Бегство от волшебника

Рейнбери и Кальвин удивленно взглянули на нее.

— Что случилось? — спросил Рейнбери. — Ты порезалась? — Он взял ее ладонь и посмотрел.

— Ох, Анетта, не надо плакать! — произнес Хантер таким голосом, будто сам готов был заплакать. — Вот, хочешь еще джина? — Он наполнил ее стакан, а потом свой. Анетта истерически зарыдала.

— Девушка слишком много выпила, — пожал плечами Рейнбери.

— Не знаю, — пробормотал Кальвин. — Мне кажется, тут что-то еще. Анетта! Анетта! — позвал он громко, словно она была очень далеко.

Анетта покачнулась и рухнула в кресло. Хантер опустился перед ней на колени. Чернота сгущалась перед ее глазами. Где-то в центре точечка света еще горела, и там были лица Рейнбери, Кальвина и Хантера, склоняющиеся над ней. Что-то бормоча сквозь рыдания, она сжала Хантера за плечо. Он обнял ее. «Перестань, Анетта!» — в отчаянии крикнул Хантер.

Анетта пыталась что-то сказать, но слышались только рыдания. «Я от… от… равилась…» — наконец прорвалось сквозь нескончаемый вой.

— Что она говорит? — спросил Рейнбери.

— Говорит… отравилась! — воскликнул Хантер.

— Да она просто пьяна! — заметил Рейнбери.

— А я полагаю, она говорит правду, — вмешался Кальвин.

В этот миг дверь распахнулась, и две высокие фигуры стремительно вбежали в комнату.

— Эндрю! Марсия! — прокричала Анетта и снова упала в кресло.

Трое мужчин, столпившиеся возле нее — Хантер охватил ее за плечи, Кальвин всматривался в лицо, Рейнбери, сгорбившись, держал за руку, — замерли от удивления. Потом виновато отступили. Родители склонились над Анеттой. Поддерживая с двух сторон, подняли ее. И она повисла безвольно на их простертых руках.

— Она отравилась! — пронзительно крикнул Хантер. — Скорей за доктором!

И тут же комната наполнилась криками и суетой. Анеттина мать говорила что-то очень быстро и звонко по-французски. Анеттин отец звонил в администрацию, требуя соединить с какой-нибудь больницей. Девушка стонала, полузакрыв глаза. Отец хлопал ее по щекам и требовал сказать, что она приняла. Хантер произносил что-то бессвязное. Рейнбери пытался объяснить кому-то, кому, он и сам не знал, что еще две минуты назад у него не было никакого подозрения, что Анетта… это невообразимо… и представить нельзя. Кальвин, налив себе апельсинового сока, молча наблюдал. Появились люди в темных халатах, сменившись затем людьми в белом. Врач говорил о чем-то администратору отеля. Анетта лежала теперь совершенно расслабленно и неподвижно. Отец обыскивал комнату.

Тут Рейнбери вышел из ванной.

— Вот, — сказал он, — похоже на снотворное. Возможно, люминал. — И он протянул две бутылочки.

Хантер протер глаза. «Позвольте взглянуть», — сказал он. Рассмотрев бутылочки, Хантер опустился на кровать и вдруг разразился хохотом.

— Истерика с юношей, — заметил Рейнбери.

Почти минуту Хантер от смеха не мог выговорить ни слова. Наконец справившись с собой, проговорил: «Анетте стало плохо… от слишком большой дозы джина и магнезии!» Проговорил и от хохота покатился на подушки.

24

Прошло около часа. В номере отеля остались только Джон Рейнбери и Марсия Кокейн. Хантер вместе с Эндрю повезли Анетту в больницу. Кальвин незаметно исчез; а минут десять назад позвонил Эндрю и сообщил, что Хантер оказался прав, и сейчас Анетта уж почти здорова. Когда кризис прошел, ей указали ее ошибку. Она упрямо отказывалась верить. А сейчас неудержимо рыдает.

— Как вы узнали, где ее искать? — поинтересовался Рейнбери.

— Сначала мы заехали в Кампден Хилл-сквер, — сказала Марсия, — и нашли на столе записку, которую Хантер оставил для Розы, и там говорилось, где Анетта. Мы тут же поехали.

— Хотите чего-нибудь выпить? — произнес Рейнбери.

— Mais oui[35], — сказала Марсия, — может чуть-чуть шампанского. Нам есть что праздновать, не так ли?

С глубоким вздохом Рейнбери налил шампанского в бокал Марсии. Потом, не поскупившись, себе.

— Не заказать ли для вас такси? — спросил он.

— Не надо, — ответила Марсия. — Мой автомобиль стоит у отеля. Позвольте мне подвезти вас домой?

Рейнбери поблагодарил, и они приготовились выходить. Он помог надеть ей пальто. Несомненно, она выглядела прекрасно. У нее была такая же светлая кожа, как у Анетты, и такая же аккуратная маленькая головка, но нос не вздернутый, а прямой, и волосы гораздо пышнее: роскошной каштановой волной они ниспадали ей на шею. Приблизившись к этому великолепию, Джон вдохнул запах духов, принудивший его на миг замереть в изумлении. После приторной сладости, которой благоухали мисс Перкинс и мисс Кейсмент, духи Марсии показались ему неземными. На запах цветов совсем не похоже. Больше напоминает дерево, может быть, сандаловое, подумал Рейнбери. Он не знал, как оно пахнет, но ему вдруг захотелось, чтобы именно так. Любопытно, подумал Рейнбери, что вся эта смесь пудры, духов и грима, которая делает мисс Кейсмент похожей на куклу, на Марсии совершенно незаметна, как естественная ее красота. Марсия была экзотическим цветком; такие Рейнбери приходилось видеть в южных странах, как бы и не цветы вовсе, а вместе с тем, несомненно, рожденное природой чудо. В том, что касается цветов, для Рейнбери привлекательной по-прежнему оставалась дикая роза, хотя уже успела и наскучить.

Ткнуться носом в сверкающую гущу волос Марсии, страстно вдохнуть их запах… он с трудом удерживался от этого. Пальто было надето, и Рейнбери вежливо прошел чуть вперед. Теперь он увидел ее глаза, темные, с вкраплениями синевы, широко расставленные. В избытке награжден тот, подумал Джон, кому разрешено прикоснуться губами к этой восхитительной переносице.

Марсия что-то повторила во второй раз.

— Ах, да, — опомнился Рейнбери и назвал свой адрес. Они пошли вниз по лестнице.

Снаружи властвовала ночь. На мостовой, освещаемой ярким светом фонаря, стоял черный «мерседес». Рейнбери несмело подошел к автомобилю и, сгорбившись, забрался в отделанный красным бархатом салон. Беспомощно откинулся на спинку сидения. С неприкрытым восхищением следил он за тем, как Марсия запускает мотор. В машине было темно. Подвернув под себя ногу, Рейнбери наблюдал, как в мелькании уличных фонарей и неоновых вывесок то появляется, то вновь исчезает утонченный профиль его спутницы. Когда они подъехали к его дому, он даже позабыл произнести общепринятые слова приглашения, поскольку и представить не мог, что они расстанутся вот так, в одно мгновение.

Марсия прошла в дом. Рейнбери включил свет. Он задернул занавески, чтобы скрыть зрелище сада, заваленного кирпичом и прочим строительным мусором.

Потом налил вина Марсии и себе. Запах сандалового дерева наполнил комнату. Джон предложил ей сигарету и чиркнул спичкой. Он держал спичку, в свете которой стало видно ее лицо, и руки у него довольно ощутимо тряслись.

Сжав его запястье двумя прохладными белыми пальцами, Марсия зажгла сигарету.

— Mais qu 'est-ce que vous avez?[36] — спросила она, глядя ему в глаза. — Вы расстроены, мистер Рейнбери. С моей маленькой девочкой все будет хорошо. Но вам что-то не дает покоя, я права?

— Да, — отозвался Рейнбери. К черту вашу маленькую девочку, пронеслось в его мозгу. Он понял, что пьян. Почва, чувствовал он, уходила из-под ног. — Да, — повторил он. — У меня много забот.

Марсия затянулась сигаретой. Потом вдруг протянула ее Рейнбери. Он сжал сигарету губами. Это было похоже на лекарство.

— Вы обеспокоены, — тихо произнесла Марсия. Она села на диванчик и пригласила Рейнбери опуститься рядом. Он так и сделал. — Возможно, мне удастся вам помочь. Но сначала вы должны мне все рассказать.

Сам себе изумляясь, Рейнбери начал повествование. История с мисс Кейсмент была изложена от начала до конца. Рассказ получился нелепым, но ему доставляло невероятное облегчение превращать то, что случилось, в некое литературное сочинение. Среди вводных фраз и предлогов мисс Кейсмент казалась такой далекой и неопасной!

А Марсия, чуть кивая головой, была похожа на врача, внимательно слушающего жалобы больного.

— Que tu es drôle, mon cher![37] — заметила она наконец. — Но вы не любите эту женщину ничуть, не так ли?

— Нет, — ответил Рейнбери. — Да. Я не знаю. Она опутала меня. — Он увидел руку Марсии рядом с собой на диванной подушке и вспомнил руку Анетты. Голова у него пошла кругом. Он встал. — Я в замешательстве, — произнес он.

— Я думаю, вы мечтаете о бегстве? — предположила Марсия.

— Да, верно, — отозвался Рейнбери. — Бежать, да, да! Но как?

— Вы не любите ее, — уверенным голосом заявила Марсия. — И это первое, что вы должны для себя уяснить, не только в мыслях, но и в чувствах. Что вам в ней особенно неприятно? Постарайтесь вспомнить.

Рейнбери начал вспоминать. Сначала пришло на ум, как он долго сомневался, делать предложение или нет, как они пропустили обед в Ханли, и она тогда очень рассердилась. Потом припомнилось отношение к «машинисточке».

— Теперь расскажите все подробно, — велела Марсия.

Рейнбери рассказал. Он чувствовал себя гнусным предателем. О, это было восхитительное чувство!

— Теперь вам надо уехать, — заключила Марсия, — сейчас же.

Рейнбери в растерянности стоял перед ней. Ненависть к мисс Кейсмент овладела им, а Марсия струилась перед его глазами… волосы… руки… губы.

— Но как же я могу уехать, — произнес он, — в этот час; и куда?

— Вы поедете на нашу виллу возле Сен-Тропе, — объяснила Марсия. — Там, на юге, уже лето. Вот адрес. Я пошлю телеграмму управляющему и нашим друзьям, живущим поблизости. Здесь у вас нет никаких срочных дел?

— Нет! — поспешно ответил Рейнбери.

— Так чего же мы ждем! Смелее, mon cher ami![38]

— У меня нет ни билета, ни французской валюты, — в отчаянии сообщил Рейнбери.

— Я дам вам денег, — сказала Марсия, — а билет закажем по телефону; для этого он и существует!

Через минуту она уже говорила с аэропортом.

Рейнбери растерянно прошелся по комнате. Болезненный восторг — вот что он сейчас испытывал. Перемены надвигались неотвратимо.

— И все же я не могу не сообщить ей, — выдавил из себя он.

— Так сообщите! — воскликнула Марсия. — А хотите, это сделаю я? Лучше я. Назовите ее телефон.

Рейнбери назвал номер.

— А как вас зовут? — спросила Марсия. — Извините, но я до сих пор не знаю.

— Джон, — отозвался Рейнбери. — Джон, Джон, Джон! — он произносил свое имя так яростно, словно самого себя целиком бросал к ее ногам.

Марсия набрала номер. Откуда-то издалека, как будто уже из другого мира, до Рейнбери донесся голос мисс Кейсмент.

— Джон попросил меня сообщить вам, что он уезжает… — говорила Марсия. — Французский акцент в ее голосе был сладок, как мед.

Рейнбери присел. Вытер пот со лба. На секунду в нем пронеслось сожаление о чем-то. Но тут же мощный вихрь поднял его. Поднял беспрепятственно. Как пустую скорлупу. И он поспешил из комнаты упаковывать чемодан.

— Ваш самолет отлетает через час, — раздался голос Марсии. — Я отвезу вас в аэропорт. Не забудьте паспорт.

Через несколько минут Рейнбери уже выходил из дома вместе с Марсией. Он захлопнул дверь за собой и сел в «мерседес».

25

Несколько дней спустя один из депутатов от консерваторов поднял в парламенте вопрос относительно статуса некоторой части рабочих, иммигрантов из Европы, получивших право на постоянное пребывание в Великобритании. Депутат обратился к министру внутренних дел: знает ли тот, что среди иммигрантов, получивших здесь работу по так называемой программе ОЕКИРСа, есть и такие, которых, если следовать букве соглашения, здесь быть не должно? И тут разразилась буря — правительство обвиняли в том, что оно неспособно навести порядок в сфере распределения выделяемых американскими организациями средств. Страна забывает, выступила группа оппозиции, с какой стороны мажут масло на хлеб. Фраза «в конце концов, мы же европейцы», произнесенная спикером от социалистов в последовавших затем дебатах, была встречена выкриками: «Послушайте!» «Не преувеличивайте!» Вопрос получил широчайшую огласку. А тот самый некто, зачинщик, выполнив свою задачу, вновь незаметно погрузился в сладостную дрему, царящую на задних скамьях. Все соглашались, что «кто-то его к этому подтолкнул», но вот кто это был и зачем ему это понадобилось, никто сказать не мог, хотя одна-две фамилии, и довольно известные, при этом упоминались.

Два дня вечерние газеты пестрели заголовками «Министерство внутренних дел покрывает нелегальных работников не без помощи ОЕКИРСа», «Депортировать нелегальных мигрантов — требует член парламента!» На второй день шумихи Роза, придя домой, обнаружила, что Стефан Лисевич исчез. Испарился, не оставив в доме ни малейшего намека на свое пребывание. Роза обрадовалась, но как-то тускло. После встречи с Мишей Фоксом она и так едва замечала Стефана. Она увидала Мишу — и Стефан оказался вычеркнутым из ее жизни. Совсем другие вопросы теперь не давали ей покоя. Словно отмотали назад ленту лет, и померкшие тревоги вновь ожили: что Миша задумывает? о чем Миша на самом деле думает? чего он ждет от нее? как ей с ним себя вести? И что сильнее всего поразило Розу — это его настойчивое стремление говорить о Питере Сейуарде, более того, о привязанности Питера к ней!

Накануне встречи с Мишей Роза полагала, что готова ко всему. Готова к обиде, готова к унижению. Но и — к встрече, наполненной страстью, возможно, даже к возобновлению прежних отношений. Хочется ей этого или нет, Роза для себя не решила. Как бы там ни было, этого не произошло. Но случилось иное: ей показалось, что Мише хочется, чтобы она приняла ухаживания Питера Сейуарда — хотя ничего, неопровержимо указывающего на такое его желание, сказано им не было. Так чего он желает на самом деле? — размышляла Роза. Может, запереть нас с Питером накрепко в одной клетке? Ее вдруг осенило, что она ничего не знает об отношениях Миши и Питера. А может, наоборот, Миша хочет отдалить ее от Питера, возбудить в ней неприязнь к нему, пробудить сомнения: а действительно ли с Питером она должна связать свою судьбу? Нет ли тут стремления просветить ее насчет ее же истинных чувств?

А каковы же были ее истинные чувства? Результатом нежной заботы Миши о Питере стала крайняя неприязнь, с которой Роза теперь думала о Сейуарде. Она сознавала, что это глупо и бесчестно, но ничего не могла с собой поделать, хотя ее не оставляло подозрение, что именно этого Миша и добивался. И тогда она постаралась возбудить в себе чувства прямо противоположные. Прошло еще немного времени, и она начала упрекать себя в том, что уделяет несообразно много внимания этим вещам и что наверняка Миша ни к чему такому и не стремился; но тут же возникало новое возражение — на том основании, что, насколько ей было известно, во всех поступках Миши всегда присутствует некий тайный смысл. Он перерезает нити, связывающие меня с другими людьми, вдруг поняла она; он отсекает мне пути бегства. Итут в ней окончательно померкло сожаление, что она обратилась за помощью к Мише. Ведь разницы никакой нет. Беги к нему или от него — итог один.

Все эти мысли вращались у нее в голове, когда она сидела у постели брата, заболевшего какой-то загадочной болезнью. Он лежал беспомощный, как ребенок. Его мучил страшный озноб, и время от времени начинался бред. Сейчас он находился в тяжком забытьи. Доктор не мог поставить точного диагноза, но объявил, что опасности для жизни нет, посоветовал не беспокоить больного и все время следить за его состоянием. У Розы были свои предположения насчет причин болезни Хантера, настолько, однако, фантастические, что она предпочла не делиться ими с доктором.

Разгоревшийся в Парламенте скандал по поводу ОЕКИРСа поверг Хантера в шок. До чего странно, что это произошло именно сейчас, твердил он про себя. Но триумф над Лисевичем омрачился подозрением, что поляк наверняка считает его, Хантера, во всем виноватым и, конечно же, захочет отомстить. Хантер стал опасаться за свою жизнь: угрозы, высказанные Стефаном тогда, ночью, казались ему вполне реальными. Хантера начали преследовать ночные кошмары — он слышал, как поляк крадется по лестнице, подбирается к дверям его комнаты. А еще ему снился Кальвин Блик, демонстрирующий сотни снимков, на которых Роза была запечатлена в черных чулках. Из этих мрачных бредовых странствий Хантер возвращался, пробуждаемый болью в обожженном лбу, по-прежнему сильной. Чувство, что кожа на лице вся целиком стягивается к отверстию во лбу, не покидало его ни днем, ни ночью (в минуты, свободные от ужасных снов). В отчаянии Хантер схватил ножницы и состриг свои светлые волосы вплоть до макушки, после чего ему стало неловко выходить на улицу. От всего этого он и заболел.

Сейчас он медленно пробуждался ото сна. Комната была наполнена светом и тьмой, разделившимися в виде резких пятен. Свет резал глаза, а тьма угнетала, казалось, что в ней прячется много каких-то пугающих существ. Одно из них, Хантер чувствовал, поместилось у него на груди. Спустя какое-то время он понял, почему свет такой яркий — это же дневной свет, а не электрический. А сколько сейчас времени? — подумал он. Теперь тьма сгустилась в одном месте комнаты, в углу, и постепенно становилась похожа на какого-то громадного черного паука. Одной лапой чудовище прикасалось к постели больного, вызывая в нем непрерывную дрожь. А на той половине, где оказался свет, Хантер видел сидящую женщину. Это была его мать. Но смотрела она не на него, а в окно. Черные волосы, кое-как сколотые, рассыпались по шее. Он часто видел ее такой. Она хмурилась. И вдруг еще кто-то оказался в комнате, и голоса захлопали крыльями над его головой. Захлопали беззвучно, будто на экране пропал звук. А потом звук прорвался… оглушительный, й тут же снова снизился до шепота. Хантер лежал неподвижно и прислушивался.

Роза с удивлением увидела миссис Уингфилд на пороге комнаты. Она вскочила со стула.

— Значит, — произнесла миссис Уингфилд, — теперь встречи с вами должна искать я? Замечательно! — Пожилая дама была одета в уже знакомые Розе вельветовые брюки и твидовый пиджак, а на носу у нее виднелись старомодные очки в роговой оправе.

— Простите, последние два или три дня… — начала было Роза.

— Не извиняйтесь! — прервала ее миссис Уингфилд. — Фой привезла меня на машине. А теперь дожидается снаружи.

— О, позвольте мне пригласить ее… — попросила Роза.

— Не стоит затрудняться! — сказала миссис Уингфилд. — Ей нравится играть роль верного оруженосца, ну и пусть себе играет. Между прочим, можете мне не верить, но особа азартнейшая. Через площадь мы не переехали, а перелетели. На бешеной скорости! А что с мальчиком?

— Неизвестно, — ответила Роза. — О, моя дорогая, привет! — последнее восклицание относилось к Марсии, в этот миг отворившей дверь.

— Можно войти? — спросила Марсия. — Как чувствует себя бедняжка Хантер?

— Увы, не лучше, — заметила Роза. — Миссис Уингфилд, разрешите представить вам леди Кокейн.

— О, так ты видела сегодняшние газеты? — воскликнула Марсия.

— Да, и прими мои поздравления, — отозвалась Роза. — Муж Марсии только что был почтен титулом, — пояснила она миссис Уингфилд.

— Вы это называете почестью? — уточнила миссис Уингфилд. — Да если бы ваша мать услышала, она бы перевернулась в гробу!

— Хантер спит? — поинтересовалась Марсия.

— Да, он в забытьи, — сообщила Роза. — В полнейшем.

— Это так странно, не правда ли? — произнесла Марсия. — Кажется, будто кто-то околдовал его злыми чарами. Любовный напиток, колдовство, от которого человек заболевает и умирает, вы верите, что все это существует? — мягко спросила она у миссис Уингфилд.

— Нет, конечно, нет! — возмутилась та. — Зато я верю в подсознательные мысли, а на них очень влияет лунный свет. Этот юноша, должно быть, долго размышлял о чем-то невеселом. Кто знает, может, его терзает чувство вины. Не совершил ли он недавно какого-нибудь преступления?

— Нет, — заявила Роза, — он никаких преступлений не совершал.

— Не знаю, что вы под этим подразумеваете, — заметила миссис Уингфилд, — и на расспросы у меня нет времени. Я пришла сообщить вам, что освобождаю вашего брата от дальнейшего участия в издании «Артемиды».

— Вы та персона, которая может принять подобное решение? — уточнила Роза.

— В вашем голосе звучит насмешка, — произнесла миссис Уингфилд, — но сейчас я сообщу нечто, после чего вам уже будет не до насмешек — да, именно я решаю. Потому что отныне я — владелица «Артемиды»! Больше всего акций находилось у миссис Каррингтон-Моррис, но три дня назад я выкупила у нее эти акции. Она может пылать праведным гневом против алкоголя, но о такой сумме, которую я предложила, ей остается только мечтать. Я скупила акции и у прочих вкладчиц, у всех, кроме вас. Э нет, и не надейтесь, за ваши акции я вам не дам ни гроша. Итак, поскольку бумаги все у меня, мальчик может считать себя свободным. — Миссис Уингфилд посмотрела на Хантера с брезгливым любопытством, так можно смотреть на принесенную кошкой дохлую мышь.