Я оказался в лежачем положении между сидений, в щеку мне упиралась обУвка Нины, вполне элегантная «Саламандер», но выше нее виднелась пятнистая армейская штанина.
Седой мужик, держа одной рукой руль, полуобернулся и глянул на меня.
– Ну, что, молодой человек, сегодня был тяжелый денек? — спросил он с неподражаемыми одесскими интонациями.
Узнав ЗНАКОМЫЙ голос и увидев ЗНАКОМОЕ лицо, я сильно побледнел. Даже, наверное, посерел.
– Дорогой Самуил Моисеевич, я не сделал вам ничего плохого. Нинка все сама начала. Не надо меня в преисподнюю увозить, — заблеял я, чувствуя неотвратимость наказания.
Смотрящий на меня был доктором Файнбергом! В чистом виде.
– Саша, не надо иметь столько ужаса на лице. Я не погиб тогда, хотя должен был. В тот день в здании находилась одна неучтенная персона, мой старый друг Гриша, хороший системный программист. Он должен был наладить мне extra-communication grid, как это… супервычислительную сеть. И я должен был скрыть его присутствие от начальства. Наверное, понимаете, почему — расходы за использование спутниковых и оптоволоконных каналов, это не шутка. И червяги убили Гришу, убили надо полагать по ошибке — тогда у них системы обнаружения еще давали сбои.
– И вы?…
– А я решил обменяться с ним одеждой, чтобы уйти в подполье вплоть до той поры, когда я смогу им врезать. Короче, я сбежал, а Нина на опознании, так сказать, тела, сказала, что это я. Меня, конечно, можно осуждать за это. Но я действовал в интересах не только своих, но возможно и всего человечества.
Объяснившись Файнберг перестал оборачиваться и смотрел только на дорогу.
– А Нина? — еще сомневался я.
– Нина мне подыграла. У нее вообще-то железные нервы.
Туфелька молодой дамы весьма внушительно придавила меня. Ну что, страшненькая история. И надо с этой историей смириться. Тем более, что другие варианты были бы ничем не лучше. Я решил больше не думать ни о бедном Грише, ни о железобетонном характере Нины, ни о революционной решительности доктора Файнберга.
– Какие там городские новости? — спросил я для разрядки напряженности. — Я маленько приотстал от жизни.
– В городе бардак в лучшем смысле этого слова. Разбой, насилие. Все предприятия, на которых производится съестное, превратились в феодальные замки. Властей не видно. По-крайней мере, нигде ни одного человека в форме, — сообщила Нина. — В Москве, похоже, творится тоже самое. Президент творит указ за указом, но почти никто не знает, что в них написано — телевидение-то не работает, останкинская телебашня упала, червяги съели всю газетную бумагу и все телефонные провода. Говорят, что создан то ли институт, то ли комитет спасения, во главе с Феноменским, но кто ему подчиняется, тоже неизвестно. Вчера пресс-секретарь института-комитета был сожран на глазах у иностранных журналистов. Короче, это катастрофа.
Вот тебе и на. Мы это ожидали после ядерной войны. А катастрофа пришла с какими-то скребнями, которые всех заскребли насмерть. Позорище.
На фоне эпохальных событий было неудобно выяснять персональные моменты.
– А как вы меня нашли?
– По сигналам твоего прибора спутниковой навигации. Федянин сообщил нам твои позывные. Но ему сейчас не до тебя, он охраняет какой-то ядерный реактор.
Нина включила приемник и его тюнер прошелся по диапазонам. На средних и длинных волнах вообще ничего, только в FM словилась передача с европейского спутника насчет мировых потрясений.
В новостях было про панику на биржах, о падении на десять тысяч пунктов индекса Доу-Джонса, о том, что доллары теперь просто бумага, которой и вытираться то не очень удобно — жестоковата, про погром, устроенный обезумевшими ковбоями в Ливерморской Национальной Лаборатории с уничтожением всех ускорителей, про выход из строя многих коммуникационных систем, включая спутниковые ретрансляторы и сетевые маршрутизаторы, отчего выпали в осадок большие сегменты Интернета, говорилось о пожаре в космическом центре имени Кеннеди, об опустении Кремниевой Долины. О том, что в Западной Африке многие деревни превратились в сплошные инкубаторы. Беспрерывная инкубация личинок типа А приводит к быстрому летальному истощению людей. Летучие личинки типа С, питающиеся кровью, вызвали массовый падеж скота.
– Ну, молодой человек, а какие подвиги вы сегодня совершили? — спросил Файнберг, как ни в чем не бывало.
Я рассказывал, удивляясь одновременно тому, что произошло со мной в подземелье и с миром вообще.
И тело мое как будто расплывалось, растягивалось, превращалось в пучок переливающих нитей, и нити эти разлетались в разные стороны, на многие-многие километры.
А доктор Файнберг, слушая меня, принимал какие-то решения.
В итоге машина остановилась возле распластанного современного здания. Я кое-как выбрался наружу и сразу понял, что это медицинское учреждение. Около входа, прямо на въездном пандусе расположились раненные, травмированные, обожженные, в кровавых потеках, заблеванные, искалеченные, в грязных бинтах, обкаканные. Они ждали очереди и ждали долго, лишь изредка стеная. Но вот меня двое санитаров мигом уложили меня на каталку, провезли мимо страждущих, затем подняли на лифте, пропустили через рентген и сноровисто загипсовали. Естественно, что мои вещички, и шлем, и винтовка были сложены в шкафчик.
В процедурный кабинет вошел какой-то врач вместе с Файнбергом, они оба внимательно и настороженно посмотрели на мой татуированный живот. И врач, напустив весьма озабоченный вид, сказал:
– Давайте-ка его сначала на томограф.
Меня снова загрузили на каталку, подняли на другой этаж, где не было ни срача ни пострадавших, закатили в белый зал. И с легким шипением мое тело было пропущено через нечто, напоминающее торпедный аппарат. Минут за десять-пятнадцать.
Выползаю я из компьютерного томографа, где меня ввели в ядерно-магнитный резонанс, и уже не вижу ни врача, ни медсестры.
Меня поджидало трое людей, мало похожих на медперсонал; по стилю поведения — рэкетиры, по форме одежды — клерки, по некоторым ухваткам — менты. В руках у одного из них были мои томографические снимки.
– Ребята, вы, кажется, меня с кем то спутали, — поспешил заявить я.
Они, не поздоровавшись, сдернули меня с каталки, и подперев с обоих сторон, быстро потащили, куда им надо. По пустому коридору в лифт, совсем другой, чем тот, на котором я приехал, узкий и темный, оттуда в подвал, из подвала во двор.
Во дворе поджидал микроавтобус с тонированными стеклами. Меня бесцеремонно затолкали внутрь — наверное, из-за того, что загипсованная нога все время застревала. Машина резко тронулись с места. И я понял, что попал в оборот, из которого вывернутся будет не так-то просто.
9
Микроавтобус более напоминал автозак — зарешеченные окна, мощные двери. И везли меня как мешок, так что я катался из стороны в сторону и едва не сломал еще пару конечностей.
Судя по тряске, микроавтобус шел по проселочным дорогам. Когда открылись дверцы, стало окончательно ясно, что я оказался в сельской местности. Лес повсюду. Но посредине леса густого была забетонированная площадка и модерновый комплекс зданий.
Ну как не узнать — те самые корпуса, что выросли на месте охотничьего заказника и колиной избушки, как грибы после дождя.
Сейчас они полностью законченные были.
Теперь я видел, что весь комплекс напоминает разрезанное на части насекомое. Напоминание усиливалось из-за того, что все корпуса стояли на довольно тонких, но наверняка чертовски надежных столбах из армированного металлопластика.
На разных высотах корпуса соединялись друг с другом трубчатыми переходами, которые опять-таки напоминали кишки.
А сверху все корпуса прикрывал купол, похожий на надкрылки.
Купол не только маскировал комплекс сверху, но и выступал в роли площадки для вертолетов. Также располагались на нем всякие антенны, обычные и параболические, кое-какие из них тянули по виду на радиотелескопы.
Я вместе с микроавтобусом находился на эстакаде, обвивающей первый этаж центрального здания, которое можно было бы назвать «грудкой насекомого».
Трое рэкетиров сдали меня с рук на руки двум товарищам в белых комбинезонах. Санитары, что ли, или космонавты?
Эти космонавты кинули на тележку и автоматические захваты прихватили меня за руки-ноги, чтобы не рыпался. Тележка двинулась сама — хотя и вдоль металлической ленты, тянущейся по покрытию и в холле, и в коридоре.
Можно сказать, космонавты-санитары просто составляли мне почетный эскорт. Я даже вспомнил сценку из «Звездных войн», где солдаты империи сопровождают замороженного Хана Соло, впрочем его тележка была вообще без колесиков.
Ну и моя поездка выглядела достаточно круто. Миновав коридор, я подкатился к какому-то подобию ворот. Там один из космонавтов, сделал осмысленное лицо и постукал по клавам компьютерного терминала, видимо вводя на меня информацию. Ворота пискнули и распахнулись, пропуская мое зарегистрированное тело.
Санитар еще поклацал кнопочками на маленькой клавиатуре, пришпандоренной к тележке, и та бодро понесла меня по введенному маршруту.
Сперва она, довольно точно прицелившись, въехала в лифт. Мы поднялись этажей на пять-шесть и там я выкатился в очередной холл. Санитары тоже не забыли выйти, но остались у дверей.
Интерьер здесь был классный — поверхности из блестящего металла, золотистого и серебристого, вышитые портьеры. Бюст Ильича в мечтательной позе. Некоторая излишняя монументальность скрашивалась чудесными чучелами животных — явно имеющими характер охотничьих трофеев.
Мишка, свирепо вставший на задние лапы, но так и застывший. Парочка как будто играющих волков — ясно, что доигрались. Здоровенный вепрь, близкий по размерам к носорогу. Даже с потолка свисали на лесках чучела орла, ястреба, коршуна и лебедя.
– У меня работает отличный таксидермист.
Я машинально поежился, повернул голову и увидел улыбающегося Гиреева Филиппа Михайловича.
– Точно, Филипп Михайлович. Все как живые. Надеюсь, я не стану следующей добычей вашего отличного специалиста.
– Бросьте, Саша. Мы тут все работаем на жизнь, на ее экспансию. Вы не слыхали разве, что наша фирма называется «Жизненная сила»?
– Слыхал, а то как. Хорошее название для заведения, которому еще больше подошло бы название «ГлавЯд», или, как там по-современному, «Poison incorporated». И как вам жизненная сила червяг? Радует? Не только мне кажется, что они зашли слишком далеко.
– Радоваться надо любой силе. Все это так естественно и прекрасно. Старое отмирает, новое занимает свое место под солнцем. И мы хотим быть вместе с этим новым.
Смысл этого высказывания дошел до меня чуть позже.
Лежак, на котором было распластано мое тело, переоформился в сидение. И началось то, что пожалуй, можно было назвать экскурсией. Только пара санитаров несколько портила тональность.
Кресло-каталка проследовала из холла в лабораторию. Впрочем, сейчас в ней вряд ли производились какие-нибудь работы. Осмотрев оборудование несколько устаревшего вида, я понял, что здесь что-то вроде музея. Громоздкие центрифуги, автоклавы, хроматографы, установки электрофореза, гробоподобные цифровые вычислительные машины с торчащими проводами. Ну и мощные металлические шкафы а-ля склеп, каждый весом с тонну.
– В самом деле, у нас что-то вроде музея, — согласился Гиреев. — Опыты начались в восемьдесят третьем, когда Рейган-паскуда заварил кашу со звездными войнами. От Юрия Владимировича Андропова пришло указание готовить несимметричный ответ… Догадываетесь, куда я клоню?
– А как же, Филипп Михайлович. Биологическое оружие. В самом деле, отвечать надо было.
Гиреев покачал головой, облагороженной сединами.
– Что-то вроде. Биологическое оружие — это все-таки подразумеваются микроорганизмы. А в области микробиологии мы, по-большому счету, отставали — не в пример ракетным или ядерным технологиям. Японцы во Вторую мировую и американцы в Корейскую войну уже вовсю применяли биологическое оружие.
— Пенициллин-то мы сами во время Великой Отечественной сделали, когда союзнички нас послали подальше с нашими просьбами прислать антибиотик.
— Так это ж во время войны, чрезвычайные обстоятельства.
— А мне кажется, что на всех научных направлениях, которые были правильными и важными, мы Запад в три пятилетки догнали, а кое-где и опередили, хотя у них и наука постарше, и на них вся Азия-Африка-Латинская Америка горбатится .
— Да вы, Саша, патриот, браво. Но на всех направлениях трудно, в сфере микробиологии паритета всё-таки добиться не удалось. Правда, в семидесятых, начале восьмидесятых прилично сократили разрыв, но потом опять стали продувать. Однако в области эволюционной биологии мы давно вышли на передовые позиции. Шмальгаузен, Берг — это все наши светильники. Лысенко, кстати, тоже… Конечно, башка у него была полна бреда или, скажем, фантазий, но он проводил такие эксперименты, которые западным ученым даже в голову не приходили до недавнего времени. Например, в начале шестидесятых пересаживал ядра человеческих клеток, скажем из кожи, в яйцеклетки коров — по процедуре достаточно близкой современному «ядерному трансферу». А затем вполне оригинально стимулировал их развитие электромагнитными импульсами. И в матках коров начинали развиваться человеческие эмбрионы. Лысенко был уверен, что в целом организм коровы, а в частности ее матка, источают биологическую энергию, которая приведет к делению и дифференциации клеток, даже если генетически они от другого вида.
Гиреев взмахнул палочкой дистанционного управления и открылся один из шкафов. Там стояла большая банка с заспиртованным человеческим эмбрионом. Примерно пятимесячным. Если бы он рос себе дальше, то наверняка сделался бы минотавром — разведенные в стороны глаза, копытца на ногах и хвостик четко указывали на это.
– А в других случаях, Александр, в коровьей матке развивались человеческие эмбрионы как будто без отклонений от нормы. Но зато они быстро погибали. Дольше всех протянул эмбрион, который был назван «дедушка Л.». Если честно, то в данном случае в коровью яйцеклетку ученые подсадили клеточное ядро из тканей одной известной персоны, которые были особым образом сохранены в Институте Жизненных Процессов, то есть в бальзамологической лаборатории.
Гиреев открыл еще один шкаф и я увидел очень крохотную… известную персону, которая благодаря рожкам и копытцам изрядно напоминал чертенка.
– Таков был задел. А наш институт начал опыты как бы с другого конца. Мы стали пересаживать клеточные ядра одних животных в яйцеклетки других животных. В том числе и в яйцеклетку человека. Как раз перестройка пришла: всё меньше ресурсов нам выделяется, всё больше свободы творить-вытворять, что нам заблагорассудится. Никто не ожидал, что в последнем случае мы достигнем максимального прогресса.
В матках женщин-испытательниц развивались эмбрионы различных животных. Как ни странно мы потерпели неудачу с млекопитающими, рептилиями и птицами — иммунная система отторгала таких зародышей. Однако с примитивными животными типа червей, моллюсков и некоторых насекомых мы достигли больших позитивных результатов, особенно после того как стали применять стронциевую стимуляцию. Да, паразитические беспозвоночные имели максимальную совместимость с организмом человеком… Уже через пару лет работ с яйцеклеткой человека случилось так, что эксперимент вышел из-под контроля. Эпоха рыночных реформ началась, исследователи стали торопиться, чтобы поскорее коммерческого результата добиться… Женщина так сказать внутриматочно родила целый выводок пиявок и они буквально высосали ее. Я из-за этого эксперимента поседел. Испытательницу мы заморозили после смерти. Желаете взглянуть?
Гиреев направил свою управляющую палочку на большой холодильник.
Но я уже все представил и меня затошнило.
– Ой, не надо. Я предпочитаю живых женщин.
– Не надо, так не надо… К середины девяностых у нас подобным образом было успешно выращено немало тварей, в том числе скребней и онихофор с весьма неожиданными, но многообещающими свойствами. Но тут институт так зашвыряло рыночными волнами, что… и короче, несколько образцов ушло так сказать в естественную среду обитания. С результатом их свободной эволюции вы, Саша, одним из первых и ознакомились несколько месяцев назад.
У меня сильно заныло под ложечкой.
– Эти твари… частично люди?
– Можно с некоторой натяжкой сказать, что да. В их ген
– А почему же самое?
– Потому что мы единственные, кто не боится нашествия. Мы хорошо знаем этих тварей, мы их изучаем, выращиваем, подбираем средства воздействия. Хотя генотип у них очень подвижный, наши генные карты отражают текущий момент. Ведь у нас тут установлен суперкомпьютер системы «гиперкуб», второй в мире по мощности, после Гарвардского. Вернее, сейчас первый. От Гарвардского одни угольки остались… Секвенатор ДНК — тоже лучший в мире уже неделю…
– Я все интересуюсь, собираетесь ли вы это нашествие останавливать — если у вас все лучшее в мире.
– Какой вы агрессивный. Конечно. По-прежнему собираемся, — успокоил меня Гиреев. — Остановим, после того, как увидим, что продукт стал лучшим на рынке.
Я, конечно, приберег пистон для Гиреева…
– А вы не чувствуете к червягам благородную ненависть? Ведь они же форменные паразиты.
– А кто не паразит, Саша? Все выдающие личности — паразиты. Они брали то, что другие не могли использовать, брали излишки и превращали в достижения. Поэт-писатель паразитирует на тяге людей к красивому к захватывающему, хотя практически сам ничего не придумывают, тянет сюжеты и фразы из народа. Вождь берет у людей силы, но концентрирует их и направляет на великие достижения. Бизнесмен старается взять всё у всех подешевле, желательно бесплатно, чтобы продать затем подороже — почитайте про Британскую Ост-Индскую компанию. Червяги берут чего-то у нас, но благодаря им формируется наша новая цивилизация.
– А может заодно и их цивилизация тоже?
– Может. История цивилизаций — это история паразитирования, и те страны, которые нам теперь в пример поставлены, успешнее всего паразитировали на странах неуспешных, — охотно согласился Гиреев и, клацнув кнопочками на пультике, направил мое кресло-каталку в другую лабораторию, вполне уже современную.
Там в десятке террариумов проживали твари.
Были тут личинки типа А, квартировавшиеся в сильно раздувшихся кроликах, и личинки типа B, получившиеся в результате инцистирования. Какой-то кролик сдох на моих глазах и из его лопнувшего животика вырвалась пена, за полупрозрачных пленкой пузырьков были видны активно шебуршащие червячкм. Пена быстро засыхала, а личинки типа B перебирались в водоемчики, где уже плескались их подросшие товарищи. Видел я и личинок С, изрядно похожих на мух, которые облепляли каких-то несчастных свиней, потерявших даже силы визжать.
– А вы не боитесь что они разнесут ваши террариумы своими шаровыми молниями и разбегутся, расползутся, разлетятся, облепят, проникнут.
– Эти не разнесут. — возразил Филипп Михайлович. — Эти твари под полным контролем. Соответствующие плазмогенерирующие органы у них не развиваются благодаря введению «тормозящих» протеинов типа bmp и гормональной терапии. Да и боксы сделаны из очень прочных и, кстати, волноотражающих материалов.
– А я слыхал, что червяги могут и сквозь стены проходить.
– Вымыслы, — уверенно отверг Гиреев. — Однако, проникающие способности у них будь здоров. Достаточно дырки диаметром с копеечную монету и они в нее пролезут…
Да они пролезали — прямо на моих глазах, и в дырочку и в щелку. В одной громадной клетке я увидел настоящий городок. Там были бутылковидные дома, построенные, похоже, из кремний — и металлорганических веществ, выделяемых хвостовыми железами монстров. Эти постройки высотой где-то в два метра имели твердые стенки, испещренные множеством отверстий, через которые вползали и выползали червяги. И что меня поразило. В качестве арматуры для своих построек монстры удачно использовали различные «посторонние» предметы — расчески, вилки, иголки, куриные и кроличьи кости, проволоку, щебенку. Нет, больше всего меня удивило то, что имелся там настоящий загон, в котором содержались и, кажется, неплохо, молодые кролики… А те кролики, что постарше, использовались для вынашивания личиночек. Надолго запала мне в мозг картина — червяга, перебирающий своими многочисленными лапками шерсть покорного и будто даже довольного крольчонка. Монстр не хотел, что какие-то посторонние паразиты пили кровь, предназначенную для червяг.
Но я поймал себя на том, что ощущая некое подобие гордости — человек может превратить червягу в обитателя зверинца.
– Интеллект у них бесподобный, — похвастал Гиреев и снова огорчил меня. — Мы давно уже не проводим классических экспериментов по угадыванию кормушек и прохождению лабиринтов. Лабиринты у червяг получше чем у нас получаются… Им известны числа. Их правители получают дань, которая, кстати, уходит на прокорм священных маток, и эта дань подсчитывается. Вот посмотрите на эту перфорацию. Здесь ведется учет подношений одного, так сказать, племени.
И в самом деле на стенах отдельно стоящей червяжьей постройки дырочки были не только многочисленными, но еще очень мелкими и как будто образовывали типовые комбинации.
Поделиться книгой: