам поступили, ох и хорошая же штука… Разнесли мы эту станцию в клочья. И я за то, что штурман нас точно на цель вывел, представил его к Георгию третьей степени. Японцы и сообразить ничего не успели, палили в белый свет, как в копеечку. А мы со стороны их тыла зашли и назад рванули потом, по прямой. Жёлтые палят, а нас то там нет… Правда, как полыхала станция далеко видно было, нам сверху особенно. Самое главное, никого не потеряли из своих. Все домой вернулись. В смысле, на аэродром. Японцы после этого немного поутихли. И это дало нам недельную передышку, наземным частям. Они темп сбавили немного, и тут приказ нам пришёл о перебазировании на Баин-Тумен. Это неподалёку от нас было. Наземный персонал своим ходом отправили, а самолёты после вылета должны были уже туда отправиться. Бомбили мы Баин-Цаганский выступ, где самураи сильно вклинились. Прилетаем обратно, садимся. Не аэродром, а голое поле. Один барак стоит, да посадочное «Т» выложено. Ну, сели. Только самолёты откатили в линейку, опять моторы гудят, хорошо, что сразу разобрались, эскадрилья истребителей на посадку идёт, наших. Приземлились они, командир их, капитан Кустов мне докладывает, что прибыл вместе со своей эскадрильей в моё распоряжение, и приказ в пакете подаёт. Не успел я его открыть, опять моторы гудят, и снова к нам гости, Ер-2, «Хейнкели», «Сикорский-Юнкерс» пикирующие, транспортники. А к вечеру казаки целую толпу заключённых из концлагеря пригнали, цыган с евреями, добровольцев из сибирских лагерей. Те на себе и топливо приволокли, и боеприпасы, и лес. А как разгрузились, их сразу на стройку погнали, аэродром строить, землянки копать, капониры, позиции для зенитчиков оборудовать. Ночью к нам опять гости пожаловали, сел «пятьдесят второй» юнкерс транспортный, а на нём сам генерал Врангель прилетел, Александр Николаевич, заместитель командующего, его с двадцать пятого августа туда направили. Вызвал он меня к себе в самолёт, обрисовал обстановку, а потом, значит, в лоб, любимым русским инструментом по имени кувалда, что мол, решили они с господином генералом Слащёвым, изучив опыт прошедших боёв создать нечто новенькое, и назвали это воздушной армией. Теперь в составе части будет будут два полка фронтовых бомберов, полк штурмовиков, полк пикировщиков, и три полка истребителей прикрытия, со всеми наземными службами. Плюс особая разведывательная эскадра и полк ночников. Тут мне плохо стало. Я его и спрашиваю, мол, задачи-то какие мы решать должны? Да и должность командира такого подразделения генеральского уровня… А он мне в ответ, не переживай, мол. Получится, значит. Будем всю авиацию так переделывать, а нет, так нет, никто тебя винить не будет, учтём уроки и ещё что-нибудь придумаем. Так, что, майор, жди ещё гостей. И почти целую неделю нас никто не тревожил особо, а мы комплектацией и слаживанием боевым занимались. Вдруг через неделю объявляют обращение Верховного Воеводы России, что мол сегодня, первого сентября сего года польские демократы при прямой поддержке Франции и Англии без объявления войны вторглись на территорию России, идут ожесточённые приграничные бои… Мои орлы даже приуныли, да в обед нам новое обращение зачитали, на этот раз наше, немецкое — Адольф Гитлер, верный союзническим обязательствам объявил Речи Посполитой войну, и части вермахта начали активные боевые действия против польских агрессоров. Что тут на поле началось! Лётчики от избытка чувств стрельбу в небо открыли, митинг организовали, наш политуполномоченный Ююкин речь толканул, меня качать начали. Как представителя союзнических частей. Вечером сводку зачитали. Я и обалдел, дружок мой школьный отличился, Вилли Хенске. Так прямым текстом и заявили, что рота тяжёлых панцеров специального назначения под командованием лейтенанта СС Вилли Хенске уничтожила в течение дня полк польских «Рено», кавалерийскую дивизию и два артполка ста семимиллиметровых гаубиц французских, не потеряв ни одного человека и ни одной машины. Мне даже на душе полегчало, а ночью нам и первый боевой приказ на армию пришёл — совершить налёт на резервную японскую мотомеханизированую бригаду, стоящую возле Номон-Хан-Бурд-Обо…
Глейвиц. Оберштурмфюрер СС Вилли Хенске. 1939 год
Первого сентября в обед объявили тревогу. Мы как раз наши новенькие танки обкатывали, только что полученные, «Т-28» называется. Только не те, на которых я в «Каме» катался, а новые, модернизированые. Пушка — 8,8 см, дизель и броня — уральские, оптика и радиооборудование — наши. Не машина, а сказка! Идёт плавно, в отсеке просторно, комфортно. А броня! Лоб — 80 мм, а борт — 40! Ни какой 37-милиметровой пушкой не пробить! Ну ещё бы, такая бандура! Короче, пожрали мы с ребятами в столовке, вдруг сирена. Мы бегом на плац, только я своих эсэсманов построил, командир пред строем вышел и стал нам приказ Фюрера зачитывать. А в приказе том говорилось вот о чём: мол сегодня, первого сентября войска Ржечи Посполитой без объявления войны вторглись на территорию нашего товарища по Тройственному Союзу, России. И верные союзническому долгу, для защиты геноссе, дружба с которым скреплена кровью под Варшавой и в Испании, он, Фюрер немецкого народа Адольф Гитлер вынужден объявить войну Польше. Я даже строчки из приказа запомнил наизусть: «Польское государство отказалось от мирного урегулирования конфликта, как это предлагал сделать я, и взялось за оружие… Вероломное нападение на нашего союзника, которое нестерпимо для великого государства, доказывает, что Польша не намерена с уважением относиться к границам наших верных соратников по Договору Нового Тройственного Союза. Чтобы прекратить это безумие, у меня нет другого выхода, кроме как отныне и впредь силе противопоставить силу».
А посему, вперёд! Пленных не брать, поляков — не жалеть! За вероломство наказать требуется примерно!.. Закончил речь наш оберштурмабаннфюрер и велел экипажам танки к бою готовить, все, без исключения, а офицерам, я к тому времени уже оберштурмфюрером стал, в штаб явится за получением задания. Ну, я своим гавкнул. Те только сапогами затопали и в парк умчались, а я в штаб пошёл, вместе с остальными. Завели нас в тактический зал, это где ящик с песком стоит, на котором местность моделируют, и стали нам боевую задачу ставить. Всем досталось. Кроме меня. Нет, я, конечно, понимаю, что рота моя особая, и машины у нас экспериментальные, но если война, то какие там опыты? Воевать — так все должны в бой идти, а не отсиживаться за спиной у друзей, тем более, что я русским личный долг имею, не зря же они меня три года учили? В общем, настоял я на своём. Получил приказ и рванул в парк, к своим ребятам, а там пыль столбом, дым коромыслом, манны мои боезапас грузят, ходовую проверяют, солярку заливают. На башни траки запасные вешают, ящики инструментом забивают, всё, что положено по регламенту. Тут смотрю, один краску где-то раздобыл и на башне написал: За Родину! За Союз! Ну, я конечно ему высказал поначалу, а потом подумал, и одобрил всё-таки. Инициативу. Только в свой «Т-28» залез, гарнитуру на уши натянул, как слышу команду: На выход! Ну, так всё и началось…
Подполковник Всеволод Соколов. Восточный Фронт. 1939 год
И вот я снова на Дальнем Востоке. Господь хранит меня, и вместо жуткой мясорубки Дальневосточного или Забайкальского фронтов я прибываю в Монголию. Поздним вечером мы выгружаемся в Дзамын-Уд с недавно построенной железной дороги. Лихорадочная разгрузка танков после двухчасового стояния в тупике, ругань с комендантом вокзала, сочный мат господ офицеров из других частей, ожидающих своей очереди — все это действует на меня «умиротворяюще». Если в обычное время в России две беды — дураки и дороги, то теперь добавляется еще стихийное бедствие в лице Главного Управления Военных Перевозок. Кроме того, в Дзамын-Уде присутствуют еще и монгольские чиновники, чья деятельность, бесспорно, добавляет «порядка и организованности».
Наконец, наоравшись и охрипнув, я, вместе с двумя ротами своего батальона двигаюсь по дороге на Эрлянь. Темно как в могиле. Тусклый свет светомаскировочных фар точно сгущает тьму, вместо того, что бы разгонять ее. Наши Т-30 мерно громыхают по ночной дороге. Милосердный Боже, спасибо Тебе за то, что наш комдив, генерал-майор Анненков, в простоте душевной не делает разницы между парадной и полевой формой одежды. Сопровождающие нас Черные гусары прекрасно видны в темноте в своих белых ментиках.
Марш тянется уже второй час. Неожиданно вахмистр, едущий перед нашей машиной поднимает руку. Стоп!
— Стой! — рявкаю я. Ротные дублируют мою команду, и колонна застывает в неподвижности. Мы через чур сладкая мишень на дороге, поэтому я командую, — Башнеры! Приготовиться к отражению воздушной атаки! — и вылезши из танка по пояс, интересуюсь, — Вахмистр, что там?
— Союзники, господин подполковник.
— Не понял, кто?
— Монголы.
Точно. Навстречу нам движутся легкий БА «Хорьх», следом внушительный БА-11, два штабных «Руссо-Балта» и добрая сотня всадников, от которых отделяется группка и во весь опор летит к нам. Вахмистр сдает назад, предоставляя мне как старшему по званию разбираться с азиатскими соратниками.
Среди подъехавших видны золотые погоны даргов. Я решаю взять инициативу в свои руки:
— Кто такие?
— Конвой фельдмаршала Джихар-хана! — раздается в ответ веселый голос, — Разрешите поздравить багши-дарга с присвоением очередных званий!
Господи, да ведь это же Лхагвасурэн, собственной персоной! За девять лет, конечно, изменился, но в узеньких глазках прыгают прежние веселые чертики. Я выскакиваю из машины:
— Жамьянгийн, дружище! — тут я, наконец, обращаю внимание на его погоны. — Прошу извинить, господин полковник.
— Прекратите, Всеволод Львович. Что за счеты между своими?! — он радушно обнимает меня, но тут же принимает официальный вид:
— Господин подполковник, прошу Вас проследовать вместе со мной к хану Джихару, — он не выдерживает и заговорщицки ухмыляется, — а то, если фельдмаршал узнает, что я тебя отпустил, голову мне оторвет. И еще что-нибудь!
Я иду рядом с Лхагвасурэном. Из уважения ко мне он слез с коня и теперь топает пешочком. А вокруг нас всадники, среди которых я вижу несколько знакомых лиц. Вот Дампил Сангийн, вот — Данзанванчиг Дашийн, вон там, дальше — Аюуш Лувсанцэрэнгийн. Я знаю их еще по 1-му механизированному дивизиону. Именно тогда я и познакомился с Джихар-ханом…
В 1930 г. я оказался в группе русских инструкторов, направленных для обучения монгольских войск. Год, проведенный в Монголии, остался в памяти какой-то бесконечной чередой пьяных застолий, ремонтов, проводимых на похмельную голову, так как монгольские цирики и дарги исправно ломали все, что только можно сломать и снова застолий. И вечная жирная баранина во всех видах, то есть жареная и вареная. Я потом лет пять баранину не то что есть, смотреть-то на нее не мог…
Мы подходим к огромному автомобилю в камуфляжной окраске. Вокруг — знаменитый на весь Дальний восток личный конвой хана Джихара. Это молоденькие, чрезвычайно симпатичные девицы в ладно сидящих мундирах. Злые языки именуют их «походно-полевым гаремом», однако девушки прошли не шутейную боевую подготовку и могут запросто укоротить злой язычок. Или, если будет такой каприз, завязать его в узелок. У меня сразу начинает ныть бок при воспоминании о том, как будучи во изрядном хмелю, меня уговорили схватиться с одной из этих «батырок». Правда потом, хан Джихар даже собирался уступить мне ее «на совсем», но мне удалось отбояриться от столь щедрого предложения. Это, кстати, не она ли?…
Навстречу нам широкими шагами идет сам генерал-фельдмаршал Монгольской Народной Республики Джихар-хан. На нем белая лохматая кавказская бурка, из под которой нет-нет да и взблеснет созвездие орденов. Слегка прищурившись, он с нарочитым монгольским акцентом произносит:
— Уй-бой, кто пожаловал!
— Здравия желаю, господин генерал-фельдмаршал!
— Ой, беркут, сам прилетел, — он крепко жмет мне руку и небрежно бросает кому-то через плечо: — Коньяк давай, айран давай, гостя приветить надо!
Айран?! Желудок непроизвольно сжимается: как это я забыл о дивной привычке генерала-фельдмаршала запивать коньяк айраном — сквашенным кобыльим молоком?! Айран хмельной, не хуже пива. Эффект — поразительный! Первое ощущение — удар молотом по желудку, второе — удар по голове. Ни один нормальный человек не станет запивать коньяк пивом, а уж айраном — тем более.
Самое интересное — я кисломолочное не люблю. Ну, то есть сыр, конечно, ем, а вот творог не люблю. Сметану — только с блинами, а уж от ряженки меня и вовсе с души воротит. Но когда впервые Джихар-хан предложил мне пиалу айрана, я, из любезности, сказал ему с дуру, что в восхищении от этого напитка. И все. Все десять месяцев кряду я ежедневно пил айран. Очаровательный ординарец хана Джихара Юлдыз ежедневно приносила мне свежую порцию. И я давился, но пил — не обижать же хозяев. Да вот за прошедшие девять лет успел забыть даже омерзительный вкус этого «целебного» продукта. И вот опять началось…
Я выдавливаю из себя любезную улыбку и принимаю стакан, до краев наполненный коньяком. Чокнувшись с фельдмаршалом залпом опрокидываю в рот. Тут же в руке оказывается пиала с холодным айраном. Ну, с Богом…
— Их баярлала, хан Джихар.
— Не забыл монгольский? Молодец!
В голове уже шумит, но вырваться от гостеприимного генерала-фельдмаршала не просто. На земле расстилается кошма, появляется холодная баранина и под звуки патефонной музыки личный конвой, изгибаясь по-змеиному, танцует какой-то восточный танец. Второй стакан, третий, четвертый… В конце концов, после шестого стакана «на посошок» и клятвенных заверений, что хан меня не забудет, я отпущен восвояси. Стараясь сохранять равновесие я добираюсь до своего танка, каким-то чудом забираюсь на броню и, как Волга в Каспийское море, впадаю в башню. Сил остается ровно на то, чтобы приказать наводчику: «Командуй, братец!» Две бутылки коньяку и четыре бутылки пива с полудюжиной папирос вместо закуски — для меня это через чур. Последнее о чем я успел подумать прежде чем провалиться в хмельное забытье было то, что фельдмаршал Джихар-хан выглядел совершенно свежим, хотя пил наравне со мной. Практика — великое дело, господа!..
Как мы добрались до места, где и как размещались роты я не помню. Однако я выясняю, что машины размещены по заранее отрытым капонирам, связь с ремонтниками установлена и действует нормально, горючее пополнено до нормы, люди получили паек. К моему несказанному удивлению оказывается, что все это сделал я сам, хотя и совершенно этого не помню. Моя память включается в тот момент, когда я просыпаюсь в чистенькой юрте на походной койке, в изголовье которой помещается ведро с холодной водой, поставленное кем-то неравнодушным к судьбе пьяного офицера…
Утро встречает меня пронзительным ветром и совершенно не свойственным для этих мест холодным, мелким дождем. В такую погоду жизнь представляется как-то особенно омерзительной. Даже горячий крепкий чай с коньяком не может этого исправить. Я вяло ругаюсь с ПАРМом по поводу запчастей и текущего ремонта, нехотя рявкаю на замполита, не ко времени решившего заняться духовным обликом бойцов, бессмысленно тычу карандашом в бланк расхода горючего. В голове бьется единственная мысль: «И как же это меня угораздило?..» Так проходит первая половина дня.
После обеда (Монголия, господа! Бараний шэлюн, жареная баранина, пресные лепешки и крепкий чай) ординарец приносит сообщение, что к нам движется сам комдив. Бросив недопитый чай, я рысью мчусь осматривать внешний вид своих танкистов. Борис Владимирович весьма щепетилен в вопросе одежды. Сразу же после меня проверку повторяет наш командир полка полковник Ротмистров.
Вскоре после повторной проверки является и сам отец-командир. Подтянутый, в мундире с иголочки, он игнорирует штабной автомобиль и прибывает верхом в сопровождении полуэскадрона Черных гусар и пары легких броневиков. Ну что ж, батальон не ударит в грязь лицом!
После часа, проведенного в батальоне, удовлетворенный и изрядно повеселевший Анненков проводит с офицерами короткую беседу, в которой обрисовывает особенности будущей операции.
Основной проблемой перехода через Гоби является снабжение водой. Имеющиеся в пустыне источники и колодцы не смогут удовлетворить всех потребностей наступающей группировки. К тому же противник наверняка попробует разрушить хотя бы часть источников или сделать воду непригодной для питья. Отсюда вывод: самым главным для нас будет темп, темп и еще раз темп. Ну и плюс к этому вместе с нами в первом эшелоне пойдут сводные моторизованные инженерные батальоны службы обеспечения водой. Будут прямо на маршруте бурить скважины и ставить колодцы. Эти батальоны пользуются любыми преимуществами, им следует оказывать все возможное содействие. Ну это, Борис Владимирович, и без Ваших указаний понятно: вода всем нужна.
Проведя этот короткий инструктаж и указав первые и вторые точки маршрута Анненков отбывает, пожелав на прощание всем «вернуться своим ходом!» Ох, и сноб же Вы, Борис Владимирович! В танкистах без году неделя, а туда же: «Вернись сам!» Но человек он хороший, к сослуживцам добр и заботлив, так что мелкий снобизм можно и простить…
Солнце уходит за горизонт, и на землю словно набрасывают темное покрывало. Жара уступает место прохладе, становится легче дышать.
Замолкает изнуренная солнцем степь. Мы ждем сигнала. Докуриваются последние папиросы, взгляды то и дело бросаются на часы, руки механически ощупывают рычаги, ноги танцуют на педалях. Мимо нашей колонны проскакивают мотоциклисты. Миг, и их уже нет, только рокот мотора смолкает вдали. Нервы напряжены до предела и время тянется нестерпимо медленно.
Наконец-то! Далеко впереди полнеба озаряет яркая вспышка. Штурмовые группы начинают свою работу. Раздается громкое:
— По машинам! Заводи!
Команда еще катится вдоль колонн, а уже гудят моторы автомобилей и броневиков, трещат мотоциклы и взревывают танки. Гул нарастает. Ослепительное море огней разрывает тьму на части. Вся наша армада — тысячи танков, бронемашин, автомобилей, с включенными фарами устремляется вперед. Огненная река устремляется вглубь Внутренней Монголии. Над нами с грозным ревом проносятся эскадрильи штурмовиков, бомбардировщиков, истребителей.
Мы, первый эшелон КМГ, пересекаем границу в 2.00 по Цаган-Баторскому времени. Разведгруппы и передовые отряды уже далеко впереди.
Нам навстречу ведут первые партии пленных. Японские и китайские солдаты с растерянным, недоуменным видом бредут под конвоем монгольских цириков и уральских казаков. Мы ни разу не вступаем в бой: на гобийском направлении азиаты не ждали удара. Больно уж местность тяжела. Но не для русского солдата, макаки, не для русского человека!
На востоке начинает алеть горизонт. Тлеющая алая полоска ширится, потом становится оранжевой, сиреневой и, наконец, в небо величаво выплывает косматое огненно-белое солнце. Мой наводчик, вольноопределяющийся Айзенштайн, никогда не унывающий одессит, прикрыв глаза рукой смотрит на это великолепие и вдруг неожиданно хмыкает…
— ?
— Да вот, Всеволод Львович, вспомнилось:
Я тоже читал у Тынянова эту историю, и мы декламируем дуэтом:
Мы оба смеемся. Внезапно оживает рация:
— Ворон, ворон, я — Первый, как слышите?
— Слушаю, первый.
— Ускорьте движение. В районе Цаган-Ула контратака войск противника. — И уже просительным тоном Павел Алексеевич Ротмистров добавляет, — Поторопитесь, Всеволод Львович. Пожалуйста…
Если командир просит — дело плохо. Быстро смотрю на карту: до Цаган-Ула осталось километров двадцать. Полчаса хорошего хода. Но к такому делу надо подготовиться. Я останавливаю батальон. Из канистра доливаем воду в радиаторы, из бочек — бензин в баки.
— Бочки с брони!
— Есть бочки с брони!
— Осколочные заряжай! Досылай!
— Есть заряжай осколочные! Есть дослать!
Ну с Богом. Пошли.
Через двадцать минут у меня устойчивая радиосвязь с командиром саперно-штурмового батальона. Еще на подходе к позициям я уже знаю, что соратники «пустили пузыря». Опьяненные первыми успехами цирики и дарги полковника Одсурэна потеряли осторожность и решили взять Цаган-Ула по методу Чингис-Хана. Не дожидаясь бронетранспортеров штурмбата, застрявших на песчаном участке, монголы с диким визгом и гиканьем конной лавой пошли в атаку.
На их несчастье в Цаган-Ула оказался сильный японский гарнизон (Низкий поклон и троекратное ура в честь разведки!). Командир гарнизона, человек не глупый и храбрый, организовал столь серьезный отпор, что Одсурэн откатился назад, потеряв до 40 % личного состава. Теперь уже и батальон подполковника Самохвалова не мог ничего поделать, и теперь они ждут нас, чтобы нанести совместный удар.
Уже на подходе я разделяю батальон. 3-я рота будет обходить слева, а я сам с остальными, правым уступом, пойду в лоб. Подполковник Самохвалов интересуется когда ему поднимать свой батальон? Я отвечаю, что пусть начинает одновременно с нами и прошу его особенное внимание обратить на противотанковые пушки японцев, о которых он уже сообщал ранее. Сапер обещает, и я рявкаю в рацию:
— Слушать всем! Я — Ворон, атака!
Ротные «воронята» подтверждают, и 55 танков батальона, резко ускорившись, вылетают на врага.
Цаган-Ула обнесен глинобитной стеной, из-за которой лупят пулеметы, минометы и гулко ахают винтовки. Но «антитанки» пока молчат. Машины первой роты на всем ходу проламывают стену и врываются в город. Я вспоминаю свой опыт войны с японцами и командую:
— Бейте по фанзам! Там пушки часто укрывают!
Танки рвутся сквозь хилые китайские домики, и, кажется, находят несколько интересующих нас японских 37 мм пушченок. Я высовываю голову из люка. Сзади гремит русское «Ура!», и визжат монголы, дорвавшиеся до тех, кто только что пулеметами прореживал их ряды. Ну, что ж, я не удивлюсь, если после кавалеристов Одсурэна не останется пленных. Если вам хотелось жить, макаки, у вас было время сдаться в плен!
Капрал Антонио Капоне. Командир танка
Не успел я ничего толком сообразить, как эти морды перекошенные уже возле нас были. Мы-то что думали: сейчас артиллеристы отстреляются. Потом, как полагается, оркестр, знамёна впереди, и вперёд, в атаку. Какое там… Расстояние от окопов до нас жёлтые пронеслись словно зайцы от охотника. Никогда не видел, чтобы так быстро бегали! Мы и сообразить ничего не успели, как сразу четверо наших вспыхнуло. Слышу только голос по рации командирский: «Огонь! Огонь! Порка Мадонна!» А потом только шёпот: «Мама ми…» И тишина: грохот дикий и звон брони. Смертник до него добежал. Не разглядели за спинами бегущей пехоты. Потом вообще, началось — лезут с перекошенными мордами на броню, штыками и прикладами колотят, пытаются люки вскрыть. Я такого себе даже представить не мог! Хорошо, русские товарищи не растерялись, я так понимаю, там ребята все опытные были, и давай нас пулемётами чистить. Потом наши на танкетках спохватились. В себя пришли, и как вмазали! Из огнемётов в упор. Струи огня, чёрный дым, и вой. Вой просто нечеловеческий. Я ещё понимаю, когда на учениях. А когда по живым людям… Я в себя, откровенно говоря, пришёл, когда блевать кончил, а наводчик мне высказал, что по этому поводу думает. Но тут уж я его на место поставил. А когда отбили от нас жёлтых, то осмотрелись, и не по себе стало. Стоят шесть БТэшек наших, полыхают. А командирская вообще — груда обломков. Башня возле нас валяется, это она по нам жахнула со всей дури. Вокруг горы трупов лежат. Кровища везде, кое-кто ещё шевелиться, сразу всю нашу дурь как ветром повымело. Слышу, опять в наушниках голос командирский, только не ротного, а комбата: «Вперёд, ребята! Аванти!» Я ногой мехвода, пошли! И тронулись. Прямо по телам. Опять слышу команду, мол, огнемётчики вперёд, танкисты, прикрывайте их. Пехота следом, за бронёй прячется. Ползём. Медленно, но ползём. Тридцать третьи, словно слоны в Римском зоопарке изо всех хоботов поливают. Мы же снаряд за снарядом в каждую дырку кладём. Только вдруг малышка впереди раз, и исчезла, сразу сноп огня из-под земли. В волчью яму провалилась, а там мина… Живых после такого не остаётся… Тем более, когда запас огнесмеси вспыхивает… Моя машина даже стала от неожиданности. Ну, снова механика ногой, да посильнее, ору дурным голосом: «Вперёд, скотина! Жми, животное!!! Нас же спалят!» Вроде пришёл в себя, да как даванул, только брызги из-под траков. Сам только успеваю из пушки палить. А куда? Да в белый свет, лишь бы грохоту побольше было, чтоб страх свой заглушить, недостойный настоящего фашиста. Вдруг резко так хлоп, и встали. Двигатель заглох. Носом потянул — нет, гарью не пахнет, да и не попадало по нам ничего такого, не было и всё. Не понял. В перископ глянул — Мадонна миа! Застряли в воронке, прямо мордой угодили! Я Леоне, механика своего как начал костерить, но обошлось. Не спалил нас. Хотя какие-то жёлтые сильно старались нас поджечь из своей пукалки противотанковой. Да броню так и не смогли пробить. Выдержала уральская сталь. Я потом нашему капеллану даже молебен благодарственный заказал по этому поводу, и Святому Луиджи свечку поставил в часовне, когда вернулся… Вдруг слышу, лязгает что-то сзади, потом потянули нас. Ребята зацепили и выдернули бронетранспортёром. Затем вперёд заскочили и прикрыли своим корпусом, пока мы наружу выскочили и осмотрели танк на предмет повреждений. Обошлось, только немного машину в земле изляпали, когда зарылись. А потом я с удовольствием морду мехводу набил. Мы почему в воронку попали знаете? Этот кретино с закрытыми глазами в бой шёл… От страха… Но, ворвались мы в город, там ещё та каша была. Если бы не наши огнемёты — пожгли бы нас ко всем святым и Мадонне! И пехота русская выручила: эти ребята в бою такими лихими оказались — куда там СС! Как только мы за стены города зашли, они вперёд. И давай зачистку проводить, только гранаты в окна летят, да успевают диски и обоймы в оружии менять. А из окон по нам только что кирпичи не летят… Выбрались на площадь городскую, а там пейзаж оригинальный. Виселицы, богато украшенные китайцами. Потом уже выяснилось, что это так называемые «симулянты» и «саботажники». По-простому говоря, взяли первых попавшихся и вздёрнули…
Бой когда закончился, глянул я на свой танк и дрожь меня пробила: весь грязный, закопчёный, исцарапанный. Куча вмятин непонятно откуда. Потом уже вспомнил, что пытались нас прикладами молотить и всем, чем в руку ляжет. Резина на катках, и та штыками изрезана. Да ещё вспомнилось, как наши огнемётные танкетки этих макак жгли, запах этот, вонь… В себя пришёл, когда один русский флягу под нос сунул, запах вроде ничего, но продрало до костей. Зато сразу легче стало. И в себя пришёл. Спрашиваю, как называется этот благословенная вода жизни? Объяснили мне на пальцах, что это русский национальный напиток под названием «самогон». Странно… Я всегда считал что у них это водка. Словом, полегчало мне, и я за своего механика принялся. Устроил ему сначала курс строевой подготовки. А потом заставил танк отполировать. Тряпочкой. Бедолага всю ночь пахал. А все остальные спали…
Витторио Леоне. Доброволец
Когда город взяли, стали потери подсчитывать. Страшная картина вырисовалась. Сожжено восемнадцать танков, из экипажей только двое уцелело. Танкетки огнемётные почти все потеряли. Те, что с баком на моторе — японцы из бронебоек пожгли, а те, что с прицепом — по волчьим ямам и минным полям. Пехоты потеряли не так много, всё же русские нас прикрыли. Я думаю, если бы не они — задавили бы нас жёлтые. Массой бы просто задавили. Они же смерти не боятся, прут, будто сумасшедшие. Когда толпа на нас рванула, я, если честно, тоже растерялся. Потому что даже представить себе не мог подобного. Конечно, нам говорили на лекциях, даже показывали фотографии, раз и кино крутанули по этому вопросу. Но одно дело так, а другое — в жизни. Когда всё это с тобой происходит. Нет, всё-таки русские товарищи нас спасли… Когда танки по горелым телам пошли вперёд, мы даже опешили вначале, по телам ведь идут! По людям! Потом спохватились: это уже не люди. Это мертвецы, а им не больно. Оказывается, тело в огне уменьшается. Я даже себе представить не мог такого… Одна картина в память врезалась. На всю жизнь, наверное. Когда наш танкист из «БТ» уже в городе вылез, посмотрел на свой танк и в обморок упал. Сомлел от одного вида своей машины. Там, лучше промолчу…
Пехотинцев мы потеряли где-то человек двести. И все по дурости своей. О подвигах мечтали, идиоты! Надеялись домой вернуться с медалями, орденами. Блеснуть, так сказать, порассказывать всякие истории. Расскажут. Апостолу на том свете. А там уже решат, куда их. То ли по местам прогулки Данте Алигьери, а может кому и повезёт, будут яблоки в раю грызть. Русские монахи утверждают, что павший за Родину прямиком в рай попадает. Я им верю. Если не верить в лучшее, то можно очень быстро сойти с ума. Мне вот не спалось всю ночь. Я по городу бродил. Гражданских в нём если и были, так только те, что в центре города на виселице просушивались. Японцы всех их внутрь страны угнали. А может и не угнали, добровольно ушли. Про нас, в смысле союзников русских, такую агитацию развели — куда там доктору Геббельсу. Так что может и вправду сами ушли. Город сам грязный до невозможности. Как Римские трущобы. Домики вплотную стоят, иногда между ними только боком пропихнутся можно. И нищета страшная. Мы в один, с виду приличный вошли, просто кошмар: полы земляные, стены облупленные. Нищета, одним словом. У нас в Италии люди тоже не сказать, чтобы богато жили, но при Дуче намного лучше стало: безработица исчезла, производство выросло, да ещё как! Новых заводов понастроили, фабрик. Самое главное — Россия все свои обязательства выполняет. Раньше у нас какие проблемы были? Сырья не хватало, хоть ты тресни! А сейчас, куда не глянешь, всюду объявления: Требуются рабочие, обучаем рабочих, нужны рабочие… Да чего там говорить: когда в тридцать пятом нам на модернизацию они свой штурмтрегер пригнали, «Александр III», наши на него ещё новые турбины ставили, так на верфи почти пять тысяч человек набрали! А сколько народа понадобилось, чтобы сами машины сделать? Я не знаю, но вроде не меньше. Ещё в газетах писали, что только этот заказ дал прирост почти пятнадцать процентов общего производства. А самолёты? Как вспомню, какие мы поначалу делали, стыдно становится. Зато сейчас красавцы! И без ограничений в количестве. Топливо — подешевело, продукты — всякие разные! И самое главное: все при деле. Безработных нет. А начиналось всё с поставки хлеба русским… Да. Всё-таки наш Дуче молодец! Вовремя сообразил, за кого надо держатся!..
Поделиться книгой: