Просто неотразим

– Естественно. Я хожу почти на все. – Эрни поглядел на Джона. – Но я до сих пор не могу успокоиться, что пропустил тот майский матч, когда был хет-трик.

Джорджина ничего не понимала в хоккее. Она родилась и выросла в штате, где вся жизнь крутилась вокруг футбола, но и этот вид спорта Джорджина ненавидела всем сердцем. Иногда ей в голову закрадывалась мысль, что она единственный человек в Техасе, который испытывает отвращение к жестоким видам спорта.

– Замечательная похлебка, – сказала она в надежде, что беседа повернет в другую сторону и затронет более веселые темы. – Вы сами приготовили ее?

Эрни взял стоявшую рядом с его миской бутылку пива.

– Естественно, – ответил он и глотнул пива.

– Просто изумительно. – Для Джорджины всегда было важно нравиться людям, а сейчас тем более. Поняв, что на Джона тратить дружелюбие бесполезно, она обратила свои чары на его деда. – Вы начали с белого соуса? – поинтересовалась она, заглядывая в голубые глаза старика.

– Ну да. Но фишка хорошей похлебки – в соке моллюсков, – сообщил он, продолжая жевать, и стал в подробностях излагать рецепт.

Джорджина сделала вид, будто впитывает каждое его слово, будто все ее внимание сосредоточено только на нем, и через несколько секунд дед Джона готов был есть из ее рук. Она задавала вопросы, комментировала его выбор специй и при этом краем глаза следила за Джоном, который, в свою очередь, наблюдал за ней.

– А Джона вы научили готовить похлебку? – поинтересовалась Джорджина, пытаясь втянуть в беседу и Джона.

Джон откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

– Нет, – коротко ответил он.

– Когда я здесь не живу, Джон ест в городе. Но когда я здесь, то забочусь о том, чтобы у него был хороший запас продуктов. Я люблю готовить, – сказал Эрни. – А он нет.

Джорджина лучезарно улыбнулась старику:

– Я искренне верю в то, что одни люди рождаются с любовью к готовке, а другие – нет. Вот что я хочу вам сказать. – Она легонько прикоснулась к его морщинистой руке. – У вас талант от Бога. Не каждый способен приготовить настоящий белый соус.

– Я мог бы научить вас, – с улыбкой предложил старик.

Кожа Эрни на ощупь напоминала теплую вощеную бумагу, и прикосновение к его руке всколыхнуло в душе Джорджины милые детские воспоминания.

– Спасибо, мистер Максвелл, но я уже умею. Ведь я же из Техаса. – Она посмотрела на Джона, заметила хмурый взгляд и решила игнорировать его. – Я могу приготовить соус практически из всего. Моя бабушка славилась своим умением готовить. – Джорджина много времени провела среди пожилых людей, поэтому в обществе Эрни она чувствовала себя очень комфортно и ей нравилось разговаривать с ним. Она еще ближе наклонилась к нему, и ее лицо осветилось искренней улыбкой. – И моя тетя Лолли тоже любит готовить, но, к сожалению, ее слава не так велика. Тетя здорово сдала, когда мистер Фишер отправился в свой последний путь. Они все еще говорят об этом в Первой миссионерской баптистской церкви, которую ни в коем случае нельзя путать с Первой баптистской церковью свободной воли, где применялось омовение ног, но я не верю, что они практикуют…

– Бож-же, – перебил ее Джон. – В этом есть хоть какой-то смысл?

Улыбка Джорджины погасла.

– Я как раз к этому и подхожу. – Она изо всех сил пыталась оставаться любезной.

– Тебе придется поторопиться, потому что Эрни с каждой минутой отнюдь не молодеет.

– На этом и заткнись, – предупредил его дед.

Джорджина ободряюще погладила Эрни по руке и, прищурившись, посмотрела на Джона.

– Ты ляпнул чудовищную грубость.

– Это еще не грубость. – Джон в сердцах отодвинул пустую миску и наклонился вперед. – Нам с ребятами хотелось бы знать, встает ли все еще у Вирджила или тут были замешаны только деньги?

У Джорджины от изумления расширились глаза, щеки ее запылали. Мысль о том, что ее отношения с Вирджилом стали пищей для пересудов в спортивной раздевалке, была более чем унизительной.

– Перестань, Джон, – велел ему Эрни. – Джорджи хорошая девочка.

– Да? Хорошие девочки не спят с мужиками ради их денег.

Джорджина открыла было рот, чтобы ответить Джону, но не смогла произнести ни слова. Ей хотелось задеть его так же больно, но не получалось. Она знала, что острый и ехидный ответ найдется потом, позже, а вот тогда, когда она в нем так нуждалась, он не приходил. К сожалению, как она знала, это являлось печальным фактом ее жизни.

– Не знаю, чем я спровоцировала тебя на такие жестокие слова. – Джорджина положила салфетку на стол. – Не знаю, в чем дело – конкретно во мне, в твоей ненависти к женщинам вообще или у тебя просто плохое настроение, – но мои отношения с Вирджилом никого не касаются.

– Я не ненавижу женщин, – заверил ее Джон и намеренно устремил взгляд на вырез ее футболки:

– Верно, – вмешался Эрни. – Твои отношения с мистером Даффи не наше дело. – Он сжал ей руку. – Отлив почти закончился. Почему бы тебе не прогуляться по берегу? Там, у больших камней, после прилива остается множество лужиц. Посмотри, вдруг в них найдется что-нибудь, что ты сможешь увезти с собой в Техас на память о нашем побережье.

Джорджине привили слишком большое уважение к старшим, чтобы она решилась возразить Эрни или подвергнуть его предложение сомнению.

– Мне ужасно неудобно, мистер Максвелл. Но я действительно не хотела никому из вас причинять неприятности.

«Такое ощущение, будто во всем виновата я», – думала Джорджина, вставая и задвигая стул. Проходя через узкую зеленовато-белую кухню к витражной задней двери, она вдруг сообразила, что позволила красивой внешности Джона повлиять на свои суждения. Он не строил из себя ублюдка. Он был им!

* * *

Эрни дождался, когда хлопнет задняя дверь, и сказал:

– Зря ты вымещаешь свое плохое настроение на этой маленькой девочке. – Он видел, как одна бровь внука поползла вверх.

– Маленькой? – Джон поставил локти на стол. – Даже с большой натяжкой Джорджину нельзя назвать «маленькой девочкой».

– Ну, ей не так уж много лет, – продолжил Эрни. – А ты вел себя неуважительно и грубо. Если бы твоя мама была здесь, она бы надрала тебе уши.

Губы Джона тронула улыбка.

– Наверное, – проговорил он.

Эрни всматривался в лицо внука, и у него на душе становилось все тяжелее. В последнее время Джон улыбался одними губами, его улыбка никогда не добиралась до глаз.

– Нехорошо так, мальчик. – Эрни положил руку внуку на плечо и ощутил под ладонью налитые мышцы взрослого мужчины.

В нем сейчас трудно было узнать того счастливого мальчишку, которого он брал с собой на охоту и рыбалку, которого учил играть в хоккей и водить машину, которого просто учил быть мужчиной, отдавая ему все имевшиеся у него знания. Сидевший сейчас перед ним мужчина был очень далек от того мальчишки.

– Ты должен выпустить это наружу. Нельзя держать все в себе и постоянно корить во всем себя.

– Мне ничего не надо выпускать наружу, – заявил Джон, и его улыбка мгновенно исчезла. – Я же сказал тебе, что не хочу говорить на эту тему.

Его лицо приняло отрешенное выражение. Эрни продолжал смотреть на внука. У того были такие же голубые глаза, как у него в молодости, до того как их затуманил возраст. Эрни никогда не принуждал внука вести разговоры о его первой жене. Он считал, что Джон со временем примирится с поступком Линды. И хотя Джон вел себя как упрямый осел и полгода назад женился на той стриптизерше, Эрни не покидала надежда, что у него в голове все уляжется и он справится с собой. Однако и теперь, накануне первой годовщины со дня смерти Линды, внук был так же неспокоен, как и в день ее похорон.

– Думаю, тебе надо кому-нибудь выговориться, – сказал Эрни, решив все же ради блага внука не уходить от темы. – Нельзя держать все в себе. Ты не можешь делать вид, будто ничего не произошло, и пить, чтобы забыть все это. – Он помолчал и добавил: – То, что произошло, словно выело в тебе дырку, и ты вымещаешь свое настроение на невинной девочке.

Джон снова откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

– Я ничего не вымещаю на Джорджине.

– Тогда почему ты с ней так груб?

– Она действует мне на нервы. – Джон пожал плечами. – Она без остановки трещит ни о чем.

– Это потому, что она южанка, – пояснил Эрни. – Тебе нужно просто расслабиться и наслаждаться обществом девушки с юга.

– Как ты? Тебя она своей чепухой просто покорила.

– Никак ты ревнуешь! – засмеялся Эрни. – Ты ревнуешь ее к такой старой развалине, как я! – Он хлопнул ладонями по столу и стал медленно подниматься. – Ну и дела!

– Ты совсем помешался, – буркнул Джон и тоже встал.

– Думаю, она тебе нравится, – сказал Эрни, направляясь в гостиную. – Я видел, как ты смотрел на нее, когда она об этом не подозревала. Может, и против твоей воли, но тебя к ней тянет, и это приводит тебя в бешенство. – Не задерживаясь в гостиной, он прошел в свою спальню и стал что-то складывать в вещевой мешок.

– Чем ты там занимаешься? – спросил появившийся в дверях с бутылкой в руке Джон.

– Думаю пожить несколько дней у Дикки. Я здесь лишний.

– Никуда ты не пойдешь.

Эрни оглянулся на внука:

– Я же сказал, что видел, как ты смотришь на нее.

– А я сказал тебе, что не собираюсь спать с невестой Вирджила.

– Надеюсь, что прав ты, а я ошибаюсь. – Эрни взялся за лямки мешка. Он не знал, правильно ли поступает, уходя. Первым его порывом было остаться и проследить за тем, чтобы внук не натворил чего-то такого, о чем утром будет сожалеть. Но ведь он сделал свое дело, его работа окончена. Он уже вырастил Джона. Теперь ничего не изменишь. Он не может спасти внука от самого себя. – Потому что иначе кончится тем, что ты причинишь боль этой девочке и навредишь своей карьере.

– Я не собираюсь делать ни то ни другое.

Эрни повернулся к нему и грустно улыбнулся.

– Надеюсь, что так, – сказал он, ничуть не убежденный словами внука, и пошел к парадной двери. – Я действительно очень на это надеюсь.

Джон некоторое время смотрел вслед деду, потом вернулся в гостиную и подошел к панорамному окну. Джон владел тремя домами, и два из них находились на западном побережье. Он любил океан, его шум и запах. Монотонное движение волн завораживало его. Этот дом был его эдемом, где он прятался от повседневной жизни. Только здесь ему удавалось обрести покой.

До сегодняшнего дня.

Джон смотрел через окно на девушку, стоявшую у линии прибоя. Ветер трепал ее каштановые волосы. Джорджина определенно нарушила его покой. Джон поднес бутылку к губам и сделал большой глоток.

Он невольно улыбнулся, увидев, как она на цыпочках осторожно входит в холодные волны. Несомненно, Джорджина Ховард – большая фантазерка. Если бы не ее идиотская привычка постоянно трещать без умолку и если бы она не была невестой Вирджила, Джон не считал бы, что ему нужно поскорее избавиться от нее.

Однако Джорджина имеет непосредственное отношение к владельцу «Чинуков», поэтому ее нужно как можно скорее вывезти из города. Джон решил, что подбросит ее до аэропорта или автовокзала утром, а это означало, что ему предстоит провести долгую ночь в ее обществе.

Джон перевел взгляд на двоих детишек, запускавших бумажного змея. У Джона не было опасений, что он окажется с Джорджиной в постели вопреки тому, что считает Эрни, он думает головой, а не членом. Он снова приложился к бутылке. Но в этот момент совесть воспользовалась представившимся шансом и напомнила ему о дурацкой женитьбе на Ди-Ди.

Джон медленно опустил бутылку и снова посмотрел на Джорджину. Он никогда бы женился на женщине, с которой был знаком всего несколько часов, если бы не был пьян. Даже на красавице с великолепной фигурой. А у Ди-Ди фигура действительно была потрясной.

Уголки его рта печально опустились вниз, Он еще некоторое время следил за Джорджиной, отбегавшей от накатывающих волн, затем вдруг в сердцах чертыхнулся, пролетел через гостиную в кухню и вылил в раковину остатки пива.

Ему совсем не хотелось снова проснуться утром с пульсирующей головной болью и женатым на невесте Вирджила.

Глава 3

Джорджина пятилась каждый раз, когда холодная волна поднималась ей до бедер. Она дрожала, но, несмотря на холод, продолжала зарываться ногами в песок и цепляться за огромный обломок скалы, по форме напоминавший ломоть хлеба. Немного наклонившись вперед, она оперлась ладонями о неровную поверхность и несколько мгновений как завороженная рассматривала пурпурных и оранжевых морских звезд, распластавшихся на камне. Затем, как бы читая по системе Брайля, она провела пальцами по твердым и шершавым лучикам одной из них. Пятикаратный солитер на безымянном пальце – подарок Вирджила – поймал луч вечернего солнца и засверкал, усыпав руку девушки радужными пятнышками.

Когда Джорджина шла от дома к океану, мрачные мысли грозили придавить ее. Крах ее жизни, катастрофа со свадьбой и зависимость от Джона – все это тяжелым грузом давило ей на плечи. Но еще хуже было осознание собственного одиночества в огромном мире, где все было ей чужим. Она привыкла к деревьям, горам, к яркой зелени. Здесь же все было другим: песок – грубее, вода – холоднее, а ветер – резче.

Джорджина стояла и смотрела на океан, ощущая себя единственным живым существом на земле, и старалась справиться с поднимавшейся в ней паникой. В конечном итоге битву она проиграла. Как в небоскребе, в котором вырубился свет, у нее в голове прозвучало знакомое «щелк», и мозг отключился. Сколько она себя помнила, у нее в голове всегда образовывалась пустота, когда в ее жизни происходили какие-нибудь потрясения. Она ненавидела эти явления, но не могла предотвратить их. События дня наконец-то настигли ее, и случилась перегрузка. Почему-то на то, чтобы мозг снова включился, потребовалось чуть больше времени, чем это бывало обычно. Когда ее сознание прояснилось, она прикрыла глаза, вдохнула чистый воздух полной грудью, а затем выпихнула из головы все мысли о сегодняшних проблемах.

Джорджина хорошо овладела мастерством очищения сознания и концентрации на одном определенном вопросе. На это у нее ушли годы практики. Много лет она училась ладить с миром, который танцевал в совершенно другом ритме – в ритме, который она либо не знала, либо не понимала. Джорджина научилась делать вид, будто этот ритм ей тоже не чужд. С девяти лет она изо всех сил трудилась над тем, чтобы создать видимость идеального попадания в такт вместе с остальными танцорами.

С того дня – двенадцать лет назад, – когда Джорджина узнала о своей мозговой дисфункции, они с бабушкой старались скрыть ее неполноценность от всего мира. Джорджина посещала школы обаяния и кулинарии, однако курс общеобразовательной школы ей окончить так и не удалось. Она прекрасно понимала принципы дизайна и могла с закрытыми глазами создать красивую цветочную композицию, но в своем умении читать не поднялась выше уровня четвертого класса. Она прятала свои проблемы за шармом и кокетством, за красивыми лицом и телом. И хотя сейчас Джорджина понимала, что страдает скорее дислексией, чем задержкой в развитии, она все равно скрывала это. Она испытала громадное облегчение, сделав это открытие, и все же никак не могла решиться обратиться за помощью.

Неожиданно набежавшая большая волна намочила Джорджине шорты. Девушка пошире расставила ноги и поглубже зарыла ступни в песок. Где-то в верхней части ее списка жизненных правил, примерно под необходимостью нравиться людям и над умением быть хорошей хозяйкой, шло требование казаться такой же, как все. Для этого она старалась заучивать и запоминать по два новых слова в неделю. Она брала напрокат видеокассеты с экранизацией классических произведений литературы. Лучшим фильмом она считала «Унесенные ветром». У Джорджины была и книга, по которой был снят фильм, но она так и не прочитала ее. При виде огромного количества страниц, испещренных множеством слов, у нее опускались руки.

Джорджина провела пальцем по зеленому, как лайм, морскому анемону. Клейкие щупальца тут же сомкнулись. Девушка испуганно отдернула руку и отскочила. Еще одна сильная волна ударила ее по ногам, и Джорджина шлепнулась в воду. Волна тут же потащила ее прочь от берега, а затем отбросила обратно. От неожиданного погружения в холодную океанскую воду у Джорджины перехватило дыхание. И тут ее накрыло следующей волной. Она отчаянно пыталась удержать голову над поверхностью, но ей это плохо удавалось, в рот заливалась соленая вода, смешанная с песком. Наконец, когда очередная волна откатилась, Джорджине удалось встать на ноги, и она заковыляла прочь от линии прибоя. Удалившись на безопасное расстояние, она опустилась на четвереньки и сделала несколько судорожных вдохов, выплевывая изо рта песок. От холода ее зубы выбивали дробь. Все тело зудело от набившегося под одежду песка. Джорджина оглянулась на дом, надеясь, что ее злоключение осталось незамеченным. Не тут-то было.

Глаза Джона были скрыты за солнечными очками. При каждом шаге из-под его сланцев вылетали комочки мокрого песка. Он шел не спеша и выглядел таким уверенным в себе и красивым, что Джорджине захотелось тихонько отползти обратно в океан и там утонуть.

Сквозь шум волн и крики чаек она расслышала его громкий смех. И тут же забыла и о холоде, и о песке. Забыла о том, как выглядит, и о желании утонуть. Безмерная ярость разлилась по всему ее телу и как факел паяльной лампы сожгла дотла ее самообладание. Джорджина всю жизнь старалась избегать ситуаций, в которых она могла бы стать посмешищем, и больше всего на свете ненавидела, когда над ней смеялись.

– Давно я не видел ничего забавнее! – заявил Джон, обнажая в улыбке ровные белые зубы.

От бешенства у Джорджины так грохотало в ушах, что она перестала слышать шум океана. Ее пальцы, зарывшись в мокрый песок, непроизвольно сжались в кулаки.

– Черт, ты бы видела сейчас себя! – качая головой, сказал он и снова расхохотался.

Выпрямившись на коленках, Джорджина швырнула в него горсть песка и удовлетворенно хмыкнула, когда увесистый комок попал в грудь. Пусть она никогда не отличалась завидной координацией движений и легкостью походки, зато она всегда была отличным стрелком.

Смех Джона тут же оборвался.

– Какого черта! – возмутился он и, опустив голову, стал оглядывать свою майку.

А когда поднял голову, то поймал лбом еще один плотный шарик мокрого песка, запущенный Джорджиной. В голубых глазах, мелькнувших над черной оправой, появились угроза и обещание мести.

Джорджина улыбнулась и потянулась за новой горстью песка. Она пребывала сейчас в том состоянии, когда никакие угрозы Джона ее не страшили.

– Эй ты, недоумок, что ж ты перестал смеяться?

Джон снял очки и указал ими на песок в руке девушки.

– Я бы не стал это бросать.

Джорджина поднялась на ноги и, дернув головой, откинула за спину намокшие волосы.

– Боишься испачкаться?