Помоги проекту - поделись книгой:
Впечатление, произведенное словами Гомперса, было так велико, что почти никто не обратил внимания на второе событие этого дня. На том месте, где был обнаружен аппарат, вдруг снова увеличилась радиация. Оставленная там охрана вынуждена была отступить, а через несколько минут раздались взрывы, смешавшие с землей все, что не так давно называлось фермой Вейса.
Состояние здоровья Гомперса ухудшалось, и чем меньше оставалось надежды получить от него более подробные сведения о грядущем веке и о конструкции аппарата, побеждающего время, с тем большим рвением члены Мэрилендской комиссии старались изучить остатки его злополучного аппарата. Хорошо сохранились только металлические торцы прозрачного цилиндра. Ими решено было заняться в первую очередь. Там оказалось несколько предметов — некоторые неизвестного назначения, другие же представляли собой усовершенствованные образцы бытовых приспособлений, известные и в наше время: изящная, превосходно сделанная авторучка, миниатюрный радиоприемник, вкрапленный в кристалл, переливавший всеми цветами радуги, куски каких-то очень прочных и хорошо выработанных тканей из новых сортов искусственного волокна, какие-то сверхароматные сигареты и другие мелочи. На некоторых из них красовались марки преуспевающих американских фирм, из чего можно было заключить, что им предстояло процветать и благоденствовать по крайней мере еще сто лет.
Особое внимание исследователей привлекли капсулы с катушками тончайшей проволоки. Физики быстро пришли к выводу, что катушки содержат электромагнитную запись.
Интерес к аппарату то затухал, то вспыхивал с новой силой. Ежедневные сводки о работах по его исследованию продолжали волновать публику, но сообщение о смерти Генри Гомперса вызвало такую бурную реакцию, которую можно было сравнить только с шумом, произведенным показом первого из фильмов, найденных в аппарате Гомперса.
Фильмы начинались с обращения, начертанного на аппарате:
«Предкам нашим, людям всей Земли, жившим задолго до нас!..»
Фильмы не представляли собой чего-то цельного, скрепленного единым сюжетом или темой. Это были скорее отрывки, как бы отдельные зарисовки. Снятые экономно, с расчетом в малом объеме сосредоточить многое, они крупными мазками, подчас с нарочитой помпезностью показывали удивительные полупрозрачные строения на берегу тихих лагун, обрамленных тропической растительностью; орошенные пустыни; освоенные человеком приполярные области; великолепные исследовательские институты в джунглях; широкие, висящие в воздухе магистрали, по которым со скоростью самолета проносились каплеобразные, не имеющие колес машины. Некоторые фильмы изображали старт межпланетных кораблей, другие — торжественный момент их прибытия. Кадры, заснятые в гигантских светлых помещениях, наполненных машинами, работающими без участия людей, чередовались с кадрами, заснятыми в пультах управления грандиозных вычислительных центров, и, наконец, можно было увидеть отправление в прошлое аппаратов, подобных снаряду Гомперса. Все фильмы пространно комментировались, наглядно показывая, какой гармоничной, красивой и легкой стала жизнь человека после того, как во всем мире восторжествовала свободная инициатива и любой человек мог без труда находить источник своего бизнеса. Широкое применение термоядерной энергии позволило изменить лицо Земли, использовать все ее богатства и богатства ближайших планет.
Победил принцип свободного предпринимательства, и все страны мира добровольно объединились под флагом Соединенных Штатов всей Земли, приняли американский образ жизни, отвечающий в наибольшей степени общечеловеческому прогрессу.
Как только первые фильмы были продемонстрированы членам комиссии, Николай Николаевич Железов от имени советских ученых сделал официальное заявление, самым категорическим образом требуя не допустить распространения подозрительных «документов из будущего», так как аппарат, обнаруженный на ферме Вейса, не может быть посланцем XXI века.
Через час после опубликования этого заявления нижний холл нашего отеля напоминал съемочный павильон киностудии. Вспыхнули осветительные приборы, заработали телевизионные и киносъемочные камеры. С держателей, напоминающих колодезные журавли, свесились микрофоны. Сотни корреспондентов вооружились авторучками, фотоаппаратами и портативными магнитофонами — началась пресс-конференция главы советской делегации ученых.
Отстаивать нашу точку зрения было нелегко. Вопросы сыпались самые разнообразные, подчас довольно каверзные и нередко провокационные. Корреспонденты, жаждущие сенсационных сообщений, добивались только одного — выведать, какой мы обладаем информацией, почему именно наша делегация пришла к такому выводу.
— Я слышал, господин Железов, — спрашивал представитель лондонской «Дейли телеграф», что вы в самом начале исследований аппарата Гомперса были удивлены, почему в сохранившихся его частях не обнаружили никаких принципиально новых для нас материалов. Не это ли послужило причиной вашего заявления?
— Нет, не это. Я действительно в свое время заметил, что сто лет прогресса не сказались на материалах этого аппарата, как не сказались, нужно заметить, на строе языка. Но не в этом дело, господа. Мы с вами находимся в отеле, построенном не менее ста лет назад. Не так ли?
— Сто двадцать семь, — выкрикнул кто-то из толпы.
— Ну вот, видите, время не малое, и все же, если не считать пластмасс, мы до сих пор пользуемся главным образом теми же материалами, что и строители этого отеля. Не исключено, что через сто лет люди будут употреблять подобные же материалы, хотя и в новых комбинациях. Дело обстоит гораздо сложней, серьезней. Нас всех стараются убедить в том, что движение человечества по пути прогресса должно прекратиться. Кто-то усиленно стремится сказать: «Время, назад!» Не выйдет, господа! Это не удастся никому.
Такой ответ Железова пришелся многим не по вкусу. Вопросы ставились все более и более резко. Большинство представителей печати допытывались, есть ли у Железова научные, подчеркивалось, научные, а не декларативные доказательства, подкрепляющие заявление советских ученых.
— Есть! И самые веские, — уверенно отвечал Железов. — Ряд проблем, решение которых сегодня еще недоступно физике и математике, с успехом решаются наукой о развитии человеческого общества. Рассмотрим создавшуюся ситуацию. Все мы были поставлены перед фактом — среди нас появился человек, утверждавший, что он посланец XXI века. Мы оспариваем достоверность этого обстоятельства и считаем, что такое появление инсценировано (шум среди корреспондентов, отдельные выкрики одобрения). Да, да, инсценировано! Гомперс не был посланцем наших потомков уже потому, что он не принес никаких вестей из будущего. Законы общественного развития непреложны. Человечество движется к коммунизму, и никто не в силах опровергнуть этого научного предвидения, никто не в силах остановить неумолимого хода истории. Нелепое утверждение, содержащееся в ловко состряпанных фильмах, что коммунизм якобы изживет себя, что люди вернутся к своему мрачному прошлому — капитализму, лучшее доказательство того, что аппарат, очутившийся на ферме Вейса, не побеждал время, а был изготовлен с целью ввести в заблуждение мировую общественность.
Собственно, на этом закончилась наша миссия, как членов научной делегации Советского Союза. В Мэрилендской комиссии мы оказались в меньшинстве и вскоре покинули Соединенные Штаты. Однако заявление нашей делегации сыграло свою роль — через полгода после событий на ферме Вейса на электрический стул должен был сесть некий Майкл Эверс, обвинявшийся в убийстве… Генри Гомперса.
Произошло это вот как.
Майкл Эверс, по американским понятиям, сделал головокружительную карьеру, сумев за два года из провинциального учителя физики превратиться в человека, «стоящего» миллион долларов.
Нужно сказать, что процесс Эверса не получил достаточно широкой огласки. До сих пор не известны все его соучастники и тем более его крупные покровители. Общественность и сейчас не знает, кто именно финансировал это тайное рекламное предприятие невиданного масштаба и поражающей наглости. Идея Эверса не могла не прельстить крупных заправил американского бизнеса. Эверс, как видно, сумел внушить своим покровителям, что у капитализма нет целеустремленных идей, присущих социализму. Поэтому затея Эверса показалась заманчивой, и «рекламный ролик», обильно смазанный долларами, завертелся. Детали аппарата заказывали в разных местах, собирали аппарат тщательно подобранными людьми, съемки «документальных» фильмов производили в специальной закрытой студии. Эверс довольно ловко задумал уничтожить оболочку аппарата, представив дело таким образом, будто «перелет» из будущего не вполне удался.
На какое-то время Эверсу удалось ввести в заблуждение общественность и многих ученых, но как только мир узнал о заявлении советских ученых, началось крушение авантюристической затеи Эверса.
Уже после нашего отъезда из Штатов в Мэрилендской комиссии (она продолжала заседать, игнорируя наше определение) произошли события, предсказанные Железовым. На одно из заседаний пришла группа рабочих фирмы «Кемикал-прогресс» и продемонстрировала образчик темно-синей стекловидной пластмассы. Искрящаяся в своей толщине чешуйками металла, она обладала свойством гореть точно так же, как оболочка снаряда, предназначавшегося для рекламы американского образа жизни.
Рабочие заявили, что они готовили дольки оболочки, мало интересуясь, для чего эта оболочка предназначается, но когда прочли заявление советских ученых, когда им стало ясно, что они невольно стали соучастниками наглого обмана, они явились в международную комиссию.
Вскоре комиссию посетили специалисты электроники, создавшие аппараты микрозаписи; токари, обрабатывающие торцы прозрачного цилиндра; ткачи, трудившиеся над образцами великолепных тканей, — словом, почти все изготовители эверсовского реквизита.
Так была разоблачена авантюра. Делегации ученых постепенно разъезжались по домам, отчетливо поняв, в какое неприятное положение они попали, не покинув США вместе с советской делегацией.
Что касается молодого человека, сыгравшего свою трагическую роль в этой истории под именем Генри Гомперса, то он пошел на авантюру, отчаявшись найти свое место в стране «неограниченных возможностей», не имея средств к существованию. Доверив себя проходимцу Эверсу, Гомперс прошел тренировку, убедился, что даже длительное пребывание в скафандре безвредно, и согласился на отвратительный эксперимент, появившись в прозрачном цилиндре на ферме Вейса. Гомперс знал, как должен был разыгрываться фарс, но только не знал, что Эверс решил отравить его, дабы избавиться от слишком опасного свидетеля.
Ферма Вейса уже давно не была фермой. Купленная у разорившегося фермера, она служила прикрытием темных дел Эверса. В сарае для сельскохозяйственных машин задолго до появления в Мэриленде «посланца будущего» проводились подготовительные работы, позволившие имитировать «прилет» из XXI века. Управление всеми операциями во время сенсационного появления «отважного потомка» проводилось Эверсом по радио. До самого последнего момента, до подхода к аппарату Ивана Федоровича Колесова, Гомперс слушал команды Эверса, но он не знал, что в это время Эверс уже нажал кнопку на пульте, что уже сработала управляемая по радио система и из маленького баллончика в скафандр стало поступать отравляющее вещество с длительным, скрытым периодом действия.
И все же Эверс не попал на электрический стул. Помогло ему, конечно, не то, что он уничтожил взрывами подпольные приспособления, устроенные им на ферме Вейса, и не то, что подкупленные эксперты гибель Гомперса квалифицировали как «несчастный случай», а то, что Эверсу помогли высокие покровители, стоявшие за его спиной. Капитализм, как и подгнивший товар, особенно нуждается в рекламе, а Эверс показал себя незаурядным делателем рекламы. Теперь, говорят, он подвизается в качестве советника бюро пропаганды.
Ярослав Голованов
ПОБЕДА АЛЬБРЕХТА ДЮРЕРА
1 февраля. Мне всегда казалось, что я хорошо помню его, хотя мне было всего пять лет, когда я видел его в последний раз. Наверное, потому, что это имя-Отто фон Вальден — так часто повторялось в нашей семье, я невольно связал его с неким, мною же созданным образом, неумело собранным из полузабытых, обрывочных воспоминаний детства. И вот сегодня, переступая порог кабинета своего будущего шефа, я увидел совсем другого человека, совершенно непохожего на «моего» Отто фон Вальдена.
Он понравился мне сразу. Высокий, стройный, с яркими голубыми глазами и гладко зачесанными назад пепельными волосами, этот человек являл собой пример нестареющего мужчины. Он крепко двумя руками пожал мне руку.
— Курт! Мальчик мой! Ну, вот ты и приехал… — Я чувствовал по голосу, что он взволнован. — Подумать только! Сын моего друга, маленький Курт, — уже взрослый мужчина! Как бы порадовался, глядя на тебя, Генрих…
Естественно, что мы начали разговор с воспоминаний об отце. Вальден рассказал мне о естественном факультете в Кельне, который он окончил вместе с моим отцом, о годах первой мировой войны, когда их пути разошлись, и о новой встрече в Нюрнберге в 1932 году, и о новой войне.
— О, мы многое пережили, Курт. Генрих Шлезингер был хорошим отцом, примерным мужем и настоящим немцем. Не забывай его, мальчик… Если бы Гитлер был чуточку поумнее, он не посылал бы таких людей, как твой отец, в это восточное пекло. Впрочем, не будем тревожить прошлое… Расскажи-ка лучше, как ты живешь?
Он долго расспрашивал меня о маме, вспоминал наш старый дом, вечера в большой гостиной, когда мама играла Бетховена, сонату фа-минор, которую так любил отец…
Вальден опять заговорил об отце. Я сказал, что плохо помню его. Действительно, с конца 1940 года отец редко бывал дома. Он приезжал всегда неожиданно, иногда ночью. Помню, как я боялся серебряного черепа на рукаве черного отцовского мундира. Череп с двумя костями крест-накрест. Отца убили в Польше, в самом начале сорок пятого. Подробностей мы так и не узнали. Известно только, что погиб он в каком-то секретном лагере во время восстания заключенных.
— Я все знаю, мальчик, — нахмурившись, перебил меня Вальден. — Это чудовищная нелепость. Мундир СС-шелуха, дешевая упаковка… Генриху нужны были деньги, аппаратура, лаборатории. А он должен был работать в этой смрадной дыре в окружении банды славянских дистрофиков… А главное, все эти лаборатории и деньги нужны были не в сорок четвертом, когда нашим единственным утешением было «Gott mitt uns» на солдатских пряжках, а ровно на десять лет раньше, когда эта тупая свинья Геринг назвал его и меня «фантазерами», полагая, что самое важное для величия рейха — это танки и бомбардировщики…
Наконец мы заговорили о моей будущей работе. Вальден подтвердил, что будет рад принять меня в свой институт.
— Курт, ты увидишь здесь немало такого, что может показаться тебе странным, ненужным, рассчитанным на дешевый эффект. Не торопись с выводами, мальчик. Ты еще очень молод, и узнать тебе предстоит немало. Мне нужны не только умные помощники, но и настоящие друзья, — с грустной улыбкой проговорил он. — И, может быть, добрые друзья даже больше, чем умные помощники…
12 февраля. Целыми днями пишу. Заполняю какие-то пространные анкеты, подписываю туманные инструкции, правила и расписки, запрещающие поездки за границу, общение с иностранцами и разглашение каких-либо фактов, связанных с работой. Впрочем, я готов подписать еще сотню бумаг, лишь бы скорее приступить к работе. Правда, в отпуск я собирался съездить к тете Лотте в Дрезден. У нее теперь новая квартира, она давно приглашала меня погостить и полюбоваться «Сикстинской мадонной», вернувшейся из России. Но Дрезден — это ГДР.
Нельзя так нельзя. У меня есть работа, а работа в наши дни важнее мадонны.
И вот, наконец, все позади. Сегодня я первый раз попал в лабораторию. Она помещалась на новенькой, тихой, тенистой улочке, еще не пропахшей бензинной гарью. Светлый двухэтажный домик лаборатории меньше всего походил на научный центр. К нему примыкал высокий глухой забор, из-за которого выглядывали густые кроны старинных лип. А через пятнадцать минут я увидел их корни. Шеф в белоснежном халате и шапочке шагал рядом со мной по маленькой липовой аллее.
— Сегодня только первое знакомство, беглый осмотр. Смотри, удивляйся и не задавай много вопросов. Все вопросы — завтра. Тебе будет интересно выслушать ответы, а мне — узнать первые впечатления…
Первые впечатления. В одной из комнат в небольшом металлическом ящике я увидел шевелящуюся серую массу, которую принял вначале за скопление каких-то жуков. И лишь подойдя ближе, я понял, что это мыши. Сотни мышей, не превышающих по своим размерам канцелярской скрепки. Нет, это были не крохотные розовые детеныши, а взрослые сверхкарликовые мыши с хвостом не толще иголки.
— Для таких мышей у нас есть и соответствующие кошки, — улыбнулся фон Вальден, подводя меня к следующему стенду.
В одной из клеток я действительно увидел мохнатых существ, напоминавших елочные игрушки. Их трудно назвать кошками, хотя это, бесспорно, были кошки — очаровательные, ласковые, десятисантиметровые кошки. Они чуть слышно мурлыкали, когда шеф гладил их пальцем и почесывал за ухом спичкой.
Весь корпус был наполнен всевозможными карликами. Некоторые из них воспринимались просто как детеныши и не поражали воображения. Другие были прямо-таки восхитительны. Трудно даже представить себе лошадь, которую можно посадить в чемодан, или датского дога, способного уместиться в коробке из-под ботинок. Иногда казалось, что все это какая-то оптическая шутка, будто кто-то держит перед твоими глазами перевернутый бинокль. Я еще не пришел в себя после всего увиденного, когда Вальден весело предложил:
— Не хочет ли наш Гулливер предпринять второе путешествие?
Я был уже несколько подготовлен к чудесам, но, согласитесь, курица, доходящая вам до пояса, может вызвать возглас изумления. Здесь было особенно много птиц: воробьев, превышающих по размерам ворон, и ворон величиной с кондора. Тут были и гиганты млекопитающие, но не столь потрясающих размеров.
— А вот наша гордость, — сказал Вальден, подведя меня к стеклянному шкафу, внутри которого рядом с белыми фарфоровыми радиаторами белели два продолговатых мешка. — Пари, что ты не догадаешься, что это такое? А? Это яйца муравьев! Скоро мы увидим новое чудо…
Но самое необычайное ждало меня впереди, в так называемом корпусе N. том самом, где мне предстояло работать.
О нет, здесь перед моими глазами был уже не бинокль, а какое-то странное кривое зеркало. Я видел крыс с нормальными головами и сморщенными крохотными туловищами; собак с лапами толщиной не более карандаша, которые не могли даже удержать их тела; свирепого нильского крокодила, хвост которого превосходил длину туловища раза в четыре. Это была сумасшедшая пляска размеров и пропорций. Казалось, все эти животные были созданы природой в припадке какого-то безумия.
Откровенно говоря, обитатели корпуса N произвели на меня тягостное впечатление. Я шел домой пешком, стараясь осмыслить все виденное в лабораториях фон Вальдена.
Все «чудеса» сводились, собственно, к воздействию на рост и развитие животных. Сначала изменения отдельных частей тела особи происходило пропорционально, затем — непропорционально. Но каким образом можно все это сделать?
Дома я лег в постель, захватив с собой несколько надоевших университетских учебников. Кажется, ты знаешь их наизусть, помнишь, на какой странице какая фотография и схема. Но когда надо что-то вспомнить, оказывается, что помнишь все, за исключением того, что тебе нужно. Итак, карлики и великаны…
Тысяча семьсот лет назад Клавдий Гален, сын великого скульптора Никона, опроверг мнение Аристотеля о том, что мозг есть железа, выделяющая слизь для охлаждения организма при работе сердца. Но слизь существовала, и Гален нарек создателем ее маленькую железу — гипофиз. Двенадцать веков спустя знаменитый Андреас Везалий подтвердил это в своих трудах. Прошло еще около сотни лет, прежде чем медики пришли к выводу, что гипофиз и слизь не имеют ничего общего. Но тогда зачем он существует? Уиллс считал, что гипофиз выделяет спинномозговую жидкость, Мажанди — что он поглощает ее. Мнений было столько же, сколько анатомов. И лишь в конце прошлого века француз Пьер Мари раскрыл тайну загадочной железы. Гипофиз — крохотный кусочек нашей плоти, вес которого едва превышает полграмма, управляет ростом. Он выделяет матотропный гормон, влияющий на размеры всех органов и тканей тела. Ведь гипофизарный нанизм, рождающий карликов и гигантизм — его противоположность; акромегалия, при которой непропорционально увеличиваются отдельные части тела; хондродистрофия — страшный недуг, задерживающий рост конечностей, — все они имеют один корень — нарушение функций гипофиза. Собаки корпуса N — хондроди-строфики? Но ведь это сенсация! Шефа можно назвать «королем гипофиза»: он сумел подчинить себе никем еще не побежденную железу! Друг моего отца совершил переворот в науке!
13 февраля. Мое восторженное настроение, вызванное накануне осмотром лабораторий института экспериментальной биологии, не улеглось и к утру, когда я вновь встретился с шефом. На все моя восторги Вальден отвечал добродушной отеческой улыбкой. А когда я, блеснув медицинской эрудицией, выложил все своз догадки об открытии тайн гипофиза, он расхохотался.
— Я вижу, ты кое-что увез из Кельна, Курт. Поздравляю, поздравляю! Итак, ты говоришь «ручной гипофиз»? Неплохо. Для газетного заголовка, — он стал вдруг серьезным. — Ты и прав и не прав. Бесспорно, матотропные гормоны влияют на рост. Ну, а что происходит в глубине гипофиза? Об этом твои учебники молчат. Что такое вообще матотроппый гормон и почему именно он, а, например, не тиреотропный гормон, который также выделяет гипофиз, влияет на рост твоих рук и ног? Ах, уж эта мне старая школа, миллионы названий, за которыми полнейший вакуум. Ты слушал курс биофизики?
— Да, конечно. — По правде сказать, я был сбит с толку резким переходом шефа от улыбок к тону недовольного экзаменатора. Наверное, «да» прозвучало очень неуверенно, потому что шеф продолжал:
— Любое живое тело — это ткани, ткани состоят из клеток. Должно быть, в Кельне уже знают и, возможно, рассказывали вам, что клетка содержит ядро, а ядро, как считают некоторые, в том числе и я, несет, в свою очередь, хромосомы, в которых находятся гены.
Рост — это деление клеток. При этом происходит удвоение хромосом и генов. Миллионы и миллионы клеток «набиты» совершенно одинаковыми генами. Но процесс их удвоения может нарушаться, ген претерпевает изменения, мутирует…
— Шеф, — улыбнулся я, — очевидно, вы не взяли бы к себе в институт человека, которому надо объяснять, что такое мутация…
— Чудесно. — Я почувствовал, что Вальден увлекся собственным красноречием, и эта импровизированная лекция нужна теперь ему самому больше, чем мне. — Итак, — продолжал он, — если вам знаком этот термин, вы должны знать, что форма живого организма — продукт мутаций. Сильное изменение формы под влиянием мутантных генов обычно приводило к смерти. Я говорю приводило, потому что все эти процессы носили стихийный, случайный характер. Но и тогда уже многим было ясно, где надо искать ключ к созданию новых форм.
Гипофиз — один из многих аппаратов, посредством которого гены влияют на развитие. В наших руках огромные возможности направленных, рассчитанных и обдуманных изменений организма. — Вальден торжествующе поднял голову. — Можно лепить живое так же, как лепят из глины. И мы, биологи, научились бы делать это гораздо раньше, если бы не замыкались в своих кельях — лабораториях, набитых мышами и собаками, а почаще заглядывали к соседям. Я говорю о физиках. Гибрид двух наук мог бы принести невиданные плоды гораздо раньше…
Шеф то вскакивал из-за стола и взволнованно расхаживал по серому нейлону ковра, то присаживался на ручку моего кресла и, склонившись, шептал над самым моим ухом.
Его рассказ напоминал главы увлекательнейшего фантастического романа. Он говорил о каком-то Альбрехте. Сначала я подумал, что это кто-то из его научных сотрудников, но потом сообразил, что речь идет о машине. Я не понял до конца ее устройства. Очевидно, это была удивительная помесь электронного микроскопа с мощным генератором рентгеновского излучения. Уникальная аппаратура фокусировала поток рентгеновских лучей, который, подобно тончайшему хирургическому инструменту, оперировал ядра зародышевых клеток. Все это помещалось внутри сложнейшего универсального инкубатора, заменяющего яйца и материнскую утробу птицам и животным…
— Ты помнишь эти стихи, Курт? — неожиданно спросил фон Вальден:
— Откуда это, Курт, а?
— Кажется, Гёте… — сказал я.
— Да, Гёте писал о нас! Ведь мы воплотили все сокровенные желания в телесных образах… Хотя нет, еще не все… Сейчас мы воздействуем лишь на некоторые признаки, но это только начало, — голос Вальдена звенел. — Мы сможем создать совершенно новые формы живых существ, да простит мне господь эти слова… Человек! Разве так уж рационально устроен он? Ты задавал себе когда-нибудь вопрос, зачем сейчас человеку нужны брови, например, или ногти на ногах? Если потребуется, я смогу создать новое лицо человека, — лицо рационально сконструированное, с глазами, поднятыми выше лба, с одной ноздрей (а почему, собственно, их должно быть две?), с рассчитанными акустиками ушными раковинами, способными улавливать ультразвуки. Ты представляешь себе сонату фа-минор Бетховена в переложении на ультразвук?
— Вы мечтаете создать чудовище?! — воскликнул я.
— Красота человека?… Да есть ли понятие более условное? — Вальден презрительно усмехнулся. — Привычка, не больше. Жаба, очевидно, считает Аполлона уродом. Для того чтобы сравнивать, нужен эталон. Расстояния мы измеряем в метрах, радиацию — в рентгенах, а красоту? Венера Милосская? Ну, а почему, собственно, Венера? А если даже и Венера, то как сравнивать? Дело не в красоте, Курт! — Он опять перешел на быстрый взволнованный шепот, — В наших руках будет великая сила: мы сможем направленно изменять себе подобных. Если бы нас поняли в тридцать четвертом, то в Германии уже была бы настоящая новая раса арийцев. И тогда бы не потребовалось измерять циркулями череп для определения его чистоты…
— Новая арийская раса? — перебил я шефа.
— Конечно! Но теперь не те годы. Само понятие чистоты расы так загажено этими молодчиками Розенберга и Геббельса, что трудно говорить об этом всерьез. Но… Годы идут, времена меняются, и нужно вынуть руки из карманов, как любил говорить твой отец, нужно работать.
16 августа. Странное чувство владело мною все это время. Меня очень увлекала работа, и, забыв обо всем, я засиживался вечерами в лабораториях корпуса N. Но в те немногие свободные вечера и воскресные дни, которые у меня оставались, я старался взглянуть на себя со стороны, осмыслить не процесс своей работы, не технику, а… — может быть, это чересчур громко сказано — ее философское содержание. И невольно вспоминался тот откровенный разговор с шефом, когда он предсказывал будущее своих открытий.
Вальден — расист? В это нелегко было поверить, а еще труднее совместить с его репликами в адрес Геббельса и Розенберга. Как-то, когда он был в нашей лаборатории, разговор зашел о новых сообщениях из США, в которых описывались бесчинства американских расистов в южных штатах. Вальден поморщился и сказал: «Не понимаю, как серьезные люди могут заниматься такой ерундой». Расист не может так сказать. И потом он слишком большой ученый; чтобы скатиться до расизма. Очевидно, он вкладывает в понятие расы какой-то свой, не совсем верный или, по крайней мере, не общепринятый смысл. Да и как можно сравнивать его с этими гитлеровскими маньяками, его, знатока поэзии и живописи, коллекционера гравюр Дюрера, человека, который плакал на концертах Бетховена… И, конечно, это счастье для любого молодого биолога работать под руководством такого ученого…
И я работаю. Работаю и учусь. Оказалось, что знания одной биологии и медицины мало для сотрудников корпуса N. Тем более, что теперь в моем ведении находился «Альбрехт». Рассказывают, что таких аппаратов в институте несколько, и тот, что стоит у нас, — еще не самый большой. Каковы же тогда другие?
Когда меня впервые подвели к «Альбрехту» — низко гудящей громаде, занимающей половину просторной комнаты, — я подумал, что и через десять лет не смогу управлять им: сотни кнопок, тумблеров, рубильников, созвездия разноцветных лампочек, экранов, ряды блестящих штурвальчиков, окруженных непонятными загадочными табличками: «питание внешнего контура», «фокусировка у-фона», «блок частотных модуляторов» — все это было знакомо мне не больше китайской письменности.
А теперь я уже спокойно сижу в кресле оператора перед бледно-зеленым экраном ЦЭМа (центрального электронного микроскопа) и уверенно нажимаю на кнопки. Конечно, все это пришло не сразу. Мне много помогали и сам шеф, и Гуго, и Марта.
Гуго Боцке — седой молчаливый человек. Из него еще можно выжать несколько слов о работе, но о себе — никогда. За полгода совместных трудов я не узнал даже, где он живет, женат ли, как попал в институт. Он отлично разбирается в электронике и физике, но биологию знает слабо. Вдвоем мы представляем неплохой «мозговой сплав». Как-то он менял триоды в «Альбрехте». Через маленький лючок с трудом пролезала рука, и он закатал рукав халата. Я увидел длинный шрам, изуродовавший запястье.
— Уж не Адольф ли постарался? — спросил я, указывая на шрам. Адольф — это наш длиннохвостый крокодил. Существо злобы неимоверной.
— Адольф, — мрачно ответил Боцке. — Но не тот Адольф, о котором ты думаешь. Это «сувенир» из Севастополя.
Так я узнал, что он был на русском фронте. А больше, пожалуй, я ничего и не знаю о нем.
— Если и дальше у тебя пойдет так гладко, — сказал мне Гуго в другой раз, дружески похлопав по плечу, — ты угодишь в корпус S.
Но сколько я ни пытался расспрашивать, что это за корпус, он отмалчивался. «На сто марок больше», — это все, что мне удалось узнать.
И все-таки, несмотря на его угрюмость, я чувствую, что он неплохо относится ко мне. Во всяком случае, лучше, чем к Марте.
Откровенно говоря, я не понимаю Марту. Может быть, потому, что еще мало знаю ее. Через месяц после того, как я впервые переступил порог корпуса N. Марту, эту двадцатидвухлетнюю девчонку, Вальден послал в Чикаго. Там происходил конгресс энтомологов, и Марта повезла туда наших муравьев. Ведь они действительно вылупились! Ганс и Герман — длиною 180 сантиметров!
На этот раз шеф изменил себе: впервые за всю историю института (так говорил Гуго) за наш высокий забор вышло в мир одно из детищ Отто фон Вальдена — сверхгигантские муравьи. Правда, институт остался в стороне: муравьи уехали за океан под вывеской новых работ ассоциации энтомологов ФРГ, хотя ни один энтомолог во всей Федеративной республике не имел абсолютно никакого понятия, откуда они, собственно, появились.
Так вот, Марта повезла Ганса и Германа. Шум поднялся необыкновенный. «Дер Штерн» посвятил нашим питомцам половину номера. Ганс (он чуть больше) угодил на обложку «Лайфа», муравьев показывали по телевидению. Кстати, во время передачи Ганс перекусил какой-то кабель и чуть не сорвал всю демонстрацию. С ним было немало хлопот еще в Нюрнберге. Он, едва успев вылупиться из яйца, отодвинул засов своей клетки и кинулся на лаборанта. Муравья загнали обратно при помощи двух огнетушителей.
Поделиться книгой: