Помоги проекту - поделись книгой:
– Платья – вот твоя одежда! Юбки и большие объемные свитера. Никаких пиджаков – оставь их главным бухгалтерам и деятельницам профсоюзов. Никаких спортивных джинсов с кроссовками. Ты должна быть женственна, как кошка, рядом с которой нет ни одного кота.
– А если есть? – непонимающе спросила Юлька.
– Тогда она становится похотливой. Быть похотливой не требует особого ума, даже твоего хватило бы за глаза. Но ты же этого не хочешь, верно?
Юлька не хотела. Она хотела выглядеть женственно, как кошка, возлежащая на клумбе с настурциями. Солнечный луч щекотал бы ее за пушистым ухом. Но зеркало отражало цыплячью грудку, тощие выступающие ключицы, угловатые бедра…
– Задница! – гремела старуха, тыча в съежившуюся фигурку длинным пальцем. – Вот что должно быть у настоящей женщины, если она хочет внимания мужчин!
– Я не хочу! – слабо сопротивлялась Юля, но поток – нет, смерч, ураган под именем Марта Рудольфовна подхватывал ее, как отломанную ветку, и нес, ломая и брезгливо выплевывая щепки.
– Хочешь! Не смей притворяться и играть в эти игры слабоумных дамочек «ах, какая я вся самостоятельная, мне мужчина не нужен». Мужик не нужен только лесбиянке, а лесбиянка – это ошибка природы, ходячее недоразумение с титьками. Впрочем, – подумав, добавила Марта, – как правило, все же без них. Так о чем я? Ах да, о заднице. Запомни: она должна быть!
– Откуда… – страдальчески начала Юлька.
– Оттуда! Вся немецкая промышленность работает на то, чтобы у женщины появилась корма! Идешь в магазин и покупаешь брюки – с кармашками! Юбки – чтоб колом стояли вокруг тебя! Платья – фасонистые, чтоб создавали иллюзию ягодиц!
Юльке представилась немецкая промышленность: тысячи работниц в серых халатах сидят перед тысячами станков на заводе, а над ними висит плакат: «Мы работаем, чтобы у женщин появилась корма!»
– Теперь – грудь.
Марта Рудольфовна поджала губы и оглядела то место, где у Юльки предполагалась грудь.
– Я знаю, – несмело сказала Юля. – Нужно скрывать, маскировать.
– Ты – идиотка, – сообщила старуха. – Впрочем, и я идиотка тоже, потому что вожусь с тобой. Что мы делаем с недостатками? Правильно, превращаем их в достоинства. Читай классику, деточка, хотя бы «Завтрак у Тиффани». Грудь должна выглядеть натурально. Никаких увеличивающих бюстгальтеров! Никакого пошлого поролона! Только естественная… гм… красота. У тебя соски выпирают так, словно пытаются компенсировать отсутствие груди. Это нужно подчеркнуть и использовать.
– Но торчащие соски – это вульгарно! – пыталась сопротивляться шокированная Юлька.
– Ничего не может быть вульгарнее, чем плоская баба, пытающаяся скрыть это поролоном, – отрезала Марта. – Умей извлечь пользу из всего, что дала тебе природа. Из чего нельзя извлечь пользу, то измени.
– А что вы думаете об операции? – робко заикнулась Юлька.
Старуха презрительно покосилась на нее.
– Когда я говорила об изменении, то имела в виду исключительно твои мозги. А слово «операция» я чтоб больше не слышала! Похоже, тебе уже довелось пережить лоботомию в детстве – не усугубляй ее последствия, деточка, прошу тебя. Итак, запомни: зад подчеркиваем, грудь не скрываем, выбираем женственную одежду и все время следим за осанкой.
В выходной день Юлька отправилась в торговый центр, где потратила три часа, пытаясь подобрать что-то недорогое и в то же время подходящее ей по фасону.
В результате Конецкой были предъявлены шерстяная юбка в мелкую клетку, розовый трикотажный костюм и джинсовое платье. Марта Рудольфовна закатила глаза и велела выбросить все вещи, но после уговоров Валентины Захаровны смилостивилась и даже согласилась помочь домработнице в выборе одежды.
– Нужно что-нибудь теплое и немаркое, наверное, – Юлька попробовала прозондировать почву. – Универсальное.
– Стремление покупать практичные вещи я только приветствую. – При этих словах Конецкая покосилась на безмятежно читавшую Валентину Захаровну. – Но тебе следует знать: особь женского пола выглядит женщиной только тогда, когда позволяет себе излишества. То, что не защитит ее от снега, града и холодного ветра.
И они отправились в магазин.
Насторожившаяся Юлька ожидала подвоха, но Конецкая в очередной раз поразила ее. Сразу отсеяв несколько крупных магазинов, где толпились покупательницы, ведьма зашла в небольшой отдел, за несколько минут выстроила продавщиц, велела исполнять все ее команды, и те принесли в примерочную ворох одежды.
– Примеряй! И выходи к большому зеркалу, чтобы я могла тебя оценить.
Сама Юлька никогда не выбрала бы ничего подобного. Тонкий шелк, рюши и бантики, кукольного вида юбочки и платьица… Расцветки – в горошек, цветочек. «Я буду похожа на недоразвитый „синий чулок“, – думала она, влезая в полудетское сиреневое платьице с трогательными оборочками по подолу. – Господи, да кто такое сейчас носит?!»
Однако когда Юлька, ужасно стесняясь девушек-консультантов и пары покупательниц, вышла в ярко освещенный зал и остановилась перед зеркалом, собственное отражение ее приятно удивило. В платье, раздутом снизу, как баллон, она стала похожа на героиню какого-то старого сказочного фильма, и ей это понравилось. Юлька радостно обернулась к Конецкой.
– Нужны другая обувь и голова, – буркнула та. – Что ты стоишь, как пугало в огороде? Переходи к юбкам и блузкам.
Домой они вернулись с полным пакетом вещей и двумя парами обуви. Юльке не хватило бы денег купить все, что хотелось, но Конецкая расплатилась за нее, предупредив, что вычтет потраченную сумму из Юлькиного гонорара.
– Покажите, покажите! – захлопотала вокруг них Валентина Захаровна. – Юленька, нужно померить!
– Нужно носить, а не мерить! – поправила подругу Марта Рудольфовна. – Она же ни черта не умеет! Не знает, как повернуться, что делать с подолом, куда девать руки… Запомни, – обратилась она к Юльке, – к одежде нужно привыкать. Ты должна ходить так, будто ты голая – и тебе это нравится!
Поздно вечером, когда Валентина Захаровна и Лия легли, Конецкая позвала Юльку в гостиную. На диване возле нее лежал фотоальбом, на полу валялись выпавшие фотографии.
– Помоги, будь любезна.
Юлька собрала снимки, остановилась взглядом на одном из них. Мужчина лет сорока с густыми вьющимися волосами до плеч, с крупными красивыми чертами лица смотрел с фотографии, чуть улыбаясь краешками губ. Взгляд у него был проникновенный и теплый.
– Хорош, да? – Старуха заметила, на кого Юля смотрит. – Большая умница и талантлив к тому же. Я его хорошо знаю… Роман из тех мужчин, которые с возрастом становятся только лучше, как хорошо выдержанный коньяк. В юности его жизнь бурлила и кипела – парень он был отчаянный, да и сейчас остался сумасбродом, хоть и научился это скрывать.
– А он кто? – несмело спросила Юлька, боясь, что разговорчивость старухи мигом пропадет от ее вопроса.
Но Конецкая отозвалась неожиданно охотно:
– Художник, и довольно успешный. Недавно состоялась очередная его выставка, кажется, незамысловато называлась «Женщина и цветы». Причем писать Рома начал довольно поздно, года в двадцать четыре, что ли, но ему повезло – его заметил один из моих приятелей, покровительствующий творческим личностям. И в кои-то веки в его коллекцию попал настоящий художник, а не один из этих… творцов!
Последнее слово она произнесла с нескрываемым презрением.
– А разве он не творец? – удивилась Юлька, не отрывая взгляда от породистого благородного лица. «Надо же, какой лев…»
– Мансуров в первую очередь профессионал. Это дорогого стоит, голубушка, поверь мне. А называющие себя творцами – не более чем генераторы скромных вторичных идей, не обладающие и каплей его работоспособности и мастерства.
Воспоминание ожило в голове Юльки. «Мансуров, Мансуров… Женщина и цветы…» Большая рекламная растяжка над дорогой, красные буквы, привлекающие внимание….
– Ой, Марта Рудольфовна! Это же он выставлялся в Доме художника!
– А я тебе о чем толкую? – осведомилась старуха. – Да, в Доме художника, и что же?
– А вы были на его выставке?
– Вот еще! – фыркнула Конецкая. – Делать мне больше нечего! Правда, ее хвалят, и она до сих пор не закончилась… Но идти одной мне не хочется, а Валентина не может самостоятельно пройти больше ста шагов.
– Может быть, вам взять с собой Лию? – предложила Юлька.
– Чтобы устроить выгул инвалидов?! Глупости. К тому же Валя ни черта не понимает в живописи, да и не интересуется ею.
Марта Рудольфовна перелистнула страницу, вытащила еще одну фотографию и небрежно подкинула Юльке. Карточка, спланировав, упала на пол. На ней тоже был запечатлен Мансуров – в компании нескольких смеющихся бородачей.
– Рядом с ним художники? – спросила девушка, разглядывая снимок. – Какие у них одухотворенные лица…
– Слева – банкир, справа – издатель и купец. Последних нынче принято называть бизнесменами, но «купец» – оно точнее.
Юлька покраснела, сложила фотографии в стопочку и отдала Конецкой.
– Никогда прежде не понимала песню «Миллион алых роз», – задумчиво проговорила старуха, убирая снимки в альбом. – Продал дом, холсты, все, что имел, – и выкинул деньги на цветы. Пошлая романтика для дурочек… Но лет пять назад Мансуров, влюбившись в молодую женщину, чем-то похожую на тебя, накупил ее любимых тюльпанов и украсил мостовую перед балконом ее дома. И это было красиво, черт возьми! Конечно, размах не тот, что в песне Паулса, но все равно, все равно…
– А та, в которую он был влюблен… что она сделала? – почти шепотом спросила Юлька, представив утренний полусонный город, женщину, выходящую на балкон, и внизу – алое море вместо привычного асфальта. А среди цветов – прекрасный художник, благородный лев…
– О, устоять против Романа невозможно! – рассмеялась Конецкая. – Он готов все бросить к ногам возлюбленной. Джентльмен, рыцарь и гусар в одном флаконе. Конечно, он завоевал ее. А спустя некоторое время у женщины заболела мать, и она всю осень ночевала в ее квартире. Девятый этаж, вид на стройку и дорогу… И вот однажды утром женщина просыпается и не верит своим глазам, потому что окна превратились в витражи.
– Витражи?
– Да, витражи с цветами. Он за ночь разрисовал их какими-то специальными красками по стеклу. Нанял альпиниста, который помог ему спуститься с крыши до девятого этажа, и разрисовал. Я видела эти витражи… Когда всходило солнце, все комнаты заливало цветными лучами.
– А что же с ними стало потом, с этими рисунками? Они так и остались на стекле?
– Заболевшая мать женщины отнеслась к ним без энтузиазма, – слегка усмехнувшись, ответила Марта Рудольфовна. – И спустя несколько дней смыла витражи с окон. Или содрала, не помню точно…
Юлька вздохнула. Да, романтикам в этом мире постоянно приходится сталкиваться с непониманием.
Вечером она лежала в кровати, и перед глазами ее вставала то площадь, полная тюльпанов, то стекла, расписанные цветами. «Вот бы встать утром, а вместо прозрачного стекла – такая красота… И художник в плаще под окнами». Юльке представилось, что он поет серенаду, но картинка получилась слишком сахарная и банальная. Нет, пусть уж лучше без серенады – молча стоит и смотрит, ожидая, пока она распахнет окно. А затем подкидывает вверх самый прекрасный цветок – белоснежную розу! А Юлька ловит эту розу, опускает лицо в бутон и закрывает глаза, и художник любуется ею и восклицает…
«У тебя бутон-то размером с суповую тарелку, что ли? – вдруг язвительно проговорил воображаемый художник голосом Марты Рудольфовны. – Иначе как ты собралась в него свою физиономию макать?»
Сон, в который незаметно погрузилась Юлька, грезя о художнике, мигом исчез. Она чуть не взвыла от досады – ведьма доставала ее даже в мечтах!
И вдруг ее словно царапнуло. Как там сказала Марта Рудольфовна? «Влюбившись в женщину, похожую на тебя»? «Похожую
«И что забавно… Не говоришь ни слова лжи, но создаешь такую иллюзию, как если бы врала взахлеб.
С цветами, помнится, вышло совсем неуклюже. Ведь что представляется, когда слышишь об улице, засыпанной тюльпанами? Клумба, естественно. Цветы, обращенные бутонами вверх. Но не мог же Рома воткнуть их в асфальт… Этого он не рассчитал, увлекшись, так сказать, общей идеей, и что вышло в итоге? Начать с того, что лишь в машине казалось, будто цветов много, а стоило ему рассыпать их под ее окнами, и сразу стало ясно, что сотня букетов – ерунда, всего ничего… Как он носился ранним утром, разравнивая их, пытаясь закрыть как можно большую площадь! Хе-хе… А дворник стоял в стороне и смотрел на него, как на идиота. Думаю, особенно его задел взгляд дворника – ну конечно, тот не оценил столь бесподобный широкий жест!
Но и разбросанные тюльпаны оказались не так хороши, как предполагалось. А почему? Потому что валяющийся на асфальте цветок – вовсе не то же самое, что стоящий в букете. Но где было Роме дойти до такого простого соображения, если он любовался собой в роли исполнителя фантазий, дарителя мечты! Правда, одаряемая сопротивлялась, когда он пытался разбудить ее рано утром звонком по телефону – нужно же было как-то выманить девочку на балкон, – и, кажется, она сперва даже бросила трубку, не разобравшись. Но потом он дождался и ее изумления, и восторга. Хотя чем там было восторгаться? Зеленью? С таким же успехом можно было разбросать пучки укропа – красные цветы все равно потерялись под стеблями и листьями.
Я советовала Роме – купи нарциссы, получится интереснее, и тебе больше пойдет. Он сделал вид, что не понял намека, – а может быть, и в самом деле не понял. Нарцисс…
А взять те же витражи… Кто мог подумать, что в комнатах от них станет темно? Разумеется, не Мансуров, вдохновенно расписывавший окна всю ночь. И как же он возмущался, когда его попросили смыть роспись! Ведь не прошло и трех дней, а он рассчитывал, что они продержатся как минимум месяц. И с каким великолепным презрением он бросил тогда: „Займитесь этим сами, если у вас поднимется рука!“ Поднялась, куда же деться, и от этого он обиделся еще больше. Но рассказывать о таких мелочах вовсе не обязательно, не правда ли?
Ах, Рома, Рома… Если бы ты знал, какой милый сюрприз я тебе приготовила. Ты ведь не ждешь ничего плохого от старухи? Нет, не ждешь. Впрочем, и хорошего не ждешь тоже – не зря же ты опасаешься встречаться со мной. Ничего, еще немного времени – и, думаю, все получат причитающееся им, в том числе и ты».
Глава 6
Как ни старался Сергей приготовить завтрак бесшумно, Маша все равно проснулась и прошлепала босиком на кухню, щуря сонные глаза. Рыжие волосы растрепались вокруг лица, на щеке залегла складка от подушки, и вся она спросонья была нежной, теплой и светящейся, как одуванчик под солнцем.
– Зачем в такую рань… – начала Маша и зевнула на половине фразы.
Бабкин не удержался, сгреб ее в охапку, забыв про кофе, потащил обратно в спальню, хотя она отбивалась, и только звонкий Костин голос заставил его оторваться от жены.
– Мам, где мои штаны?
– Начинается… – проворчала Маша. – В шкафу, куда ты их сам вчера положил! – крикнула она прямо в ухо Сергею, и тот поморщился.
– Нету! – возразил Костя из соседней комнаты.
– Сейчас найду – пойдешь в школу без штанов, – пригрозила Маша, выбираясь из-под скомканных одеял.
Бабкин вздохнул и вернулся на кухню, где кофе успел залить плиту. Пять минут спустя пришлепал Костя, сообщил, что вспомнил: ему сегодня надо к третьему уроку. Потому он будет спать и просит ему не мешать. Состоялся обычный утренний ритуал: разворачиваясь, мальчик исподтишка нанес Бабкину «смертельный удар», но тот в последнюю долю секунды успел перехватить его руку.
– Уже лучше, – похвалил Сергей, потрепав мальчишку по голове. – Ладно, отсыпайся. Увидимся вечером.
– Чем сегодня занимаешься? – спросила Маша, входя в комнату.
– Дежурю у дома Конецкой, – усмехнулся Бабкин.
Жена знала обо всех делах, которые они с Макаром расследовали, – за исключением тех, где требовалось соблюдение секретности, но такие попадались редко. В этих случаях она не задавала ни одного вопроса, не проявляла любопытства и Костю научила вести себя сдержанно, за что Сергей был ей благодарен.
Но дело Юли Сахаровой не относилось к засекреченным, и Бабкин рассказывал Маше о том, как оно продвигается.
– Думаешь, девочка там?
– Не знаю. Из рассказа ее бывшей подружки получается, что девица отправилась к тетушке около двух месяцев назад. Возможно, она не прижилась у нее и ушла в другое место. Тогда мне предстоит беседа со старушкой. А может быть, Сахарову даже не пустили в квартиру: судя по рассказу Тогоева, у его родственницы довольно тяжелый характер. Хотя как минимум один раз он ошибся, сказав, что его дочь совершенно точно не пойдет к Конецкой.
– Но она все же пошла… – задумчиво сказала Маша, грызя кусок тростникового сахара, который очень любила.
– По словам Церковиной, да. Так что сегодня придется околачиваться у дома, ждать, наблюдать за подъездом… Если получится, поговорю с кем-нибудь из местных.
– А как дела у Макара?
– Осваивается в Тихогорске, – усмехнулся Бабкин, вспомнив звонок друга. – Там, по его словам, происходит что-то странное, но Илюшин этому только рад. Он любитель находить ответы на сложные вопросы.
Выйдя из лифта и спустившись по ступенькам, Сергей споткнулся обо что-то твердое и приглушенно выругался себе под нос. Старушка, жившая на первом этаже, пару недель назад подобрала очередного безродного кота, но к себе не взяла, а устроила ему под лестницей «кошачье гнездо» в коробке из-под обуви. Дымчато-серый кот – тощий, жилистый и при этом с опухшей, словно от беспробудного пьянства, мордой – днем спал в своем «гнезде», а ночью пропадал во дворах. В игривом настроении он сдвигал свою коробку, вытряхивал тряпочку, которой старушка выстлала ему постель, а пару раз переворачивал блюдечко с едой, устраивая в подъезде форменный свинарник.
Именно на коробку и налетел Бабкин.
– Чтоб тебя… кошачье отродье!
Он отпихнул «гнездо» в сторону, заглянул под лестницу. Кот был там – сидел, прижавшись к полу, таращился на Сергея круглыми совиными глазами.
– Еще раз намусоришь – выкину в подвал, – пригрозил Бабкин, заразившийся от Маши привычкой разговаривать с животными, даже самыми глупыми.
Поделиться книгой: