И обрушилась стена

Камера приближается к доктору Бому, одетому в обычный современный костюм.

Доктор Бом (страстно). И пока малыши играют с заряженным оружием, мы, те, кто знает об опасности, обязаны заявить об этом вслух. Пусть другие залезают норы и дрожат от страха перед чёрным призраком или сенатором Маккарти, но я вам говорю…

Майкл добрался до конца своего ряда и собирается выйти. Студент, который ранее не сводил с Майкла глаз, подаётся вперёд и раздражённо шепчет.

Студент. Почему бы тебе не послушать этого человека?

Майкл (иронично). Расслабься. Брат. Созерцай поток жизни, не привязываясь к нему.

Мы слышим страстный голос доктора Бома, пока изображение медленно затемняется. Последние его слова звучат во время перехода к следующему кадру.

Доктор Бом (глас вопиющего в пустыне). Учёные не освобождены от морального бремени, которое лежит на человечестве. Мы должны думать. Мы должны выбирать. Мы должны брать на себя ответственность.

ПИЦЦЕРИЯ

Крупным планом газетный заголовок над фотографией Бома:

МАККАРТИ НАЗЫВАЕТ БОМА «КРАСНЫМ АГЕНТОМ»

Камера движется, пока мы читаем это, и становится видно, что газету держит в руке тот самый студент с суровым интеллигентным лицом (его зовут Питер Стоун), который выглядит старше остальных студентов. Это он наблюдал за Майклом в эпизоде лекции и говорил с ним в эпизоде с Бомом. Мы находимся в пиццерии в Кембридже. Студенты уже готовятся к защите диплома. Они повзрослели. Мы замечаем Майкла и Кэти, сидящих за столиком с друзьями, и приближаемся к ним.

Сейчас у Майкла волосы ещё длиннее и более всклокоченная козлиная бородка. На Кэти джинсы. Один из их друзей отрастил пышную окладистую бороду. Мы слышим, как из музыкального автомата доносится песня Чака Берри. На стене висит увеличенная фотография Хамфри Богарта в фильме «Касабланка» — с потухшей сигаретой в зубах.

1-й студент (чуть подвыпивший). Хорош трепаться! Говорю тебе, Копенгагенская Интерпретация была блестящей для своего времени, но теперь она стала не более чем оправданием интеллектуальной лени. Пора прекратить цитировать этого старикашку Бора как догму и начать думать о том, что означают эти чёртовы уравнения.

Майкл (с иронией, которая, как мы начинаем понимать, для него типична). Мы говорим о физике или о философии? Я на своей шкуре знаю, как невероятно сложно получить докторскую степень в области физики. Я не хочу одновременно работать ещё и над диссертацией по философии.

2-й Студент с подозрением осматривает пиццу.

1-й студент. Старый добрый прагматик Майкл. «Никогда не спрашивай, что всё это значит, спрашивай только, работает ли это». Так?

Майкл (закуривая сигарету). Прагматизм был вполне хорош для Бора. Он был вполне хорош для Бриджмена. Он был вполне хорош для Гейзенберга.

Кэти (тоже слегка навеселе; поёт мотив «Этой старомодной религии»).

Ах, этот старомодный прагматик, Этот старомодный прагматик, Это было хорошо для Бора и Бриджмена, Это было хорошо для Бора и Бриджмена, И это вполне хорошо для меня.

2-й студент(перебивает Кэти). Эй, по-моему, нам подали пиццу с анчоусами.

2-я студентка (перебивает 2-го студента). Майкл, неужели ты ни разу не интересовался, что на самом деле делает электрон, пока мы на него не смотрим?

Майкл (невозмутимо и с некоторым превосходством). Да. Интересовался, когда был первокурсником. Тогда же я понял, что Гейзенберг прав. Интерес к этому сродни интересу к тому, сколько ангелов смогут танцевать на булавочной головке. Это философия, а не наука.

1-я студентка. И в чём же разница между философией и наукой, мистер Эксперт. Если обратиться к основам?

Майкл. Наука — это то, что мы знаем. Философия же — это то, что мы не знаем и о чём можем лишь догадываться.

2-я студентка. Эйнштейна интересовало, что делают электроны, когда мы их не видим.

1-й студент (перебивает её). Или электроны существуют только в наших головах — а это солипсизм, или же электроны занимаются своими чёртовыми делами, даже когда мы на них не смотрим.

2-й студент. Вы же знаете, что я не выношу, когда в пицце эти проклятые анчоусы.

2-я студентка (Майклу). Неужели ты никогда не задавал себе вопрос: «Что же, чёрт побери, стоит за всеми этими уравнениями, с которыми мы так ловко управляемся? Что на самом деле за ними стоит? Какая реальность?»

Майкл (имитируя сценку из «Сокровища Сьерра-Мадре»). Я квантовый физик. И плевал я на вашу во-ню-ю-ю-чую реальность!

Все смеются над мексиканским акцентом Майкла. Мимо столика проходят люди в одежде, характерной для студенчества пятидесятых годов, направляющиеся в туалет или из туалета.

1-й студент. Но я хочу когда-нибудь узнать, как эти долбаные электроны проводят своё время, когда мы за ними не наблюдаем.

Майкл (сухо). А я хочу, чтобы у меня был приличный счёт в банке, и я мог себе позволить не слушать ничьи бредни.

2-я студентка. Уравнения Шрёдингера, как ни странно, действительно нам объясняют, что делают электроны, когда мы за ними не подсматриваем. Когда мы на них смотрим, они бывают лишь в одном состоянии, верно? Ну а после, когда мы не смотрим, они пребывают в каждом вероятном состоянии.

Майкл. О, Боже, вот это и называется путать карту с территорией.

2-я студентка. Ты не следишь за периодикой, мой друг. Это только что доказал Хью Эверетт из Принстона. Электроны находятся в каждом математически вероятном собственном состоянии до той самой наносекунды, когда мы начинаем бомбардировать их световым пучком, чтобы увидеть, чем же занимаются эти маленькие сволочи…

2-й студент. Никто меня не слушает. Они положили в мою пиццу эти чёртовы анчоусы. Вы же мне обещали. «Никаких проклятых анчоусов».

1-й студент (скептично, 2-й студентке). Да, а кот Шрёдингера одновременно мёртв и жив. И Гитлер в некоторых вселенных так и остался художником-любителем. Чёрт побери, я ищу в физике реализм, а не сюрреализм.

2-я студентка. Посмотри ещё раз на эти чёртовы уравнения. На классические волновые уравнения Эрвина Шрёдингера, которые мы ежедневно используем.

Майкл (1-му студенту). Вот что получается, когда ты спрашиваешь о реальности в физике. В ответ слышишь всякую ахинею. Держи деньги в собственном кошельке, как сказал тот же парень.

Мимо столика неожиданно проходит человек в древнеримском военном облачении. Изумлённый Майкл в полном смятении провожает этот призрак взглядом. Остальные ничего не замечают.

Кэти (снова напевая).

Это было хорошо для старого фон Нойманна, Это было хорошо для старого фон Нойманна, И это вполне хорошо для меня.

Последняя строка её песенки ещё звучит в следующем кадре.

КОМНАТА В РИМСКИХ КАЗАРМАХ, ИЕРУСАЛИМ

Скоро закат. Комнату пересекают длинные тени. Мы видим еврея средних лет, худого и костлявого. Раздетый догола, он прикован к стене цепями. Мы видим этого человека со спины и замечаем на его голове терновый венок. Солдат методично избивает его плетью. Камера неожиданно отъезжает, и мы видим Майкла в одежде центуриона. Он томится. Присев на край стола. Никакого удовольствия происходящее ему не доставляет, ему скучно — он обязан обеспечить телесное наказание этого еврея. Еврей кричит от ужасной боли.

КАФЕ ПОД ОТКРЫТЫМ НЕБОМ В КУЭРНАВАКЕ (МЕКСИКА)

Полдень. Солнце опаляет столики, за которыми сидят задыхающиеся от жары американские туристы, пытающиеся утолить жажду. Камера приближается к столу, за которым Майкл и Кэти сидят с Питером Стоуном, тем самым студентом, который когда-то следил за Майклом в аудитории. Теперь Майкл с бородой. У Кэти бусы из сердечек и лента на голове. Из портативного радиоприёмника за соседним столиком слышна песня «Битлз». Питер Стоун увлечённо беседует с Майклом и Кэти.

Питер Стоун. Подошла к концу игра пространства, подошла к концу игра времени, а затем подошла к концу игра Питера Стоуна. Я пребывал в вечности, хотя там не было никакого «я».

Майкл. Что это за гриб такой, Питер?

Питер Стоун. Индейцы называют его теонанакатль. Что означает «плоть Господня».

Кэти. Звучит угрожающе. Одному Господу ведомо, что могло сделать с твоим мозгом такое вещество.

Питер Стоун (с миссионерским пылом). Сейчас в Гарварде обширная программа научных исследований по этому вопросу. Никаких побочных эффектов пока не обнаружено.

Майкл. В Гарварде? Я знал, что твоё лицо мне знакомо. Не тебя ли я видел как-то раз в физической аудитории?

Питер Стоун (невозмутимо, с лицом опытного и искусного лгуна). Нет, никогда не доводилось бывать в Гарварде. Сам я закончил Корнэлл.

Кэти (не скрывая своего скептицизма). Кто же занимается этими исследованиями в Гарварде, Пит? Мы могли бы их знать.

Камера придвигается к Майклу. Он вытащил свой бумажник и отделяет американские деньги от мексиканских. Меняется в лице. Чем-то смутно обеспокоен.

Питер Стоун (за кадром). Три психолога. Их зовут… э-э… Метцнер, Алперт и… э-э… ах да, один парень по фамилии Лири.

КРУПНЫЙ ПЛАН: СТОЛ

Странная, неземная музыка. Мы видим две стопки денег. На банкноте, лежащей сверху в стопке американских долларов, — глаз над пирамидой. На банкноте, лежащей сверху в стопке мексиканских песо, — колокол над пирамидой.

Кэти (за кадром). О! «Теоретик» Лири! Мы с ним знакомы. Он пытается превратить психологию в отрасль физики. (Подражает манере речи доктора Лири) «Где находятся тела в пространстве-времени?»

КРУПНЫЙ ПЛАН: АМЕРИКАНСКИЙ ДОЛЛАР

Музыка становится ещё более дикой, пока камера наезжает на глаз над пирамидой.

Кэти (за кадром, всё ещё подражая Лири). «Не рассказывайте мне о неврозах или приспособленности. Где находятся тела в пространстве-времени? Какими сигналами они обмениваются?» Старый добрый Теоретик Лири.

КРУПНЫЙ ПЛАН: МЕКСИКАНСКИЙ ПЕСО

Под звуки неистовствующей музыки камера наезжает на колокол над пирамидой.

Питер Стоун (за кадром). Ну. Если сознание — это химическое вещество, то химические вещества могут изменять сознание, правильно?

ПРЕЖНЯЯ СЦЕНА

Ни Кэти, ни Питер не замечают, что Майклом овладело что-то вроде приступа мучительного беспокойства.

Питер Стоун. Я хочу сказать: что, если нормальное сознание экранирует некоторые из самых важных сигналов, которые нам следовало бы получить? Допустим, этот гриб действительно расширяет сознание, открывая головной мозг для новых сигналов? Тогда мы смогли бы воспринять новую реальность.

Кэти. Но что, если он отравляет тебя на всю оставшуюся жизнь, а, Питер?

КРУПНЫЙ ПЛАН: АМЕРИКАНСКИЙ ДОЛЛАР

Камера снова придвигается к глазу над пирамидой, гораздо быстрее, чем в предыдущем подобном кадре. Жутковатая музыка.

КРУПНЫЙ ПЛАН: МЕКСИКАНСКИЙ ПЕСО

Камера перескакивает на колокол над пирамидой.

Питер Стоун (за кадром). Местные индейцы использовали теонанакатль тысячелетиями без всяких побочных эффектов.

ПРЕЖНЯЯ СЦЕНА

Кэти (цинично). Вряд ли их можно назвать образцом индустриального развития или рационального мышления.

Питер Стоун (убеждённо, но с мистификаторской ноткой в голосе). Индустриальное развитие и рациональное мышление — это ещё не всё, в чём нуждается и что должно знать человечество. Есть интуитивные виды знания, которые, возможно, отчаянно необходимы нашему обществу, миссис Эллис. Наша сила уже и так дьявольски огромна. Возможно, нам нужна ещё и мудрость, пока мы не…

Его прерывает на полуслове неожиданный звук глухого удара. Майкл потерял сознание и рухнул наземь вместе со стулом. Кэти и Питер подскакивают к Майклу и опускаются на колени. И тут слышится неожиданный, какой-то неземной гул.

ОБЩИЙ ВИД КАФЕ

Над головами с пронзительным жужжанием летает осоед.

У СТОЛИКА

На коленях Кэти покоится голова Майкла. Она смачивает тряпку водой, оставшейся в бутылке на столе, и прикладывает к брови Майкла. Мы слышим, как начинают скандировать голоса за кадром.

Голоса (за кадром). Раз! Два! Три! Четыре! Пять!

ГАРВАРДСКИЙ ДВОР

Студенческий бунт. Полицейские избивают студентов дубинками. Клубы слезоточивого газа. Камера прыгает и беспокойно двигается из стороны в сторону, как в кинохронике.

Голоса студентов (хором). Прекратите воевать! Шесть! Семь! Восемь! Девять! Всё здесь надо переделать! Эй, эй, Эл Би Джэй,[10] сколько сегодня ты убил детей?

ЗДАНИЕ ФАКУЛЬТЕТА ЕСТЕСТВЕННЫХ НАУК

Мы видим Майкла, которому уже далеко за тридцать. Он торопится к зданию факультета естественных наук, подальше от разбушевавшейся толпы. У него аккуратно подстриженная бородка, и он одет в повседневный твидовый костюм, обязательный для «действительных» профессоров. Мы слышим, как студенты снова начинают скандировать.

Студенты (за кадром, скандируют). Раз! Два! Три! Четыре! Пять! Прекратите воевать!

ФАКУЛЬТЕТ ЕСТЕСТВЕННЫХ НАУК

По коридору идут Майкл и какой-то профессор.

Профессор. Никогда не думал, что такое может произойти в Гарварде.

Майкл. Всю страну лихорадит. Почему бы нам оставаться в стороне?

Профессор. Но гарвардские студенты!.. В моё время все они были джентльменами.

Некоторое время они идут молча.

Профессор. Как Чарли?

Майкл. По-прежнему во Вьетнаме. Дали младшего лейтенанта.

Он кивает на прощание и открывает дверь, обнаруживая

СЕНАТ В РИМЕ