Параметры риска

А теперь представьте, что эта стена несется на вас со скоростью 60 километров в час. Только вместо перил ограждения ее венчает полутораметровый гребень.

Плот стремительно взлетает вверх, кренясь, словно вагончик на американских горках. Спасает его только то, что он легок как пробка, и весь тот страшный удар, который обрушивается на низкосидящие в воде судна, здесь пропадает впустую. Плот не противостоит удару, а уклоняется от него, получая только легкие соскальзывающие толчки.

Ветер, скорость которого к этому времени достигала в порывах 130 километров в час, разбойно воет в такелаже, треплет капюшон штормовки. Мелкая водяная пыль, срываемая с гребней, стелется над водой, хлещет по глазам, лицу, рукам.

Уже через несколько минут меня начинает пробирать холод. Я сильнее затягиваю ремешки спасжилета, обматываю ноги куском полиэтилена. Не помогает. Я вытягиваю из ножен пристегнутый к бедру нож, пробиваю в жестяной банке два отверстия, слизываю выползшую сладкую массу.

Сгущенки мне не хочется совершенно — от одного ее вида подташнивает, но сахар организму необходим. Сахар — это энергия, а энергия — это тепло.

Плот идет пока на автопилоте. Вмешательство требуется только тогда, когда надвигается особо опасная волна. Такие приходят раз в 10–15 минут. Я уже научился распознавать их…

Вон та, с огромным буруном — на нее даже смотреть жутко, но я знаю: она не причинит вреда. Гребень опадет раньше, чем волна достигнет нас. Следующая опасней. Но от нее можно попытаться увернуться.

Я сильно наваливаюсь на румпель и с удовлетворением чувствую, что плот слушается руля: круто развернувшись, он быстро скользит вбок. У меня есть еще несколько секунд. Теперь пора! Я выравниваю плот, ставлю его кормой к волне. С ревом гребень обрушивается в пяти метрах левее.

Можно продолжать «обед». Я запрокидываю голову и, кося глазом на море, сосу сгущенку. И тут вижу такую волну… Внимание — я быстро сую банку в карман.

Она еще пока голая, «наша» волна. Но ветер уже нагоняет ей гребень, взбивает холку, и именно в этот момент нас подводит под ее основание. Отвести плот в сторону не успеваю — волна растянулась на добрых 80 метров.

— Берегись! — кричу я, чтобы Женька и Сергей успели приготовиться к удару. А сам упираюсь плечом в румпель, хватаюсь руками за кормовые трубы. Если этого не сделать, может порвать канат автопилота и даже сломать руль. В данном случае я сыграю роль амортизатора.

Вершина волны рядом. Я закрываю глаза. Корму дергает вверх. Вдавливается в плечо румпель. До боли вытягивает руки.

Схлынуло! Словно потягивающийся кот, волна скидывает плот со своего хребта.

Я перевожу дух. Сквозь дыры карманов штормовки хлещет вода. Сапоги также полнехоньки. Вот теперь будет по-настоящему холодно… Ветер пробивает двойной брезент штормовки, добирается до мокрого тела. Меня начинает сотрясать дрожь.

Я энергично двигаю плечами, шевелю пальцами ног. Минут через 10 согреваюсь и с удивлением обнаруживаю, что капюшон и плечи уже высохли. Вот это ветер!

Когда плот вскидывает на очередную волну, далеко вижу то, что принято называть девятым валом. Ого… Я инстинктивно бросаю взгляд в сторону восьмилитровой канистры, гигантским поплавком прыгающей в 30 метрах за кормой. К ней тянется толстый шнур, привязанный для предосторожности на случай, если кого-то смоет за борт. Ведь вернуться назад, а тем более догнать плот вплавь при таком ветре невозможно. Одна надежда — уцепиться за страховочный фал, тянущийся за плотом.

Волна подошла совсем близко. Господи, какая она огромная! Такой, пожалуй, еще не было: нависла, словно Исаакиевский собор.

— Береги-и-ись! — кричу я и вместе с плотом буквально погружаюсь в воду. Рвануло так, аж хрустнули суставы.

Но вот плот выталкивает на поверхность. Удар был сильнейший. Я быстро осматриваюсь. Сергея протащило до мачты. Женька, понося последними словами море, выпутывается, отплевываясь, из полиэтилена. Тут все нормально. Перевожу взгляд на вещи. По правому борту не хватает одного рюкзака и трех канистр с крупами.

Остальное — не в счет, так, мелочи! Пронесло на этот раз…

Потом таких волн было много. Я уже устал бояться их. Я уже устал восхищаться ими. Чувства притупились. Через каждые 80 минут заступал на вахту, сменяя Женьку. Я ворочал рулем, кричал: "Берегись!" Я почти без перерыва пил вязкое сгущенное молоко.

А потом лежал в ворохе полиэтилена и сжимался в ожидании удара каждый раз, когда очередной гребень проходил мимо. В ответ на крик вахтенного — "Держись!" — я привычно цеплялся за металлическую сетку настила. Ловил и привязывал негнущимися пальцами сорванные вещи. Короче, делал все, что нужно было делать. А может, немного больше…

К ночи шторм пошел на убыль. И хотя ветер все так же противно завывал в мачтовых растяжках, волны заметно сгладили свои очертания.

— Мелюзга пошла, — пренебрежительно оценил их Матвеев. — Детский сад: 7–8 метров. Говорить не о чем!

— А ведь, кажется, проскочили, мужики… — серьезно сказал Сергей. — Какой разговор! Считайте, это море уже сделано. Если в ближайшие два дня мы не будем гулять по набережным Баку, я съем собственную шляпу…

К сожалению, мы ошибались и на этот раз.

Море — «живой» противник. Никогда не знаешь, что оно выкинет в следующий момент. К чему готовиться? К изматывающему штилю или урагану? Можно пройти огромный маршрут легко, в курортном режиме, с шутками, загаром и хроническим ничегонеделанием. И тот же маршрут в то же самое время может стоить огромных усилий и жертв.

Можно, как это однажды случилось с нами, под полными парусами идти по курсу, радостно подсчитывая пройденные километры, и через сутки убедиться, что вернулись на 20 километров назад. А откуда взялось это, не обозначенное на карте течение такой силы и куда оно потом делось, можно только гадать до конца своих дней.

Конечно, любить или не любить море — личное дело каждого. Но с ним нельзя не считаться. Благодушие море карает самым жестоким образом.

Случалось, суда благополучно обходили вокруг света, намотав на винты десятки тысяч миль, и гибли в нескольких сотнях метров от родного пирса на глазах оцепеневших от ужаса встречающих. Мы, к сожалению, забыли об этой истине, уверовав в собственную неуязвимость. Мы решили, что самое страшное осталось позади.

…17 часов 15 минут по судовому времени. Я добиваю свою очередную сорокаминутку. Осталось минут десять, не больше. Часов у меня нет по причине "мокрой специфики работы рулевого". Все водобоящиеся предметы я сдал перед заступлением на вахту. За моим временем следит Сергей Кромаренко.

Удивительно, что за столь короткое время мы привыкли к происходящему. И ветер, и волны, и даже страх стали для нас нормой. Мы притерпелись к ним, как дома — к прохудившемуся крану. Конечно, неприятно, но жить можно. Когда не имеешь возможности что-либо изменить — ведь не прикажешь стихии: "Ну-ка, прекратить безобразие!" Остается одно — приспосабливаться.

Мы научились удобнее сидеть на вахте, экономнее расходовать силы, работая рулем, увертываться от onacных гребней. Произошел своеобразный естественный отбор. Вредные и ненужные в данный момент привычки отсеялись, заменились вновь выработанными, необходимыми в данной ситуации.

— Смена! — коротко оповещает Сергей. В то же мое время на корму с ревом обрушивается очередная волна, по ногам упруго хлещет холодом.

— Береги-и-ись! — каким-то не своим, сорванным голосом вопит Женька. Рев достигает высшей точки, глушит все звуки вокруг.

Я физически ощущаю до предела распахнувшуюся! над собой пасть волны. Я распластываюсь на полиэтилене, продавливаю его ногтями, пытаясь углубить фаланги пальцев внутрь металлических ячеек настила. Мне необходимо зацепиться!

Волна уже рядом, я чувствую сотни килограммов воды, медленно падающих на меня. Или ощущаю воздушную подушку, которую гонит она впереди себя? Но знаю наверняка: через неуловимо малую долю секунды последует удар, и меня вместе с этим ворохом полиэтилена смоет за борт. Удержаться не смогу…

Я цепенею, мне кажется, даже сердце останавливается. Но в эту сотую долю секунды, оставшуюся мне, успевает вклиниться Сергей. Он падает на меня почти одновременно с волной, но все же чуть-чуть раньше. Он вжимает меня в настил, подставляя под удар свое тело. Я чувствую, как с хрустом вытягиваются сухожилия его рук, выдерживающие двойную нагрузку. И все же нас срывает, закручивает, тащит и вдруг сильно притискивает к сетке. Со всех сторон хлещет вода.

Я не понимаю, что происходит. Почему Сергей не слезает с меня? Мне же тяжело! Давит на грудь, я даже не могу свободно вздохнуть. И не понимаю, что нахожусь под плотом. Что не Серега давит на меня, а вода облепила полиэтиленом, словно пластырем, и сильно толкает вверх. Только выбраться я не могу потому, что путь преграждает туго натянутая сетка, сплетенная из толстой металлической проволоки.

Пальцами я пытаюсь рвать полиэтилен, скребу ногтями. Но прижатые, расплющенные руки не подчиняются мне. Инстинктивно собираю губами скопившиеся на пленке, серебристо поблескивающие пузырьки воздуха и глотаю их. Но они не могут насытить мои задыхающиеся легкие.

Я уже не думаю ни о чем. Животный ужас последней секунды охватывает меня. Кажется, кто-то, схватив руками мои легкие, безжалостно сжимает пальцы. Все туже и туже.

Розовая пелена встает в закрытых глазах. Делаю последнюю отчаянную попытку глотнуть воздух, судорожно дергаюсь и… проваливаюсь в темноту.

Я не помню, когда и как меня ребята спасли.

Позже, в Баку и Сумгаите, нам показывали следы той бури — засыпанные песком полутораметровые заборы, оборванные электрические провода, сломанные деревья. Нам рассказывали о том, как это происходило. А мы слушали и не верили, что были в это время в море.

Волна лениво набегает на песок, дотягивается до нас, лижет теплым, пенным языком, словно пес, заглаживающий вину перед хозяином. Мы сидим на берегу, приятно ощущая твердую, не качающуюся поверхность.

Через 10 минут нам уезжать.

— А вы знаете, мужики, не могли мы утонуть в этот раз, — неожиданно заявляет Сергей.

— Почему? — одновременно удивляемся мы. — Дело случая!

— Случай, это когда кирпич с крыши, — говорит Сергей. — А в море случайностей не бывает. Мы сто раз могли погибнуть, но выжили. Нельзя нам было утонуть, несправедливо это было бы!

С минуту мы молчим. Может, он и прав…

— А помните, как нас второй раз накрыло? — вспоминает Женька.

И вдруг я отчетливо понимаю: мне жалко этих, навсегда уходящих в прошлое минут. Будет ли у меня в жизни что-то равное им?

— Помню, — говорю я и вижу как наяву.

…Огромная волна, разворачиваясь пенным валом, надвигается на плот, вырастает, словно привстает для прыжка. И ветер рвет паруса. И сводит от холода руки и ноги. И, кажется, этому не будет конца.

Но каждые 40 минут маленькая фигурка на затерянном в море плоту встает и, туже перетянув ремешки спасжилета, принимает вахту.

Так было и так будет. Пока один человек сменяет другого, пока делит с ним тяжесть неимоверного труда; и пока цепочка эта не прервется, любая стихия — бессильна!

2. Трое на необитаемом острове (Леонид Репин)

Мы стояли на берегу маленькой, уютной бухты возле самой линии прибоя и, по правде сказать, несколько растерянно смотрели друг на друга. Во-первых, не верилось, что волей провидения оказались заброшенными на пустынный, безлюдный остров, лежащий чуть ли не посередине моря. Казалось нереальным, невозможны" даже: мы — на необитаемом острове… И, во-вторых, не могли поверить, что мы, именно мы, очутились в роле потерпевших кораблекрушение.

Толя Коваленко неловко переступал с ноги на и зачем-то поправлял и без того надежно сидевшую шляпу. Володя Пищулин рассеянным жестом приглаживал волосы и смотрел в открытое море, пустое до самого горизонта. Я поймал себя на том, что рука моя тянется к галстуку, чтобы поправить его. Нелепость какая-то: на: необитаемом острове, тишину которого нарушают лишь крики бакланов, чаек да слабый шорох прибоя, я стою в пиджаке и в белой рубашке с галстуком…

Коваленко посмотрел на нас и спросил;

— Ну что будем делать?

Я внимательно обследовал свои карманы. Ничего полезного, что могло бы сейчас пригодиться. Записная книжка, ручка, носовой платок. Все. Нет даже перочинного ножа, который обычно бывает со мной. У Володи — буквально то же самое: ручка, блокнот. Коваленко оказался богаче: у него в кармане лежала расческа. И — ни спички, ни зажигалки…

Оглядывая все наше имущество, я подумал, что к Робинзону Крузо судьба отнеслась много щедрее: несколько ружей с хорошим запасом свинца и пороха, несколько сабель, ножей, полный набор столярных и плотницких инструментов, несколько сундуков с матросской одеждой. Да и пищи он перевез со своего корабля предостаточно… У нас же было только то, что надето, а в наших карманах не завалялось даже крошек от бутербродов.

— Так что будем делать? — снова спросил Коваленко.

Искать пресную воду и рядом с ней строить дом, так решили. Наверное, это было единственно верное решение в такой ситуации.

Мы поднялись по отлогому берегу и, оставляя за собой узкий проход в сочной, высокой, в наш рост, траве, двинулись вдоль лощинки, лежащей у подножия двух сросшихся сопок.

Было тихо, и мы отчетливо слышали шорох трав, трущихся о нашу одежду, и сочный хруст ломающихся под ногами стеблей. Плотный туман ватным покрывалом окутывал сопки, и солнце сквозь него казалось белым матовым шаром, катящимся откуда-то сверху — к подножию, к нам.

Странно, но мы ощущали это движение: как будто с каждым шагом приближались к раскаленной печи. Солнце оказалось очень жгучим, несмотря на пелену облаков и тумана. Хотелось раздеться, чтобы хоть немного остынуть, но мы не могли этого сделать: нужно было спешить, иначе ночь застанет нас без крова, без воды.

Мы шли молча, и, наверное, каждый думал о чем-то своем, хотя с этих, первых минут все свое стало для нас уже общим.

И все же я не мог отделаться от мысли, что вот-вот откуда-то сверху, из затуманенной чащи или откуда-то сбоку, из пахучих джунглей травы, раздастся чей-нибудь нетерпеливый крик: "Идите сюда! Ну где же вы ходите? Пора возвращаться на судно!"

Но никто нас не звал. Судна нашего давно уже не было. И, кроме нас, никого на острове не было.

Толя — самый высокий из нас, к тому же он шел: впереди — первый увидел блеснувшую поверхность воды, окруженную частоколом шелестящей на легком ветру осоки. Это было небольшое озерцо, отгороженное от моря естественной дамбой.

Мы обошли вокруг озерцо и возле основания сопок, нашли первый родник. Он тихо струился меж стеблей высокой травы и казался нам прозрачным и чистым, как} утренний воздух в ясный, солнечный день.

Припав к нему, мы долго пили воду, впитавшую себя запах трав, омытых росой, и прохладу древних гладких камней. Нам казалось, что не было на свет? напитка вкуснее этой воды…

Дом решили строить как можно ближе к пресной воде, как можно ближе к лесу, что покрывал склоны сопок. Мы разошлись по берегу моря в разные стороны надо было обследовать его и собрать то, что могло бы пригодиться при строительстве дома.

Сгребли в кучу все, что нашли на прибрежных камнях, что на первый взгляд не имело решительно никакой ценности: например, обрывки рыбачьих сетей с большой ячеёй — нам они ни к чему, на тунцов мы не собирались охотиться. Потом собрали доски, выброшенные на берег волной, жерди, похожие на чистые кости, окатанные море и высоленные добела. Они были очень прочны так, по крайней мере, казалось, — и мы решили сделать из них каркас дома. Как знать, сколько стоять ему… Как знать, сколько бурь ему предстоит выдержать…

Теперь пришло время разделить наши силы. Толя пошел искать дерево, подходящее для добычи огня, а мы с Володей поднялись в лес — за ветвями для строительства дома.

Наверное, с таким же волнением входили в лес колонисты во главе с Сайресом Смитом, бежавшие на воздушном шаре из плена южан. Мы входили в этот лес, ничего не зная о нем, надеясь втайне, что он даст нам: грибы, ягоды, возможно, орехи, что сумеет обеспечить, нам пропитание.

Под сенью невысоких деревьев, из которых мы узнали один только дуб, было свежо, прохладное дыхание, травы и листвы овевало наши тела. И почти невозможным казалось, что рядом, укутанный в облака и туман, пышет жаром матовый солнечный шар.

— Мы не увидели ни грибов, ни ягод, да и трудно ждать

о что сразу, едва войдя в лес, найдем их. А искать времени не оставалось: главная наша забота — Жилище.

. -Около двух часов мы с Пищулиным ломали ветви Деревьев, потом нашли острые камни и, действуя ими, словно топором или рубилом — по примеру людей, живших в каменном веке, — вырубили несколько стволов молодых деревьев.

Всю лесную добычу обвязали ремнями из брюк и поволокли вниз, к площадке, вытоптанной в высокой траве. Здесь будет наш дом. Мы не знали, сколько времени придется жить в нем. Зато знали, что дом — единственная защита от непогоды — должен быть надежным.

Каждую стойку, каждую ветвь мы укрепляли так заботливо и тщательно, словно жить тут предстояло до конца нашей жизни. Одна только мысль, что ночью, во время ливня, и под атакой шквального ветра, дом может рухнуть, удесятеряла наше старание.

Толя вернулся, неся несколько сухих гладких досок, видимо, от ящика. Мы просверлили в одной из досок обломком раковины морского гребешка небольшое углубление, вставили в пего круглую палку и, обернув вокруг нее спиралью ремень, без особой надежды на успех попытались добыть огонь.

Никто из нас никогда прежде этого не пробовал делать- просто о таком способе где-то читали, кажется, еще в детстве, — и потому удивились несказанно, обрадовались, когда из-под палки вдруг повалил довольно густой сизый дым.

В одно из мгновений мне показалось, что полыхнул даже крошечный язычок алого пламени, и я вскрикнул от радости, но ребята его не видели, и вскоре я сам уже сомневался, был огонь в тот самый первый наш день, или мне показалось…

Два часа бесплодных попыток почти вконец обессилели нас. Мы стали думать о пище.

В густой траве, неподалеку от зеленого дома, Толя нашел несколько стрел дикого лука. Съели по одному стеблю — больше не смогли. Потом много пили. Этот жесткий, невкусный лук и вода были пашей единственной пищей за день. Впрочем, если говорить откровенно, есть в тот день особенно не хотелось: наверное, потому, что мы очень устали.

Володя первым полез укладываться. В доме лежали вещи, которые мы сбросили с себя, пока добывали огонь, и он долго копался, отыскивая в темноте свою рубашку, И вдруг вскрикнул: "Ах, черт! Мышь! Спряталась у меня в рубашке!"

Мышей здесь видимо-невидимо: настоящее мышиное царство. Они совсем не боятся нас и постоянно снуют под ногами. Впрочем, и мы и они стараемся вести себя дружелюбно. Как-никак, они здесь хозяева.

Лежали мы в темноте долго, невольно вслушиваясь в шорох ветвей над головой, в шорох вокруг — мышиное племя занималось своими делами. А рядом всего метрах в 50–60 от зеленого дома — тихая бухта, соленые воды…

Качались в прозрачной воде синие и красные звезды, топорщат темные иглы морские ежи… Тихо, лениво плещет волна, пришедшая невесть откуда — из бесконечной дали океана, — иссякшая и усталая от дальней дороги… Мы одни здесь. Кажется, эта тишина царит не только над нами, над островом. Она царит над всей Землей.

НАДО ЧТО-ТО ДЕЛАТЬ…

Если мы успели этой ночью поспать хоть один час, хорошо. Было жутко холодно: в зеленом доме, помимо нас, хотел найти пристанище и влажный, холодный ветер, дующий с моря.

Я безуспешно растягивал свой пиджачок, пытаясь прикрыть им ноги и голову одновременно. А больше было нечем накрыться. Тогда, потеряв терпение, я сунул ноги в рукава и застегнул пиджак на все пуговицы. Если бы у нас был фонарь, я бы показал своим товарищам новый вариант Рассеянного с улицы Бассейной.

На завтрак — несколько глотков родниковой воды. Странно, но есть по-прежнему не хотелось. Впрочем, наверное, мы убедили в этом себя: какой смысл в том, чтобы желать невозможного?

Мы часто смотрели на море и изредка видели идущие мима суда — в день один или два корабля появлялись на горизонте. Они были чуть больше точки и так же, оставшись точкой, исчезали за гранью небес и моря. Маленькие острова всегда лежат в стороне от пути больших кораблей…

Мы решили предпринять экспедицию вдоль побережья и забраться, если получится, немного в глубь нашего острова. Сидя на месте, вряд ли добудешь еду.