Но, увы.
Даже после занятия Волжского бассейна и открытия пути в Сибирь освоение новых ресурсов оставалось энергозатратным, малорентабельным. На Волге, Донце, Воронеже, Тереке, Иртыше мирный земледельческий труд надо было крепко защищать - мир первобытной и раннефеодальной дикости окружал русский фронтир со всех сторон. (Хотя, заметим, в Смуту именно волжский город Нижний Новгород обеспечил ресурсами восстановление государственности). Внешняя среда не давала никаких «премий» русскому государству, какой, например, была работорговля для западных европейцев. Русский «дранг на восток» долгое время практически не расширял рынок и не создавал возможностей хозяйственной диверсификации. Английский парусник-слейвер доставлял колонистов или рабов в благодатную Северную Америку за несколько недель и возвращался обратно с продукцией плантаций, например хлопком для припортовых мануфактур. Оборачиваемость средств была быстрой и прибыль высокой. Сибирская же дорога длилась годами (!), до берегов Тихого океана люди добирались почти три года, и для грузоперевозок (кроме ценной пушнины и хлеба, в силу железной необходимости) этот путь вообще не мог использоваться.
Ясно, что в таких условиях правительство делало ставку лишь на медленную сельскохозяйственную колонизацию и на удержание рабочей силы в центре – в рамках системы.
Государство мобилизовывало общество на преодоление ограничений внешней среды, однако общее напряжение разрушало вертикальные и горизонтальные связи социальной системы, а точек выхода освободившейся энергии не было. Значительная часть казакующего люда не стремилась в лесотундру (в это время практически прекратилась миграция за Северную Двину), не торопилось сложить свои головы под саблями крымцев или ногаев, и нередко добывало свой "хлеб" грабежом на большой дороге – а в период Смуты разграблением деревень и городов.
Русское государство было скреплено не столько хозяйственными взаимодействиями, а сколько волей и организацией, создающей безопасность и всеобщие условия жизнедеятельности. И хотя это государство обеспечивало жизнь миллионов людей, которые бы погибли при его отсутствии, тем не менее, тяжесть службы и тягла регулярно выводила систему из равновесия. Отсутствие выхода к внешним ресурсам, невозможность сбросить пар при помощи колониальных захватов и колонизации (сибирское окошко было чересчур узким, за каждую освоенную десятину Дикого поля приходилось платить слезами и кровью) вело к росту энтропии и протестной энергии.
В июле 1601 в Москве ездили на санях, с 1600 четыре года подряд летом ударяли заморозки, а в сентябре становился снег. Многолетние неурожаи стали причиной Смуты во третьем русском государстве. Однако Смута, уничтожившая государство, завершилась самоорганизацией общества, которое восстановило государство, причем еще более жесткое, чем оно было до того…
В программе развития государства появился коллапс. Напряжение организационных связей, давление внешней среды и рост энтропии выводят Россию раз за разом из устойчивого состояния, разрушают сложные структуры, а затем погружают в
Коллапсов за последние четыреста лет у нас было уже четыре. Если верить на слово высоконравственным либеральным мыслителям, что государство российское – сущность вредная, то получается, не должно оно снова возрождаться из хаоса. Ну, зачем, зачем людям эта "тирания"? Пригласили бы к себе султана турецкого, да короля польского, да премьер-министра британского, ну и зажили бы счастливо. Однако, каждый раз процессы самоорганизации собирают практически одну и ту же организационную структуру. Так в чем же дело. Что это за странный аттрактор, вызывающий столь сильную синергетику в рассыпавшейся на осколки социальной машине?
Что это за
Может быть этим аттрактором, который создавал государство фактически из небытия была сама жизнь – жизнь миллионов или десятков миллионов людей, которые бы погибли без государства.
И каким бы эксцессами не сопровождалось бы функционирование государства, это не сравнима с гибелью всего народа.
Не пора ли принять как аксиому, что в России сильное государство не может и не должно исчезнуть, если только народ не решит массово переехать в Австралию или коллективно покончить жить самоубийством. Кстати, насчет последнего. Не надо, уподобляясь леммингам, бежать топиться в ближайшее море – в России море нередко замерзает. «Доброжелатели» на Западе и Востоке всегда помогут отдать концы, надо только внимать их речам о «стране рабов, стране господ» без напряжения мысли.
Кстати, Западу природа определила другой путь. Начиная с того же XVI-XVII вв. западные элиты повышали устойчивость своих систем за счет внешней среды, выкачивая оттуда ресурсы и сбрасывая туда метаболиты. К этим метаболитам относились и голодные жадные криминальные европейцы, которым не хватало места в Европе,
После середины XVII века в Англии больше не было никаких серьезных потрясений, а вот в соседней Ирландии были, да еще какие.
Гулаг изобрели на Западе – если под гулагом понимать массовое использование рабского труда для получения средств, используемых в других более развитых отраслях хозяйства. Рабская сила перекачивались из Африки в Америку через трансатлантический «рабопровод», в строительстве которого отличились вест-индские компании. Неспособные к плантационному рабству индейцы уничтожались и заменялись на трудоголиков-негров. Западный гулаг просуществовал три века и сыграл огромную роль в производственном накоплении и в переходе «свободных наций» к развитому т. н. демократическому обществу. Для накопления капиталов использовалось также пиратство (современники вспоминали, что это стало при Елизавете I чем-то вроде народного промысла) и разные виды грабежа колонии. Например, всемирно известные индийские ремесленники были изничтожены голодомором, организованным британской Ост-индской компанией (в Бенгалии только за 1769—1773 погибла треть населения). Эта же славная корпорация перекачивала наркотики из Индии в Китай. Наивные аборигены в новых землях, если они подходили по климату для европейской колонизации, стирались в порошок,
За всем этим стояли десятки миллионов жертв. Но это было основой инвестиций в британскую индустриальную революцию…
Часть Третья
В 1929 году жизнь крестьянской массы, составляющей основную часть населения России, не слишком отличалась от жизни крестьянства в 1529. Те же соседские общины, в значительной степени ориентированные на натуральное хозяйство и производящие незначительное количество товарного хлеба. В оснащении крестьянских хозяйств та же соха, реже плуг, удобрение – тот же навоз, который в еще большем дефиците, чем четыреста лет назад. Урожай в историческом центре России всё такой же низкий (по ржи – «сам-три», хотя даже в средневековой Англии было «сам-семь»). Низкая урожайность детерминирована коротким сельскохозяйственным периодом (безморозный период с суммой температур, достаточной для роста и вызревания сельскохозяйственных культур) и бедными почвами вроде суглинка. Вдобавок посевы крайне уязвимы к метеорологическим экстремумам, таким, как нашествие арктического воздуха посреди лета. На дворе 20 век, но неурожай все также же угрожает стабильности всей страны, как и знаменитые неурожаи начала 17 века, когда летние заморозки губили посевы и, в конце концов, низвергли страну в кровавую Смуту.
В 1929 году вид у России был пасторальный, но никак не способствующий выживанию в намечающейся драке мировых лидеров, давно индустриализированных, электрифицированных, бронированных, моторизированных.
В течении каких-то десяти лет государство построило из Руси Полевой Русь Индустриальную. Хорошо известно, каких жертв это стоило. Несмотря на поиск надежных заемщиков, западные банки не решились профинансировать промышленный рост России. Никаких других источников инвестиций, кроме малопродуктивного земледелия, в отличие от Запада, у нас не было. Не было у России и той сотни лет, которую имели все приличные западные страны для своей индустриализации.
Русь Индустриальная уже к началу 50-х полностью ликвидировала зависимость от неблагоприятных природных факторов и устранила опасность вражеского силового давления. Впервые за всю свою историю она перестала быть земледельческой страной, где основные производительные силы сводились к сохе, а вся экономика, политика и культура стояли на плечах пахаря. Говоря языком теории систем, Русь Индустриальная наконец добилась устойчивости, гомеостаза.
Русь Индустриальная была близка индустриальным государствам Запада. Впервые за 700 лет, прошедшими после монгольского нашествия, дистанция между Россией и Западом сократилась до минимума по важнейшим показателям, таким как: продолжительность жизни, уровень смертности, грамотность и образованность, калорийность питания, производство промышленных товаров, уровень научных исследований, число технических новаций и изобретений на душу населения. Кое в чем мы сравнялись и даже вышли вперед.
Технологический скачок к Руси Индустриальной завершил многовековой труд государства по созданию всеобщих условий для безопасной жизни и ведения хозяйства. Впервые военная мощь России опередила на несколько порядков совокупную военную мощь всех ее соседей и практически не уступала «сборной всего мира». Технические новации, как никогда, были ориентированы на масштабы страны, на ее климатические и географические особенности. Лично для меня символом национально-ориентированной технологии является советский атомный лихтеровоз «Севморпуть».
Да, СССР покупал зерно. Но он имел возможность покупать зерно для населения зоны рискованного земледелия, потому центр производительных сил сместился у него в добычу углеводородов, в металлургию, в машиностроение.
Однако Руси Индустриальной не дали дожить до демократии.
Демократия на самом деле гораздо ближе к сфере производства и потребления, чем к политике. Необходимым условие для существования демократического режима является крупный индустриальный класс – квалифицированные рабочие, техники, инженеры, менеджеры.
При этом режиме массовый потребитель и массовый производитель единосущны. По сути, массовый потребитель потребляет те товары, которые он сам произвел в ипостаси массового производителя. И хотя финансово-промышленная олигархия, которую никто никогда не выбирал, присваивает прибыли и держит под контролем политиков, она никогда не пойдет наперекор воле массового производителя-потребителя.
Очевидно, что необходимым условием для создания демократического режима является долгий период устойчивого промышленного роста, завершающийся созданием развитой диверсифицированной экономики или, по крайней мере, высокотехнологичных отраслей, включенных в мировой рынок на выгодных условиях.
Все без исключения страны начинали индустриализацию, будучи в состоянии далеком от демократии. Не только Япония и прочие азиатские тигры тому подтверждение, но также Британия и США, чья история делалась отнюдь не в белых перчатках.
Три источника британского экономического чуда – основательный грабеж колоний, работорговля и рабский труд, опиумная наркоторговля.
В том же решительном англосаксонском духе действовали и США, разве что там долгий геноцид аборигенов-индейцев осуществлялся в особо извращенных формах. В 1830 году конгресс США принял даже Indian Removal Act – редкий случай, когда массовая депортация людей в районы вымирания была оформлена законодательным актом. Вспоминается только акт британского парламента от 1652 г. о массовой конфискации ирландских земель. Конгресс США заключил около 800 договоров с индейскими племенами, почти все из которых были нарушены американским правительством.
Да что там период индустриализации, и в самом индустриальном соку американская демократия была весьма условной, если не сказать фальшивой, хотя эта страна по естественным показателям – райский кусок суши с идеальными естественными границами. Демократия нерабовладельческая после 1865 добила индейцев там, куда их депортировала «демократия» рабовладельческая до 1865. Режим Реконструкции, «черные кодексы» и «законы Джима Кроу» означали постоянное подавление тех или иных групп населения Юга США. Индейцы обходились без гражданских и женщины без избирательных прав до 1920-х годов. Профсоюзы американские АФТ-КПП находились под страшным прессом спецслужб. Любая попытка создать левое движение, будь то радикальное или реформаторское, удушалась в зародыше, убоем активистов; помянем чикагский расстрел, мученическую смерть Сакко и Ванцетти, убийство Эллы Уиллингз и ее товарищей, ликвидацию Джеймса Хоффы, М.Л. Кинга и Малкольма Икс, уничтожение «черных пантер» и других негритянских смутьянов. (При том американская медиасистема оперативно заметала косточки убиенных под толстый ковер забвения.) Всю индустриальную эпоху на серьезной политической сцене США ухитрились продержаться всего две партии, представляющие близкие ветви крупного капитала. И тем американские слоны-ослы очень напоминали нашу КПСС, представляющую после 1930-х интересы индустриального управленческого класса…
Казалось бы, еще двадцать лет и американская модель нам была бы плечу. КПСС могла тихо-мирно разделится на каких-нибудь «рабочих коммунистов» (наших слонов-демократов) и «народных коммунистов» (наших ослов-республиканцев), после чего страна бы рапортовала о превращении демократического централизма в демократический плюрализм, о создание атмосферы выбора и о переходе к реальной многопартийности. Что немедленно бы подтвердили народные и рабочие демократы из доброй сотни стран Третьего мира. Если бы это произошло, то мы не только догнали бы США по уровню демократии, но и сильно перегнали. Заткнули бы за пояс и по массовости партий, и по опоре на народные массы. После чего трепачи из радио «Свобода» отправились бы париться в очередях на бирже труда.
Но на исходе 20 века случилось совсем другое. Позднесоветская элита (от директоров заводов до писателей и режиссеров) превратилась из управляющего класса в стаю хищников, лгунов и паразитов.
Весь процесс мутации занял какие-нибудь десять-пятнадцать лет и совпал по времени со становлением постиндустриального общества на Западе.
За эти десять-пятнадцать лет в СССР произошел уход интеллектуальных сил из управления, что быстро отразилось на качестве народнохозяйственного планирования. Проще всего обхихикать саму идею централизованного планирования. Однако именно план позволил стране произвести три больших и вполне удачных рывка, без которых страна бы просто погибла: индустриализацию 30-х, мобилизацию 1941—1945 гг. и выход из послевоенной разрухи в сверхдержавы. К концу 70-х вычислительная математика готова была обеспечить плановые органы необходимой техникой и математическими методами, позволявшими оптимальное использование ресурсов всей страны (Л. Канторович получил нобелевку именно за исследование методов «линейного программирования» советской экономики). Однако преобладал упрощенный стиль составления планов, направленный на повышение общественных затрат (по аналогии с тонно-километрами полушутя-полувсерьез работники НИИ предлагали планировать научную работу в стуло-часах). За ширмой сверхзатрат функционировал бюрократический рынок, предтеча криминального рынка 90-х годов.
Свидетельством интеллектуального увядания было безоглядное строительство «витрин социализма» по всему миру. «Витрины» строились за счет коренной России в Прибалтике, Грузии, Западной Украине, в «народных демократиях» Восточной Европы, и за океанами, в джунглях и пустынях, где племенные вожди вдруг осознали, что они могут быть не только слугами, но и фактическими хозяевами для белого человека. Достаточно было туземным колдунам произнести магические слова «Маркс-Энгельс-Социализм» и советский госкомитет по внешним экономическим связям устраивал им кисельные реки в молочных берегах. Безвозмездных товаров направлялось по этим рекам так много, что на добрую треть из них терялись документы, после чего бездокументный груз считался свалившимся с неба, а от советской стороны требовали прислать всё по-новой (автор этих строк был свидетелем подобной практики). Да, предполагалось, что «витрины» будут заодно периметрами безопасности, но они не обеспечивали и сотую долю безопасности, которую давал ракетно-ядерный щит. СССР обустраивал там счастье для всех, бесплатные больницы, школы и институты. А американцы старались каждую из этих "витрин" разбить, устроив там переворот или перманентное кровопускание с помощью диверсионных операций. В отличие от наших затратных чудес американцам это обходилось порой в несколько тысяч долларов - именно столько стоил переворот в Конго, устранивший Лумумбу. Вместо счастья для всех, создаваемого советскими братьями, США обустраивали веселье и счета в западных банках для кучки местных клептократов, обеспечивающих закачку дешевых ресурсов в западную экономику. В отличие от СССР, исповедовавшего философию равенства и бескорыстной помощи народам, освободившимся от колониальной зависимости, американцы создавали и эксплуатировали неравенство, трайбализм, этнические конфликты, давая возможность местным верхушкам наживаться на несчастьях и нищете остального населения.
Казалось бы в области пропаганды мы могли сверкать неуязвимостью, опираясь на свои экономические и военные достижения, на свою обильную помощь многочисленным братьям по всему миру.
Однако Запад воспользовался гигантской прорехой в идеологии Руси Индустриальной – туда и устремились информационные вирусы. Этой прорехой была мессианская претензия на место номер один по материальным богатствам, по уровню потребления вещественных благ. Претензия была глубоко нерусской, не соответствующей природе нашей холодной континентальной страны, она была порождена классическим европейским марксизмом, густо замешанным на протестантском мировоззрении, и стала троянским конем Запада.
Наши собственные элиты вдруг стали сравнивать нас с западными государствами – с системами, которые веками развивались в куда более благоприятной внешней среде.
Чисто формальное сравнение с Западом работало против СССР. Это было абсурдное сравнение по размерам индивидуального потребления (даже не по количеству, а по ассортименту), что не учитывало нашего климата, географии, короткого индустриального пути и последствий колоссально разрушительной войны, объективной необходимости огромных оборонных расходов, что не принимало во внимание специфики потребления в коллективистском обществе, например, через общественные фонды. Автор этих строк никак не мог убедить своего дедушку, что иметь личный автомобиль – это лучше чем ездить на общественном транспорте; дедушка-фронтовик так и умер в полной уверенности, что на трамвае веселее, пробок не будет и воздух не испортится.
Сравнение с Западом не учитывало простого обстоятельства, что народы (как и личности) находятся в неравных условиях. «Лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным» говорят в Одессе, поэтому одесситы никогда не будут сравнивать двухметрового качка с инвалидом Великой отечественной войны.
Сравнивать СССР с западными странами было можно и нужно, по тем показателям, которые неопровержимо свидетельствовали в нашу пользу – по темпам прогресса, по цифрам, показывающим, чего наша страна добилась при тех начальных условиях, которые имела. И почему нас надо сравнивать с США и Норвегией (эта ж вообще узкая полоска суши вдоль теплого морского течения), а не с Монголией или Афганистаном, которые по внутриконтинентальной замкнутости очень близки к большей части СССР.
Западное хозяйство - это многоступенчатая пирамида, на вершине которого находится то самое "общество потребления", с которым нас сравнивали советские элиты, забывая при этом о нижних ступенях пирамиды, на которых живут миллиарды людей капиталистической периферии, Третьего мира. Эти ступени в западном "разделении труда и потребления" играли и играют роль дешевой ресурсной базы, максимально эксплуатируемой рабочей силы. Это нижние уровни, на которые сбрасывается большая часть издержек западного общества потребления.
Значительная часть претензий советских элит к родному государству находилась за пределами рационального и могла быть рассмотрена только в рамках социальной психиатрии. «А почему это у нас холоднее, бледнее, кислее, почему небо пасмурное, а у них голубое? Почему у меня нет длинноногой девушки, такой, как в Плейбое, и почему я вынужден рассматривать сисястых красоток в импортных журналах украдкой? Почему у нас всё спокойно и скучно, а у них весело и даже в детских мультиках все постоянно дерутся друг с другом? Почему у них товары в пестрой пластиковой упаковке, а у нас в серой бумаге?» (Хотя, на самом деле, бумага экологичнее и безвреднее для здоровья, чем пластик.)
В каком-то смысле даже высота общественной морали в советском обществе сыграла против него, низменные инстинкты подавлять опасно.
Можно сказать, что недееспособность советских элит началась с международной арены. В 1970-е Запад, ослабленный вьетнамским поражением, арабским нефтяным эмбарго и занятый переходом к Постиндустриалу, успешно убаюкал советскую верхушку разговором о "разрядке международной напряженности". Тут и Сахаров-Боннер подоспел со сказками о конвергенции двух систем. И наши миротворцы конкретно бросились на выручку, отказавшись от поддержки левых радикалов и национально-освободительных движений на большей части постколониального пространства, являвшегося сырьевым подбрюшьем Запада. Да и сами выступили в роли сырьевого придатка, открыв Западу кран с дешевой нефтью. Западные партнеры улыбнулись, но взаимностью не ответили. Уровень диверсионной активности против советского лагеря только вырос; Ангола, Мозамбик, Никарагуа рвались на западных минах; полз вооруженный американским "Стингером" бородатый моджахед с пакистанской базы и зарплатой из саудовской кассы, летел южнокорейский боинг с американской разведывательной начинкой на наш Дальний Восток, чтобы по своему уничтожению дать начало западной пропагандистской истерии; ЦРУ и Ватикан с помощью польского ксендза нашептывали польскому рабочему, что русский - исконный враг. На приток советских энергоресурсов, западные диверсионные штабы ответили теперь трубным эмбарго, обрушением цен на нефть и взрывами газопроводов. Адекватного ответа с нашей стороны не было и не могло уже быть. Советские элиты уже хотели себя капитализировать - с помощью западных партнеров...
Если в одном месте убудет, то в другом прибудет. Интеллектуальные силы, утекающие из сферы управления, притекали в сфере подрывной деятельности против собственной страны. Советские элиты, имеющие максимальный доступ к традиционно мощной государственной машине (к ее экономическим, полицейским, медийным инструментам), поставили своей целью развал этого самой машины, обеспечение личного блага не за счет функционирования государства, а за счет его нестабильности.
Наш управляющий класс дал себя соблазнить западным растлителям, а затем в порядке компенсации многократно изнасиловал вверенную ему страну – кстати, на процессах по делам о насилиях адвокаты нередко делают упор на то, что обвиняемый и сам в детстве натерпелся от насильников.
С медицинской точки зрения, болезнь советского общества напоминала социальный СПИД. Иммунитет общественного организма боролся против чего хочешь, но только не против инфекции, которая разрушала этот самый общественный организм и сам иммунитет.
Постиндустриал сломал Россию гораздо раньше, чем она завершила индустриальную фазу развития – на которую было отведено каких-то шестьдесят лет (за вычетом войны и послевоенного восстановления – вообще пятьдесят).
Столь ранние сроки и необыкновенная скорость постиндустриального передела Россия были определены нашей «совестью нации» – гуманитарной интеллигенцией. Не просвещением народа, не национальной памятью и повышением качества образования занималась она, а засорением культурного поля информационными вирусами.
Были применены практически все вирусные конструкты, накопившиеся за четыреста пятьдесят лет русофобии, от тех, что еще выдумывали ясновельможные паны в занюханных местечках до самых новомодных: «русские несут коллективную ответственность за коммунистические преступления» и «русский коммунизм равняется фашизму».
Вирусы шли потоком по всеохватным информационным каналам советского телевидения и союзпечати, вливаясь в уши, глаза, в лобные, височные и затылочные доли мозга.
Убивалась память о всем значимом в русской истории, о том, что могло дать психологическую защиту от унижения, что могло восстановить гомеостаз «системы Русь». Разрушалось прошлое, чтобы не было будущего. Извращалось или замалчивалось всё, что составляло сущность русской истории: многовековая борьба за выживание против холода, голода, против степных орд и западных бронированных хищников. Стирались победы (сражение при Молоди 1572 просто испарилось, а битва за Москву 1941 превратилась в «закидывания трупами» культурно воюющего противника) и нивелировались страдания, которые несли нам «свободные европейцы» и не менее «свободные азиаты», начиная с погромов Батыя и Дивлет Гирея и кончая фашистскими шталагами.
Разрушение страны готовилось под убаюкивающие слова, что вернемся на "торную дорогу цивилизации", будем жить "как в Швейцарии" (хотя вроде и ежику понятно, что природно-климатические и геополитические условия предопределили "системе Русь" другой путь и другие механизмы развития, чем какой-нибудь Швейцарии).
Переход высших слоев общества в состояние «пятой колонны» вылился во взрывное разрушение организационных связей в 1989—1991 и коллапсу социально-экономической системы.
Приходу Постиндустриала предшествовал демонтаж централизованного управления и трудового контроля при помощи законов «О предприятиях в СССР» (1990) и «О собственности в СССР» (1990).
После возникновения организационного хаоса началось Гайдарово нашествие.
Первый его удар пришелся на денежную систему, были стерилизованы сбережения населения и производственные накопления, остановлен инвестиционный процесс и кастрирован потребительский спрос. Обмен товарами вернулся к средневековым натуральным формам (бартер).
Обескровленная и парализованная Индустрия рухнула, превратившись в распродажу по дешевке ценных государственных активов и разорение всего прочего. Россия наверное впервые со времен татаро-монгольского ига стала ярким образчиком страны-донора, представляющей свои ресурсы в распоряжение внешней среды.
Постиндустриал пришел в виде нового феодализма. Огромные регионы отдавались в «кормления» локальным и этническим ОПГ, лучшие предприятия передавались в «вотчины» прекрасноликим фаворитам. Заработала великолепно отлаженная система «сравнительно честного» отъема народной собственности. Приметными были «чеченские авизо» и ваучеризация, зато в тени оставался увод валютной выручки через офшоры, чистая уголовка под названием «закрытые аукционы» и надувание «внешнего долга СССР». (Мы должны миллиарды долларов Болгарии-Венгрии-ГДР? Неужто наша нефть стоила много меньше их баклажанов и пишущих машинок?). Отдельного разговора стоит разгром деревни, который соответствовал классическим канонам колониализма, с разделом общинных земель, переходом земли в руки ростовщического капитала и обезземеливанием крестьянства.
Несмотря на форсированную деиндустриализацию, на имущественные потери в сотни миллиардов долларов, на наступившую африканскую сверхсмертность, сам приход постиндустриализма не был результатом заговора. Он пришел в силу смену мировых формаций.
Отмотаем timeline чуть-чуть назад – в начало 1970-х годов.
Западный мир в это время изнурен кризисами перепроизводства, основной причиной которых было единосущность производителя и потребителя. Повышение зарплат и социальных отчислений повышало спрос, но одновременно делало дорогим предложение – и взять этот процесс под контроль было невозможно.
Запад был потрясен ростом цен на углеводороды, который разрушал классическую парадигму его экономических взаимоотношений с мировой периферией: дорогие промышленные товары в обмен на дешевой сырье.
Запад был брошен на лопатки борцами против колониализма, которые закрывали для западных промышленных товаров огромные регионы планеты.
Коммунистическая герилья чуть ли не во всех тропиках заставляла Запад тратить несоразмерно большие средства на антипартизанскую войну, что обесценивало деньги и даже приводило к классическим мерам «военной экономики», таким как замораживание цен и зарплат.
Но высокоразвитая англосаксонская школа непрямых действий искала и нашла выход.
Часть Четвертая
Днем рождения постиндустриального мира (который он может смело отмечать) является 14 апреля 1971 года, когда девятеро американских пинг-понгистов и с ними четверо чиновников госдепа приехали в Китай из Гонконга. Эти персонажи погоняли шарики со своими китайскими коллегами, после чего США сняли эмбарго на торговлю с Китаем. Вслед за спортсменами уже глава госдепа Г.Киссинджер нанес два секретных визита в Поднебесную.
Итак, с одной стороны леворадикальный Китай, который не прочь спалить немирным атомом полмира, дабы в оставшейся половине утвердился коммунизм. С другой стороны цитадель индустриального капитализма. Противоположности сошлись в не слишком гласном союзе.
Результатом этого союза на политическом плане стала совместная борьба Китая и Америки против умеренно-социалистического СССР, выход США из вооруженной борьбы против коммунизма в Индокитае, нападение Китая на Вьетнам и даже такая комичная вещь, как поддержка правозащитником Картером прокитайских (и страшно кровожадных) красных кхмеров, сражающихся против просоветского Вьетнама.
Однако куда более мощным следствием стала трансформация всего мирового хозяйства. Первым признаком этого была почти немедленная отмена Бреттон-Вудской системы (отмена привязки доллара к золотому эквиваленту и превращение его в виртуальную валюту). Затем был дан старт переводу западной индустрии в Китай, являющийся огромным резервуаром дешевой и послушной рабочей силы. Благодаря этому утечка производства в Третий мир, начавшаяся с нехитрого легпрома и дешевой добычи минеральных и биологических ресурсов, стала необратимой тенденцией, охватывая одну отрасль за другой. Теперь на мировой периферии еще шире будут расходоваться невозобновляемые ресурсы и сбрасываться отходы. Там будет эксплуатируемый пролетариат, производственный травматизм, низкие зарплаты и микроскопические социальные отчисления. А в странах «золотого миллиарда» останется потребление, высокая зарплата, чистая экология и высокие социальные расходы.
На рубеже 20 и 21 веков колониализм вернулся, покорители индий Роберт Клайв и Уоррен Хастингс могут спокойно спать в своих склепах. И хотя сейчас никто уже не разоряет туземные ремесла в колониях, как это было в 18-19 веках, скорее наоборот, но чистый доход все рано оседает в банках метрополий. И Запад, еще более успешно чем в 18-19 веках, переносит издержки своего функционирования во внешнюю среду, в более слабые социальные системы.
США к 2000 году, по сути, очень отличались от себя же в 1960-е. Контроль над финансовыми и информационными потоками, над информацией и ноу-хау стал важнее обладания большими и диверсифицированными средствами производства. Класс производителей (рабочий класс, в первую очередь) сильно сузился в процентном отношении и перестал играть какую-либо политическую роль. Производитель и потребитель вышли из двуединства и разошлись. Доля индустрии в ВВП снизилась до 20%, а сельского хозяйства до 0,7%. Это – в стоимостном выражении; по большинству натуральных показателей статистика просто исчезла. На смену производству материальных ценностей пришло манипулированием информационными ценностями, к которым относятся как электронные деньги, так и разнообразные психопрограммные конструкты, среди которых важную роль играет образ «царства божия на земле» в американском варианте. Одним из информационных таранов стала «концепция прав человека», согласно которой права сколь угодно-малой группы или даже отдельной личности могут быть поставлены выше базовых прав государства, народа, коллектива. Но это – внешняя канва. Истинной причиной возникновения Постиндустриала являлось стремление к увеличению устойчивости западного мира.
Постиндустриальный переход покончил с колебательным процессом «спрос-предложение». Одни регионы мира стали регионами спроса, другие – регионами предложения.
Отрыв потребления от производства, денег от товаров (настоящих и будущих) означал повышение устойчивости западной системы, перенос всех факторов риска, связанных с материальным производством, во внешнюю среду.
Платежеспособный спрос западных потребителей мог теперь неограниченно расти за счет эмиссии электронных денег, за которыми стоят не западные товары, а западный контроль за мировой финансовой системой и западная эксплуатация трудовых и прочих ресурсов во внешней среде. Под этими ресурсами подразумеваются и обитатели Третьего мира, чье собственное потребление годами могло находится на уровне железного минимума (сандалии-трусы-велосипед-чашка риса).
Неограниченно растущий спрос в западном мире привел к появлению «опережающего предложения». Это когда «королю-покупателю» с помощью нейролингвистической рекламы прививают искусственные потребности и на рынке появляется все больше товаров, без которых можно и нужно обойтись. Все больше товаров и услуг ориентируются на стимуляцию низменных человеческих начал. И ради этих товаров и услуг перемалывается все больше мировых ресурсов.
Постиндустриальный мир – это конспирологический мир информационных фантомов и симулякров, создающих фальшивые образы прошлого и будущего. Задача исторических фантомов – показать богоданность англосаксонской модели, которая век за веком уничтожает кровавые и отсталые «тирании» по всему миру. Политические симулякры, вроде партий, маскируют глобальных кукловодов, которые разыгрывают выборные спектакли. В отсутствии массового производителя от демократия остается лишь упаковка, удовлетворяющая запрос массового потребителя на моральное удовлетворение.
Одним из информационных конструктов является и сама «глобализация», в объятия которой должны безоглядно отдаться все народы. Внушается, что любая страна становится частью глобальной сверхсистемы, стремящейся к глобальной устойчивости. На самом деле роль глобального регулятора исполняет Запад, столетиями эксплуатирующий слабые социумы.
Постиндустриал – это эпоха без массового производителя и массовой армии, в них нет нужды, следовательно население начинает вымирать. Особенно быстро это происходит в странах, где происходит форсированно быстрое уничтожение некогда обширной и диверсифицированной индустрии, не вписывающейся в постиндустриальную роль. Например, в России и на русскоязычной Украине. В этих странах потери составили до 15 миллионов человек. Забавным образом и некоторые американские промышленные города, как, например, некогда блестящий Детройт, запустели, облупились и стал напоминать послевоенные руины. Даже в богатых США излишки пролетариата криминализировались и составили огромное население тюрем, превышающее численность зеков в СССР 1930-х.
С исчезновением массового производителя усиливается расслоение общества – на тех, кто понял условия игры, и тех, кто не понял. Это время, когда основные решения принимаются хорошо законспирированной финансово-информационной элитой.
Это эпоха заката традиционных ценностей и декаданса в смеси с эпигонством в искусстве и литературе. Что страшно напоминает закат Римской империи, движущейся навстречу варварству и феодализму.
Постиндустриал – это эпоха монокультур. Монокультура есть то, что будет иметь ценность на глобальном рынке товаров и услуг и поэтому рентабельно для данной страны или региона.
Американская монокультура – создание информационных конструкций-«ценностей», контроль над информационными и финансовыми потоками.
Китайская монокультура – это производство ширпотреба (конечно, Китай выходит за рамки той роли, которую ему предоставляет постиндустриальный мир, но это его собственное дерзание).
Монокультура постиндустриальной России – это поставка дешевых энергоресурсов (формально цены могут быть высокими, но предусмотрены механизмы возврата энергетической выручки на Запад). Задним фоном этой роли является импорт практически всего спектра промышленных товаров длительного пользования для элитных групп населения страны. При такой монокультуре России не нужно ни большое население, ни большой рабочий класс, ни большая прослойка ИТР. Ни в каком обозримом будущем в России не будет столько населения, столько рабочих и ученых, как в 1991 г.
Ближайшие десятилетия постиндустриальной России будут наполнены борьбой либералов, встроенных в новый мировой порядок, и патриотов, сформированных инерцией индустриальной эпохи. По отношению к культуре это будет напоминать борьбу зелотов и эллинистов в Иудее времен римского владычества. По отношению к средствам производства – борьбу прозападных компрадоров против традиционалистов – консерваторов, что, в общем, типично для полуколониальных стран (например, Китая 19 века).
Либерально-патриотическая граница уже сейчас проходит наискось по пирамиде российского общества. Чем выше от подножия к вершине, к элитным слоям, тем меньше доля патриотов и больше доля либералов. Либеральная новорусская элита представляет местный филиал мировой элиты и потребляет большую часть природной и земельной ренты, оставшейся в стране после сдачи дани в пользу «золотого миллиарда». На нижние слои общества падают и будут падать все издержки функционирования системы: бедность, алкоголизация, воинская повинность. Либеральная элита, в принципе, заинтересована в сокращении численности низших слоев общественной пирамиды.
Патриоты будут стараться поддержать целостность России, либералы постараются ее расчленить – для более легкого поглощения российского общества новым мировым порядком. Расчленять страну они будут, в первую очередь, в меридиональном направлении «Волга-Кавказ», по зоне существующих межэтнических разломов. А затем, в широтном направлении – примерно вдоль шестидесятой параллели. Для отсечения энергоресурсного севера либералами будет усиленно создаваться конструкты сепаратных северно-русского и сибирского этнического типов. Особые усилия будут прилагаться к демонизации общерусского прошлого – это облегчит задачу дробления психологического и культурного единства русского народа. Однако времени у расчленителей не так уж много.
Берусь утверждать, что Постиндустриальный мир, несмотря на свою технику создания информационных конструкций, на самом деле весьма хрупок. Если почти все его элементы прочности носят лишь виртуальный характер, как он сможет реагировать на реальные опасности?
Одна из таких опасностей – техногенная, переход технологий в фазу неконтролируемого саморазвития. Постиндустриальная эпоха последовательно уменьшает человеческие фактор в производительных силах, а ряд технологий, по сути своей, предрасположены к «утечке» и «выходу из под контроля».
Другая опасность – несогласие ряда глобальных фигур с той ролью, которую им предоставили на мировой шахматной доске. Захочет ли, к примеру, огромная Азия быть вечно резервуаром дешевой рабочей силы, регионом низких производственных издержек, поставщиком дешевых товаров, обмениваемых на пустые доллары? Или же она потребует увеличить свою долю в энергоресурсах – что можно будет сделать только за счет Запада, сделает упор на собственное потребление и перестанет тратить свое время на обслуживание «золотого миллиарда».
Еще одна опасность для Постиндустриала – климатические изменения и стихийные бедствия. Честные исследователи признают, что западная цивилизация получила конкурентные преимущества в значительной степени за счет мягкого морского климата и удобных естественных коммуникаций. Но климат и прочие природные факторы имеют свойство меняться, давая преимущества то одному, то другому региону, а иногда это происходит в очень болезненной форме. И закрытие Гольфстрима, что случится в результате таяния арктических льдов, может превратить северо-западную Европу в подобие республики Коми. Как будет отвечать Постиндустриальный мир на стихийные вызовы, если серьезные научные изыскания есть удел немногих глобальных игроков, когда мировые ресурсы в таких масштабах расходуются на сверхпотребление?
Постиндустриальный мир рухнет еще быстрее, чем создавался, потому что работает на ожирение и деградацию (биологическую и духовную) привилегированного потребителя в немногих регионах планеты, оставляя все остальные с неразрешимыми вопросами: как обеспечить рост благосостояние в условиях климатических сдвигов, продолжающегося роста населения и истощения природных ресурсов?
Закат центров постиндустриального вампиризма даст России новый шанс. С закатом Постиндустриала замедлится маховик сверпотребления стран «золотого миллиарда» и закроется новорусский либеральный филиал в нашей стране. Ресурсы нашей страны пойдут на развитие огромного внутреннего рынка, на повторное освоение запустевших территорий. Новые технологии закроют необходимость в глобальных потоках грузов, товаров и денег, на чем собственно и держится Постиндустриал. В то же время традиционная роль государства по обеспечению всеобщих условий безопасности и производства будет скреплять Россию.
Благодаря новым нанотехнологическим материалам с программируемыми свойствами произойдет переход на вещи пожизненного пользования (от одежды до домов), которые будут обладать функциями самовосстановления и даже управляемого развития.
Поделиться книгой: