Помоги проекту - поделись книгой:
Как только хан со своей блестящей свитой выехал из ворот, Джерен-Эдже упала к его ногам. Но недаром говорят старики: «Чем ходить к жестоким ханам, лучше пойти к милосердным горам». Джерен упала на пыль дороги, не давая коню проехать. Она плакала и молила, но никто не слушал её мольбы. Грозный хан взмахнул своей камачой — нагайкой, — и телохранители оттащили Джерен с дороги. Но она снова бросилась к хану. Тогда телохранители привязали её к высокому столбу, вбитому в землю у городских ворот, чтобы путники привязывали к нему своих верблюдов. Но тут из толпы выбежал Мемед-ученик. Одним прыжком, словно барс, юноша бросился вперёд и повис на узде ханского коня.
— О всесильный! — воскликнул юноша. — Жизнь и смерть в твоей власти. Верни свободу Чеперу!
Взбешенный хан готов был ударить юношу своей камачой, но хитрый мулла узнал Мемеда.
— Остановись! — зашептал он хану. — А ты, дерзкий, отойди с дороги и не трать попусту слов, потому что никакие слова не могут помочь Чеперу.
Он указал своим высохшим пальцем на столб, к которому была привязана жена резчика, и торжественно произнес:
— Помни, несчастный! Как не может расцвести этот столб, так не может увидеть солнца грешник, нарушивший закон аллаха и шаха!
— Ты прав, мой мулла! Не может! — тряхнул головой Кызыл-хан, и всадники ускакали.
Вместе с Мемедом добрые люди отвязали от столба жену резчика и под руки отвели её домой.
Так было. Тяжёлые времена пришли для Мемеда. Но старики говорят: «Сталь закаляется в огне, а сердце мужчины в беде». Когда-то Мемед был весёлым и шаловливым, как верблюжонок, а теперь он узнал нужду и горе. Он выполнял за мастера все работы и не выпускал резца из рук ни днём, ни ночью, чтобы зарабатывать на хлеб для себя и для жены резчика. Он любил Чепера, как отца, и решил во что бы то ни стало освободить учителя.
Мемед крепко запомнил слова муллы: «Как не может расцвести столб, так же не может увидеть солнца Чепер». Он отважился на смелое дело.
Лишь только взошла луна и ночь стала светлой, как день, Мемед взял свой резец и пошёл к городским воротам. Они были заперты в этот поздний час, но это не остановило юношу. Он пошёл вдоль арыка и выбрался по нему из города. Так он вышел к воротам со стороны поля. Мемед осмотрелся — кругом никого не было. Он подошёл к столбу и принялся за работу.
— Только бы успеть до утра! Только бы не опозорить себя и выполнить то, что задумал, — шептал юноша, а его проворные руки уже проводили первые линии рисунка. Так работал он до утра, пока не услышал звуки труб.
Весёлый и довольный, возвращался Кызыл-хан с удачной охоты. Подъезжая к городу, хан увидел, что у ворот собралась большая толпа народа.
— Что там случилось? — воскликнул хан и приказал своим слугам узнать, в чём дело. Но навстречу наместнику уже бежал с криком начальник городской стражи. Он упал в пыль дороги и воскликнул:
— О могущественнейший из ханов! Свершилось чудо! Старый столб, что стоит у ворот, расцвёл.
Хан подъехал к воротам и увидел, что деревянный столб сверху донизу был покрыт диковинными цветами. Цветы были как живые и сверкали в лучах восходящего солнца.
Кызыл-хан обрадовался. Он ударил себя по колену, засмеялся и сказал:
— Я отошлю этот прекрасный столб самому шаху. Он украсит им террасу своего дворца, а мне пришлёт в награду халат со своего плеча!
— О несравненный хан! — прогнусавил мулла. — Ты сказал мудрое слово, но ты забыл о справедливости. По справедливости это чудесное дерево принадлежит мне, потому что ты уже получил решётки!
Хан закричал: «Молчи, жадный человек!»
Мулла завопил: «Побойся греха!» — и поднял свои длинные руки к небу.
Они спорили и бранились при всём народе до тех пор, пока из толпы не вышел Мемед-ученик.
— Ваш спор не стоит крика! — сказал юноша. — Прекратите его и выслушайте меня.
Мулла и хан замолчали, а Мемед продолжал:
— О мулла! Не сказал ли ты, что когда расцветёт этот столб, старый Чепер увидит солнце? Отпустите его на свободу, и он украсит искусной резьбой двери твоей мечети! Поверьте, никто из вас не будет в обиде.
Мулла обрадовался, а хан согласился.
Долго идёт караван по пустыне, но приходит к цели. Рассказ мой тоже к концу приходит.
Всю ночь толпились соседи в доме Чепера-аги. Всем хотелось поздравить его с избавлением от зиндана.
Помолодела, повеселела Джерен-Эдже. Она всю ночь угощала гостей жирным пловом и сдобными лепёшками. Она говорила им:
— Веселитесь! Сегодня у меня праздник в сердце!
Но Чепер-ага не вышел к соседям. Он задумал страшное дело. Всю жизнь соблюдал он закон аллаха и шаха и на мёртвом не изображал ничего живого. Но теперь пришло время нарушить старый закон, пришло время отомстить мулле и хану. Но об этом он не сказал никому ни слова. Люди знали только, что старый мастер вдвоём с Мемедом всю ночь работали в мечети: по приказу муллы они делали новые дверные решётки.
Конечно, всем очень хотелось поскорее взглянуть на новую работу знаменитого резчика, и наутро на площади перед мечетью собралась такая толпа, что некуда было бросить камня.
И вот взошло солнце. На башнях ханского дворца запели трубы-карнаи, и сам наместник, окружённый слугами и телохранителями, прискакал на базарную площадь.
Мулла тоже пришёл. Руки его дрожали от жадности. В уме он подсчитывал наперёд, сколько получит прибыли от тех, кто придёт в мечеть полюбоваться искусной работой Чепера.
Все смотрели на двери, но они были закрыты шёлковым покрывалом.
Увидев муллу и хана, резчик и его ученик взялись за края шёлка, но нетерпеливый мулла оттолкнул их и сам сорвал покрывало. Толпа ахнула, и вдруг раздался хохот. На потемневшем от времени дереве высокой двери длинная змея с лицом муллы обнимала жирного надутого фазана, как две капли воды похожего на наместника.
— Что сделали эти несчастные! Или им жизнь надоела! — в ярости закричал наместник.
— Бейте их! Душите их! Растерзайте! Они нарушили древний закон! — задыхаясь от бешенства, хрипел мулла.
Но Чепер и его ученик исчезли. Толпа велика, — иди ищи булавку в большом бархане.
А люди смотрели на работу резчиков и смеялись всё громче и громче. Они смеялись до слёз, и в их сердцах страх перед наместником и муллой сменялся презрением и гневом. Сколько ни кричали мулла и хан, сколько они ни грозили, никто их уже не боялся.
Так отомстил старый резчик жестокому хану за всё то зло, что он сделал людям. Вот чего может достигнуть мастер, если он в совершенстве владеет своим ремеслом.
Я рассказал, а вы послушали. Теперь пускай другие расскажут.
А я прибавлю: правильно говорят туркмены — «Настоящему молодцу сто ремёсел к лицу».
Рассказчик умолк. Молчали и слушатели, потому что их мысли улетели в далёкие времена и не могли сразу возвратиться в сегодняшний день. Не молчал только холодный зимний ветер — по-прежнему он стучался в ставни и завывал в трубе очага.
— Ай, погода! — с досадой вздохнул толстый чайханщик и изо всех сил дунул в трубу самовара. Из поддувала облачком вылетели золотые искры, а самовар, словно обрадовавшись, что теперь и к нему подошёл черёд развлекать гостей, загудел громко и басовито, по-домашнему, по-хозяйски, словно сытый кот, которого пощекотали за ухом. Сразу стало уютнее в чайхане, и лица гостей повеселели.
— Друг-чайханщик! — хлопнул в ладоши седобородый узбек: — Налейте нам чаю погорячее, а то кровь стынет, слушая, как воет зима.
— Несу, несу! — отозвался проворный чайханщик. Он подхватил на ладонь большой круглый поднос, густо уставленный красными, зелёными и белыми чайниками, и с поразительной лёгкостью побежал по переполненной людьми чайхане со своей тяжёлой ношей. Никого не толкнув, никого не задев, на ходу раздавал он горячие чайники, и обрадованные этим теплом гости зашумели, развеселились.
— Вот ловко! — фыркнул в рукав халата Бяшим, указывая на толстого чайханщика: — Совсем как в кино!
— Тише ты! — пригрозил Аман товарищу.
В это время один из гостей, пожилой казах в круглой, обшитой лисою шапке, встал с места и почтительно обратился к старому плотнику:
— Спасибо, Бавам-ата; твоя повесть обогатила наш скромный разум и затронула сердце!
Сказав так, он низко поклонился аксакалу.
— Спасибо, спасибо, отец! — закивал головой бодрый и подвижной старик из Коканда. — Рассказ был достоин рассказчика! Но, не кончив дела, рано наслаждаться покоем. Не томите нас ожиданием, эта, скорее назначьте себе преемника, передайте зелёную пиалу другому. Мы ждём рассказа!
И тотчас чайханщик, повернувшись на носках, как волчок, подбежал к стойке и наполнил чаем зелёную пиалу. Легко подхватив её пальцами, он склонился перед плотником и запел:
В ту же минуту пиала очутилась в руках аксакала. Старик улыбнулся, неторопливо поднялся с кошмы и, мягко ступая обутыми в пёстрые носки — джурапки — ногами, подошёл к сидевшему у стены кокандцу. Он протянул ему пиалу.
— Ай, ай, ай! — притворно завздыхал кокандец. — Ты наказал меня за болтливость! Сидел бы я тихо да молчал…
Но Бавам-ата перебил его:
— Тихий мужчина хорош только в могиле.
— Но где же я найду красноречия, чтобы занять беседой столь достойных слушателей?! — развёл руками кокандец и вдруг молодо рассмеялся: — О туркмен! Вы проникли в глубину моего сердца! Если бы я промолчал ещё хоть одну минуту, я задохнулся бы от бесчисленных историй и происшествий, которые таю в своей памяти!
— Пускай же скажет твоими устами далёкий Коканд! — ответил Бавам-ата и возвратился на своё место.
Тогда кокандец поднялся, быстрыми маленькими глоточками осушил пиалу и начал.
ТАЙНА РАЗБИТОЙ ЧАШИ
Друг мой, ты сказал «Коканд», и моё сердце запрыгало от этого слова. Я прошёл много дорог и видел много богатых стран, но нет для человека земли прекраснее, чем тот край, где он вырос и впервые увидел солнце!
Кто не знает Коканда, — тот не знает счастья! Кто не видел Коканда, — тот не видел чуда! Так я думаю.
Ты скажешь: в Коканде жарко. Я скажу: в Коканде щедрое солнце! Ты скажешь: в Коканде сухо. Я скажу: много воды в Коканде! Течёт по Коканду быстрый Сай и несёт людям прохладу, маки, красные как рубин, и тюльпаны, яркие как огонь, цветут на его берегах. А знаешь ли ты, какие огурцы вызревают в Коканде! Сладкие точно мёд, хрустящие, прохладные, заставляющие забыть о жажде и пробуждающие желание к пище! А сколько песен поют в Коканде, сколько чудных историй расскажут тебе старики про родную землю! И я расскажу вам одну из них.
Слушайте.
В древние времена правил в Коканде грозный и жестокий Мадали-хан. Он был так богат и имел столько сокровищ, что даже учёные мудрецы и те не могли сосчитать его богатств. Но все сокровища хана не могли сравниться с драгоценной чашей — касой. Хотя и была она сделана из обыкновенной глины, но покрыта таким тончайшим узором, что его надо было разглядывать через китайское стекло, которое во много раз увеличивало рисунок. И тогда вы видели ветви граната с резными листьями и плодами, такими спелыми, что хотелось их сорвать и отведать на вкус. Онор-гюль — вот как назывался этот несравненный узор. Тысячу лет назад его создали искусные мастера Хорезма и тайну своего мастерства унесли в могилу.
Круглая, как солнце, голубая, как небо, красавица чаша стояла посреди дворца на золотой подставке, и сто воинов день и ночь охраняли её, и никто, кроме хана, не смел приблизиться к чаше — так дорожил ею всесильный владыка Коканда.
И вот однажды возвратился хан из похода. Он вернулся с победой и велел трубачам трубить себе славу. Трубачи — карнайчи подняли в небо свои саженные трубы и затрубили так громко, что стены дворца задрожали, а великолепная чаша упала и разбилась вдребезги. Узнав об этом несчастье, грозный хан так разгневался, что пламя вылетело у него из ноздрей. Три дня он не выходил из своих покоев, а на четвёртый призвал к себе лучших мастеров из гончарного ряда и приказал им заново склеить чашу, но так, чтобы не было видно ни одной трещины.
Гончары развели руками, но грозный хан затопал на них и закричал:
— Негодные! Если вы не исполните моего приказа и я замечу на чаше хоть одну царапину, каждый третий из вас будет повешен, а дома ваши я сровняю с землёй!
С ханом спорить не станешь. Гончары собрали в мешок осколки разбитой чаши и, печальные, вернулись в гончарный ряд. Всю ночь они разглядывали черепки, но даже самые ловкие мастера не могли придумать, как взяться за дело. И вот утром и стон и плач поднялись в гончарном ряду. Рыдали жёны, кричали дети, стонали старики и старухи, заранее оплакивая гибель своих кормильцев.
Тогда старшина гончаров, чернобородый Али, заткнул пальцами уши и сказал:
— Перестаньте кричать! Хан жесток, и слёзы детей не спасут нас от гибели! Вспомним лучше Усмана-агу и спросим у старика совета. В юности он был украшением гончарного ряда, — не поможет ли он нам в старости? Сто лет он живёт на свете, но до сих пор каждую пятницу присылает на базар полную арбу хурмача — больших кувшинов, и знатоки платят за них по двенадцать теньга, потому что даже в полдневный зной вода в них остаётся прозрачной и прохладной, как горный снег.
Нет коня — поскачешь на ишаке! Пришлось гончарам собираться в путь и ехать в далёкий кишлак Риштан к старику Усману.
Старый гончар усадил гостей на супе, покрытой пёстрым ковром — паласом — и приказал ученику и праправнуку Джафару принести мастерам зелёного чаю. Долго прихлёбывали чай гончары Коканда, долго перебирал старик черепки ханской чаши своими морщинистыми руками. Уже солнце поднялось на полдень, уже солнце склонилось к закату и по земле легли длинные тени, а старик молчал.
Наконец он покачал головой и сказал:
— Нет, эту чашу склеить нельзя.
Тогда гончары заплакали ещё громче, чем их жёны и малолетние дети, а старшина Али закрыл руками лицо и в отчаянии прошептал:
— Теперь, отец, нас никто уже не спасёт!
При этих словах слеза печали скатилась по белой как снег бороде Усмана. Он воскликнул:
— Эй, нет! Я не допущу вашей гибели! Ступайте к Мадали-хану и добейтесь отсрочки на год. Год — долгий срок, и никто не знает, что может случиться за год. Быть может, я догадаюсь, как склеить драгоценную чашу.
Целый год никто не видел Усмана-аги. Он заперся в своём доме и уже не присылал на базар своих кувшинов. А гончары, замирая от страха, ждали окончания срока.
И вот ровно через триста шестьдесят четыре дня все гончары города собрались на базарной площади, но никто уже не верил в спасение. В знак печали они разорвали на себе одежды и посыпали головы дорожной пылью. В знак горя их жёны надели синие покрывала, а дети так громко плакали, что смотреть на них было жалко. Но жестокий хан не знал милосердия, — его сердце обросло волчьей шерстью. На площади, перед своим великолепным дворцом, он приказал построить помост для казни, и палачи уже готовили верёвки. Наконец воины громко ударили в барабаны, возвещая начало казни, и несчастные гончары расстались с последней надеждой. Но именно в эту минуту все увидели старика Усмана.
Старый гончар медленно ехал на ишаке, бережно держа перед собой большой свёрток, укутанный мягкой кошмой, а следом за ним шёл его праправнук и ученик Джафар. Не спеша, как и следует аксакалу, Усман-ага приблизился к гончарам и, по обычаю, прежде всего отдал им привет-салям. Гончары взглянули на мастера и увидали, что за один только последний год он постарел больше, чем за все сто лет своей долгой жизни: руки его дрожали, а глаза почти не видели. Усман-ага сел на ковёр рядом со старшиной и знáком приказал Джафару развязать свёрток. И о чудо! О радость для глаз и сердца! Гончары увидели ханскую чашу! То, что было грудой осколков, кучею черепков, не более ценных, чем горсть земли, снова стало несравненной ни с чем красотой! Сколько ни разглядывали гончары чашу, сколько ни постукивали по ней тонкой камышинкой, чаша звенела серебряным звоном, и этот звон отзывался радостью в каждом сердце.
Ай-ля-ля! Тум-тум-дзы! Ходуном заходила площадь! Гончары плясали и пели, смеялись и плакали, и обнимали друг друга от счастья! Старшина взял в руки большое глиняное блюдо и стал обходить гончарный ряд. Женщины бросали на блюдо свои серьги и кольца, мужчины щедро бросали деньги, даже дети не хотели отставать от старших и клали на блюдо свои расшитые тюбетейки. Когда блюдо наполнилось до краёв, почтенный Али с поклоном поставил его у ног Усмана, но старый гончар не принял подарка. Он сказал:
— Я награждён уже тем, что своим трудом сохранил для людей эту прекрасную чашу, а для ваших жён и детей сохранил ваши жизни. Другой награды мне не нужно.
Тогда гончары роздали всё, что собрали, нищим, и бедняки громко прославили щедрость Усмана-аги. Сам грозный хан, увидев свою прекрасную чашу рождённой заново, приказал наградить гончара по-царски и прислал ему в подарок чёрного бесхвостого ишака.
Не прошло и недели, как слава о чудесном мастере разнеслась по всему Коканду. На площадях, на базарах, в каждом доме и даже в мечети все люди говорили одно и то же:
— Усман-ага владеет чудесной тайной! Он знает составы, связывающие и склеивающие без трещин, и разбитую вещь превращает в новую!
Гончары сказали: «Усман-ага уже стар, и дни его сочтены. Не должен ли он передать свою тайну нашему сословию?» — и стали собираться в дорогу.
Поделиться книгой: