Помоги проекту - поделись книгой:
Теперь он находился в отличном настроении. И не деньги являлись тому причиной.
Высшее командное училище ракетных войск стратегического назначения, по всеобщей моде последнего времени, превратилось в Академию РВСН.[2] Но, кроме вывески, во внешнем виде учебного заведения мало что изменилось.
– Все как прежде осталось, – умиленно произнес Носков, обводя рукой девятиэтажное здание из красного кирпича, асфальтовые дорожки, плац, березовую аллею. – А деревья эти, помню, курсантики на моей памяти сажали. Такие тоненькие прутики… Вон как вымахали!
– Да уж, – равнодушно сказал Сперанский, чтобы хоть как-то принять участие в разговоре.
– Левой! Левой! Ногу держать! – Молодой лейтенант вел по асфальтовой аллее свой взвод. Будущие ракетчики были без кителей – в одних рубашках цвета хаки, холод– ный ветер рвал форменные галстуки. Пацаны ежились, вид у них был далеко не героический.
– А сколько я таких желторотиков выпустил! – Носков проводил строй взглядом, поправил старый берет, пошевелил губами. – Тысяч, наверное, десять!
– Да уж…
Сперанский плотнее запахнул велюровый плащ.
– Сейчас прямо к Рыбаченко пойдем! – хорохорился Носков. – Он так обрадовался по телефону! Хочет, чтобы вы с личным составом встретились, у вас тут, оказывается, много поклонников, для них такая встреча событие…
– Это можно, – снисходительно кивнул Сперанский.
Заместитель начальника по научной работе полковник Рыбаченко принял визитеров в своем кабинете, заставленном от пола до потолка стеллажами с книгами и журналами. Носков удивленно провел корявым пальцем по свежим подшивкам американского «Сайенс» и британского «Нью Сайентист».
– Не обращайте внимания, Иван Семенович, – буркнул хозяин, застегивая мундир и приглаживая ладонями взъерошенные волосы. – Это уже не тлетворное влияние, а научный обмен. У нас сейчас и офицеры-ракетчики за границу ездят!
Особой радости от встречи Рыбаченко не выразил и выглядел на удивление мрачным. Со Сперанским познакомился довольно сухо и выступить перед курсантами не пригласил.
– Я вчера позвонил Семаго, – сразу же перешел к делу полковник, обращаясь к Носкову. – Он дал согласие встретиться с товарищем Сперанским… А я вам уже не смогу помочь…
– Спасибо, Валентин Иванович, спасибочки, – раскланялся Профессор. – Как самочувствие-то ваше, Валечка? Что-то вы сегодня не такой, как всегда…
– Уж это точно, – с горечью сказал Рыбаченко. – Утром мне совершенно неожиданно вручили предписание на увольнение. Так что, сами понимаете, не могу уделить вам внимания… Не до того. Извините…
– Ай-ай-ай! – запричитал Носков. – Как же так? А кто же будет науку двигать, о курсантах заботиться, с выпускниками связи поддерживать?
Рыбаченко вздохнул.
– Свято место пусто не бывает. Поставят нового зама, он и будет работу вести. Просто неожиданно как-то. Начальник обещал продление, кадры согласились, а тут вдруг – бац! Как обухом по голове…
– Жалко, жалко, Валентин Иванович! Тут вы неправы, найти вам замену будет ох как непросто! Это большая потеря и для курсантов, и для института, и для ракетных войск! И о чем они там думают?!
Профессор сокрушенно покачал головой. И внезапно спросил:
– Зиночка сегодня работает?
Увольняемый полковник кивнул.
– Да вроде видел ее с утра…
– Тогда не будем вас задерживать, – расшаркался Носков. – Думаю, там разберутся. Никто не посмеет вас уволить! Я лично напишу министру! И Президенту напишу, если надо!
Рыбаченко растроганно пожал ему руку.
– Спасибо, Иван Семенович! Ничего не надо. Спасибо за поддержку!
– Нет-нет, я и всех ребят подниму на вашу защиту! Мы этого так не оставим!
Когда они вышли из кабинета, Профессор направился не к выходу, а в противоположную сторону, к боковой лестнице, ведущей в цокольный этаж.
– Вы куда? – удивился Сперанский.
– В столовую.
– Это еще зачем?
– Как зачем? – удивился в ответ Носков. – Обедать! Не уезжать же голодными…
Они спустились вниз, в пропахший тушеной капустой полупустой офицерский зал с высоким потолком и большими окнами, от которых ощутимо тянуло холодом. Носков облобызался с пожилой добродушной Зиночкой, та дала команду, и полная румяная раздатчица щедрой рукой отгрузила отставному обществоведу двойные порции рассольника и жаркого. Зиночка, скрестив руки на необъятной груди, внимательно наблюдала за процессом. Когда она смотрела на Ивана Семеновича, в ее взгляде читалась очевидная симпатия.
Американцу стало ясно: при каждом удобном случае Профессор тут прикармливается. Это своего рода ритуал, церемония, а сам Носков – кавалер ордена «Почетного Довольствия». Всех выдрессировал, старый лис…
Звон ложек и ножей отражался от стен, старшие офицеры сидели со старшими, младшие – с младшими. Носков поставил поднос на свободный столик, чувствующий себя неуютно Сперанский присел на краешек стула. Он сразу же отказался от еды, а Профессор и не думал настаивать. Обществовед съел двойной обед, на десерт выпил компот с пирожком, удовлетворенно потер ладошки.
– Ну вот, теперь можно ехать!
Давно переросшая уменьшительное имя Зиночка проводила их до дверей и на прощание чмокнула Носкова в дряблую щеку.
– Заходи, Ванечка, не забывай!
– Слушайте, в вас определенно есть какой-то магнетизм, – сказал Сперанский, когда они вышли на улицу. – Биополе особое, что ли… Ваши бывшие ученики так хорошо относятся к вам, просто удивительно. И Ардон, и Рыбаченко, и эта завстоловой… С какой, казалось бы, стати?
Ветер усилился. Он налетал порывами, бросал в лицо желтую листву и пробирал до костей. А пройти им предстояло с полкилометра.
– Как это – с какой? – пробрюзжал Профессор, ежась и поднимая воротник вытертого, серого в рубчик, пальто. Такие носили в конце восьмидесятых. – Не зря же я столько лет жизни отдал ракетному училищу и всему этому… высшему образованию. Любимый преподаватель, лучший друг молодежи, наставник в самом широком смысле… Они меня очень уважали! Знаете сколько народу набивалось на мои лекции? С других курсов приходили! Я ведь и в Политехе читал, и на истфаке МГУ, и в историко-архивном!.. Но ракетное я больше всего любил – за дисциплину, за ответственность. И они все меня обожали! А с Зиночкой у меня, дело прошлое, был даже роман…
Профессор вдруг как-то выпрямился, стал выше ростом.
– Ведь я был не просто засушенный ученый хмырь в перепачканном мелом костюме! Молодой парень, привлекательный, начитанный, к тому же знакомый с Высоцким, Окуджавой!.. Я…
Старик запнулся, достал из кармана носовой платок и торжественно высморкался.
– А к экзаменам моим как готовились! Ночей не спали! Дрожали! Ардона этого, с которым мы вчера говорили, валерьянкой отпаивали после зачета. Чуть без чувств не свалился!
– Я бы на его месте стрихнину вам подсыпал в борщ, – усмехнулся Иван Ильич. – Или чего-то посовременней…
Носков даже не повернул к нему голову, словно не услышал. Как токующий тетерев, он слышал только себя.
– Просто у мальчишек всегда были, есть и будут вопросы, – ехал он дальше по накатанной колее привычных рассуждений. – Самые разные, которые иного преподавателя могут повергнуть в шок. А я – тот наставник, у которого есть ответ на любой вопрос. Парни тянулись ко мне. И я всегда находил с ними общий язык.
– А-а!.. – весело протянул Сперанский. – Острые дискуссии… Смелее, молодые люди! Почувствуйте себя умными, взрослыми! Вперед! Проявляйте себя!
Сперанский коротко рассмеялся, замолчал и продолжил совсем другим тоном:
– Но теперь-то они хоть знают, кто вы такой?
Профессор некоторое время молчал. Он шел, глядя прямо перед собой, задумчиво вытягивая губы и будто собираясь с мыслями, чтобы достойно ответить на каверзный вопрос.
– А кто я такой? Я педагог. И они мне до сих пор благодарны, – продолжил он некоторое время спустя, как ни в чем не бывало. – И ведь есть за что. Вот Ардон тот же. Один из первых шел на курсе, светлая голова. Сам генерал Рукавишников имел на него виды, должность под него готовил в своем ОКБ… Квартиру отдельную выбивал в Звездном городке – о!.. Понимаете, что это такое в те годы?
Профессор притормозил и всем корпусом развернулся к Сперанскому.
– О-о-о! – повторил он еще раз, осторожно приподняв указательный палец на уровень своего носа.
И пошел дальше.
– Ну а вы-то тут при чем? – буркнул Сперанский.
Профессор усмехнулся с какой-то неожиданной хитринкой, словно мужичок, обманувший самого премьер-министра.
– А я на совещании в особом отделе, когда обсуждали выпускной курс, прямо сказал, что нельзя Ардону в люди, – проговорил он. – Не сносить пацану головы. И есть на то тридцать три причины… Я их тогда все по порядку и перечислил. И книжки эти английские по кибернетике, что у него под матрацем спрятаны, и вечное критиканство! И как он матерился, подвыпивший, в кафе «Космос», и выдержки из его личного дневника: про страну, про ЦК, про обороноспособность нашу, и все такое… Тихо так стало сразу. Никто больше вопросов не задавал. Куратор училища даже предлагал «волчий билет» Ардону вручить вместо диплома, но я этого доброхота осадил. Это лишнее. Заключение, уже готовое, тут же, на месте, выправили, и отправился наш Ардон вместо Звездного городка – в Заполярье, на базу подводных лодок Северного флота. Это уже не РВСН, это другой Главк, но он и там пошел по служебной лестнице, вот до капитана первого ранга дослужился. С другой стороны, двенадцать лет под водой – не сахар… Да еще на «разовой» лодке… Но это судьба!
– Здорово, – сказал Сперанский с непроницаемым выражением лица. – Быть бы Ардону адмиралом, значит, кабы не вы…
– Скорей, генерал-майором ракетных войск, – уточнил Профессор. – Высоко взлетел бы, светлая голова, – в Главный штаб РВСН, а может, и повыше… Или сидел бы сейчас в правлении РКК «Энергия», тоже неплохо… А может, на мысе Канаверал шаттлы бы запускал или в Аризоне за боевым пультом дежурил, ракеты на нас наводил… Светлые головы везде нужны, только без идейного стержня они в любую сторону повернуться могут…
– Бросьте вы ерунду говорить, – Сперанский взглянул на часы. – Если б Ардон захотел, он бы к американцам и на атомной лодке уплыть мог.
– Ну, это как сказать, – поджал губы Профессор.
– Да и какая на х… разница? – неожиданно выругался Иван Ильич, хотя голос его оставался ровным и негромким. – Вы же, уважаемый, человеку жизнь сломали, нафантазировали невесть что. А теперь, вон, еще жрете за его счет, отвлекаете, время отнимаете!
– Ой-ой-ой! – Профессор театрально подкатил глаза. – Только не стройте из себя институтку! Я ему ничего не сломал, наоборот… Я жизнь ему спас.
– Ага, – поверил Сперанский.
– Вы забыли про мировой сионистский заговор, Иван Ильич. В то время советские газеты писали об этом каждый день, как сейчас про чеченских боевиков и «Аль-Каиду». Даже под крылом у Рукавишникова Ардон не продержался бы в ОКБ-1 и трех лет. С его прямотой, с его амбициями, с критическим настроем… С его носом опять-таки. Нашли бы к чему придраться. А с особорежимного предприятия не увольняют, как со швейной фабрики: вот тебе трудовая, вали куда хочешь! Посадили бы беднягу Ардона. Или просто убрали: несчастный случай, авария, – не знаю, как они это делают… А я его сохранил. Для будущей жены, для детей. Для квартиры, в которой он сейчас живет. Да и капитан первого ранга – не так уж и плохо…
– Да вы просто благодетель! – с ироничным прищуром покосился на него Сперанский. – И кому же вы еще помогли?
Профессор шмыгнул носом.
– Да многим… Тому же Рыбаченко, к примеру. На вечере встречи напился, развязал язык, стал государственные секреты на стол выкладывать… А за столом этим, хоть и вы– пускники, но люди разные – поди узнай, кто чем дышит… Так до серьезной беды недалеко! Пришлось включить в отчетик… Вот и спрофилактировали его – выйдет на заслуженную пенсию, от секретов отойдет, и все будет хорошо: общественная деятельность, рыбалочка, сто грамм водочки по воскресеньям – отдыхай, радуйся жизни и никакого трибунала не бойся!
Оживленно разговаривая, их обогнали капитан и майор в тяжелых шинелях, которые наверняка не пропускали ветра. Сперанский на миг позавидовал офицерам. И не из-за шинелей, конечно, а из-за молодости, быстрого шага и упругой походки. Им, конечно, виагру и левитру пить не надо…
– Послушайте, а этой вашей Зиночке вы тоже помогали? – под влиянием цепочки ассоциаций вдруг спросил Американец. И попал в точку.
– Конечно! – просиял Носков. – Зиночке в первую очередь! Жилищные условия ей обеспечил нормальные, и вообще…
– Это каким же образом? – Писатель Сперанский с интересом разглядывал коллегу. Ведь если описать его один к одному, то замечательный персонаж получится!
– Да очень просто! – Носков потер ладошки, как делал в минуты явного довольства. – Зинуля из простой семьи: мама троллейбус водила, папа – на стройке крановщиком… Жили в панельной двушке-распашонке, когда брательник ее из армии вернулся, получилось по двое в комнатке… И так развернуться негде, а он, балбес, то друзей приведет, то девчонок каких-то, Зиночке приходилось вечерами напролет на кухне сидеть… Разве это жизнь?
– Ну-ка, ну-ка, – с еще большим интересом смотрел Сперанский. – Неужели вы ей квартиру выхлопотали?
Носков досадливо покрутил головой.
– Да нет, какие у меня квартиры… Тут по-другому вышло. Надумал этот балбес к нам в ракетное поступать, а Зиночка попросила с ним позаниматься, подтянуть по истории партии… Ну, я и взялся с дорогой душой. Занимались, спорили, дискутировали… Я, как обычно, выясняю, откуда ветер дует…
Профессор остановился и поднял заскорузлый палец, будто и сейчас хотел определить направление ветра. Не идеологического, а самого обыкновенного. Но тогда палец следовало послюнить, а он этого не сделал. Зато глаза его многозначительно округлились.
– И замечаю, что нутро у него не наше, не советское! И то ему не так, и это не эдак! «Голос Америки», сучонок, слушает, Солженицыным интересуется. Ну, на фиг нам такой ракетчик?!
– И что дальше? – поторопил рассказчика Американец.
– Да что… Он у меня попросил «В круге первом» почитать. Я дал. А он ехал в автобусе без билета, его в милицию и забрали, а там книжку-то и нашли. А книжка не просто на пишущей машинке отпечатана, нет, типографская, издана в Париже, в издательстве «Посев»! Представляете? Это все равно, как сейчас на нем бы «пояс шахида» обнаружили! А может, и хуже! Это была идеологическая атомная бомба!
Профессор опустил палец и, сгорбившись, двинулся дальше.
– Так чем дело кончилось, благодетель? – ядовито спросил Сперанский.
– Семь лет дали, – печально сказал Носков. – Тогда с инакомыслящими не церемонились. Зиночка очень убивалась. Но комната-то освободилась. И в стратегические войска не попал сомнительный элемент. Так что, кругом польза…
– А как вас из дела вывели? – профессионально поинтересовался Американец. – Книжку-то вы ему дали!
Напарник пожал плечами.
– Никак. Он сказал, что нашел книжку а парке, на скамейке. Упорный. Никак не хотел сотрудничать со следствием…
– Старая вы гиена, Носков, – Сперанский весело хлопнул по сутулой спине. – Интереснейший экземпляр! Откуда этот мальчик узнал про вашу книгу? Вы же ему рассказали! И предложили прочесть, чтобы потом обсудить, поспорить… Что, не так?
– Не так. Показать книгу я ему действительно показал, но не навязывал. Он сам попросил почитать. Но какое это теперь имеет значение?
– Да такое, что вы вначале человека сожрете, а потом льете крокодильи слезы!
– Не надо так грубо, Иван Ильич, – обиженно пробубнил Носков. – Мы ведь всю жизнь одно дело делаем, и вы вовсе не такой чистый и невинный, как хотите показаться. Я не для себя, я для государства старался. На страже государственной безопасности с младых ногтей стоял, и вот до сих пор… И неприятные вещи делать приходилось, но все ради высшей цели! Ни себя не жалел, ни других!
– И что же, достигли вы этой высшей цели? И Ардон, и тот мальчик, которому вы Солженицына подсунули, и Рыбаченко, да и сколько еще было таких, – они ведь, в конечном счете, никакие не враги и на безопасность государства не посягали! А вы им судьбы сломали, жизни искалечили! А предателя, вражину, шпиона вы, Носков, упустили. Или, точнее сказать – выпустили в стратегические войска. Дали положительную характеристику, благословили… Так что грош вам цена с вашими стараниями!
– Кого вы имеете в виду? – встрепенулся Профессор.
– Еще не знаю. Но ведь мы ищем предателя среди ваших курсантов, верно? – Сперанский ехидно рассмеялся. – Я в таких случаях ошибаюсь редко. Опыт…
– Я вам ничего не говорил, – Профессор замкнулся и замолчал. Настроение у него было испорчено. Хотелось оправдаться, и он мучительно думал – как.
– Тогда, в восьмидесятом… – проговорил Носков спустя несколько минут. – Я слышал, как вы разговаривали с горничной. Я слышал почти все.
– Я разговаривал со многими горничными, – буркнул Сперанский. – О какой именно вы говорите?
Поделиться книгой: