Помоги проекту - поделись книгой:
– Да, – выговорил я, – у нас уже…
Светлый кот проснулся и мягко спрыгнул на пол.
Кис-кис, Эскиз!
Издалека доносилась музыка каких-то высших сфер.
По невидимой паутине ловко карабкался паучок.
Два раза в неделю…
Ганс, Хольский, доктор Жан…
За французского ажана…
Я замахнул стакан и вышел на улицу.
Было холодно, и мело, мело по всей земле, во все ее пределы и закоулки.
Я зачем-то пошел поперек участка, проваливаясь по колено в снег. Красная, красная, красная «Мазда»…
Где-то примерно на широте сарая я сел в сугроб и снял башмаки.
Ведь по сугробам лучше всего гулять в дырявых носках – это же ясно. «Вот, вот тебе два раза в неделю», – приговаривал я, шагая по снегу, норовя провалиться как можно глубже, до самой земли, до мантии, до магмы, до ядра. Действительно, в носках идти гораздо удобнее да и привольнее как-то идти, и как я раньше не догадался?
Минут двадцать, а может, и двести двадцать ходил я по участку; пытался взломать баню, тряс яблоню, чтобы с нее попадали яблоки (какие яблоки?), наткнулся еще на один сарай и долго глядел в его окно, и мне все казалось, будто сзади, в сугробах, прячется японец и хочет напасть на меня, выбирая для этого удобный момент. Давай, прыгай мне на спину, япошка, посмотрим, кто кого, пообщаемся в рукопашке, кобо-абэ-мураками-кэндзабуро-оэ!
Когда я вернулся в гараж, Генка лежал на боку на своем станке, зажав руки в коленях и храня на лице хмурое и немножко скорбное выражение. На скрип двери он тут же открыл глаза.
– Скока время?
Я сел к столу и сказал:
– Короче, мужик сам себе звонит по телефону. И кто-то берет трубку. Тоже мужик, голос знакомый. Наш спрашивает: ты кто? А тот отвечает: а ты?
Генка подсел к столу и потянулся за бутылкой; уши торчком. Стакан он замахнул без меня.
– Ну, – нетерпеливо сказал он.
– Чего ну?
– А дальше?
– Давай наливай, не отвлекайся.
Мы выпили. Второй стакан бренди обрушился в меня, как скоростной батискаф, обрушился и там вспыхнул слабым пламенем алкогольного оптимизма.
– А дальше? – Генка жевал лимон и тянулся за сигаретой.
– А дальше оказывается, что это он сам с собой говорит… – И я в двух словах пересказал ему сюжет своего недописанного «Интервала».
– Слушай, задари идею, – вдруг загорелся Генка. – Я из него такой триллер сделаю… Или давай вместе сделаем?
– Забирай, – разрешил я. – Я, Ген, с писаниной завязываю. На фиг!
– Напрасно, старый, напрасно… Да не пара она тебе, Андрюх, – вдруг мягко сказал он о тебе.
– Это почему же? – спросил я.
– Понимаешь, старый… – Он в упор глядел на меня своими грустными семитскими глазами, где сосредоточилась вся скорбь этого бренного мира. – Она совсем не та, за кого себя выдает. Я же ее помню, когда она к тебе приходила. Пока ты водку пил, мы с ней несколько раз разговаривали… Она же очень себе на уме, там такой бортовой компьютер – кого хочешь просчитает. Хотя по виду и не скажешь. А ты, Андрюх, извини, конечно, слишком наивный, простой, доверчивый, а никому, к сожалению, верить нельзя. Ты весь на просвет, и ей с тобой все было ясно с самого начала. Я тебя люблю, поэтому и говорю. Она гораздо сложнее тебя – ну и пусть возится со своей сложностью, зачем тебе это надо? Ты с ней не справишься. Не знаю, что у вас там за отношения, но точно тебе говорю: ты с ней не справишься. Нормальных девок, что ли, тебе мало? – Он показал глазами вокруг. – Хочешь, я тебя познакомлю с классными девочками – сестры, заканчивают библиотечный, любую выбирай.
Я выковырнул из пачки сигарету и закурил. Из гамака неслышно выпрыгнул угольный Джордж. Он потянулся и, взглянув на нас с явным отвращением и опаской, залез под лежак. Я его прекрасно понимал. Я и сам в этом гараже чувствовал себя неуютно, но это скоро пройдет. Всего ничего оставалось до того момента, когда мне станет совершенно все равно, где я и с кем. Но пока я не забывал, что нахожусь в Переделкино, на территории композитора Бориса Михайлова, в гараже, что у нас еще шестнадцать бутылок бренди и вся жизнь впереди. Только хвост позади.
А Генка наливал по следующей и все что-то говорил, морща лоб, а я вдруг подумал: а как же тогда любовь? Ведь ты говорила, что любишь меня и что никогда не разлюбишь, а я очень в это поверил. Я и сейчас верю, хотя ясно, что верить-то тут уже не во что. Но во что-то такое последнее, самое последнее, которое уже за всеми пределами, я все еще верил. И вдруг вспомнил, как осенью угнал старый «фордовский» пикап, и мы с тобой помчались на нем почему-то в Подольск, и там, в гостинице «Центральная», я набрал горячую ванну, и ты забралась туда и сидела там по шейку целый час, отогреваясь и блестя глазами, а я время от времени подливал в ванну кипяточку, а ты непрерывно говорила: люблю тебя, люблю тебя, люблюлюблюлюблю… Я, наверное, и правда, очень простой и наивный и, наверное, на самом деле никому нельзя верить. Но что же это тогда будет за жизнь? Ведь это же сдохнуть можно будет от лжи, тоски и цинизма.
В точных науках существует термин «парадокс Вуда» – это когда на большой скорости красное кажется зеленым. Благодаря Гене я наконец-то избавился от этого дальтонизма на твой, Анечка, счет. От дальтонизма-то избавился, а вот от всего остального избавиться – как?
Да и избавился ли?
Я молча взял сумку, погладил Генку по голове и ушел. До платформы было всего ничего, но если идти наугад, перелезая через тыщу заборов, убегая от собак и спрашивая у каждого встречного рифму к слову «ветер», на станцию Переделкино можно попасть только к последней электричке. Ночь я провел на Киевском вокзале, в зале ожидания, с упорным злорадством сбрасывая твои звонки. Никому-верить-нельзя-никому-верить-нельзя, твердил я и все ждал, когда же мне на плечи обрушится узкоглазый япошка. Домой приехал утром, когда ты уже ушла в институт. Голова была ясной, как никогда. Душ, бритва, яичница, литр кефира, минимум сигарет. Зато вечером, заняв наблюдательный пункт неподалеку от подколодного бассейна, стал курить одну за другой, благо табачный киоск был рядом.
И вот ведь что получилось, Анечка: вдоволь наплававшись и досыта нанырявшись, ровно в десять вечера ты показалась в дверях «Дельфина», откуда, надо сказать, несколькими минутами раньше вышел спортивного вида владелец красной «Мазды». Сценарист Вадим Парнов оказался совершенно прав. Самого Генки не было – видимо, отлеживался после вчерашнего. А где интересно, Ева?
Ты огляделась, пробежала мимо меня, стоявшего за киоском «Пресса для всех», и села в машину. И опять со мной ничего не случилось, когда спортсмен дал газ, совсем ничего – ах, Аня-Анечка, как же невыносимо жить в этом городе, в этом свитере, с этой душой.
Хотя, если объективно, ничего страшного не произошло. Ну, подвозит тебя кто-то на машине, какие дела? Откуда во мне эта жуткая ревность и этот трагизм? Что я себя накрутил? Зачем облюбовал роль жертвы? Мне бы перезагрузиться на твой счет, перестать глядеть на ситуацию изнутри, в упор, но как это сделать?
Через час я был дома. Когда вешал куртку, Ева вышла из своей комнаты с трубкой радиотелефона в руке. В глаза она мне по обыкновению не глядела.
– Вас.
Судя по голосу, ты была весела и спокойна, спокойнее некуда.
– Куда пропал, Андрюша? Почему мобильный не отвечает? Что происходит?
– Что происходит? – И вот тут-то в отместку за твое спокойствие и за то, что тебе без меня было гораздо лучше, и за все то, чего меж нами уж больше не будет, и за все мои мечты и иллюзии, и за прошлое, и за настоящее, и за свою слабость, и нежность, и глупость, и за чувство утраты, которое я зачем-то возгонял в себе, доводя до предела, я и сказал: – Происходит то, что я от тебя ухожу.
Была тайная надежда, что ты сейчас будешь плакать, рыдать, как-то объясняться, прощенья просить (за что прощенья-то просить?) – нет, лучше плакать, просто плакать и умолять не бросать тебя и говорить, что я хороший, самый хороший, любимый, единственный, чего ты уже давно не говорила (что значит давно?), – но ты, помолчав немного, ответила все так же спокойно:
– Слава Богу.
А вот это уже был конец.
Ночевать ты не пришла.
Ненавижу тебя!
Утром Ева уехала в институт.
До обеда я успел дочертить твой курсовой проект, почистить чертеж хлебным мякишем и проставить размеры, собрал сумку и рюкзак и нелегально переехал в бывшее свое общежитие – там всегда найдется свободная койка и супчик под литературным названием «Немного солнца в горячей воде». Там никто не станет дотошничать и давать советы. Можно расслабиться и никуда не спешить, ибо ритм студенческих буден все равно не даст отбиться от коллектива, можно делать что хочешь, как хочешь, когда хочешь и с кем хочешь, можно читать целыми днями, смотреть телевизор или готовить обед на всю команду к 16.30. А можно, например, включить магнитофон и день-деньской слушать песенку Рашида, сладко бередившую душу:
Легко стало мне и просторно – легко? Да, появилась опасная легкость бреющего полета, я стал скользить поверху, ни во что не вникая. И заметил за собой незнакомый мне доселе кураж, захватывающе-горький, какой, видимо, появляется там, где терять уже нечего. Сами собой отпали тенета незримых обязанностей, опутывавшие меня изнутри, и вообще за каких-то пару-тройку дней неслышно обрушилась вся моя внутренняя кровля, на которую я возлагал много надежд, на которую опирался и которая в конечном счете и составляла мою натуру.
Какой-то этап в моей жизни кончился. Навсегда кануло в Лету то милое сердцу чувство игры и несерьеза, с коим жил я все это время, как бы только полуочнувшись от детства, почти не отдавая себе отчета и не заботясь о будущем. Ну и до чего я дожил?
Глава 15
Хольского убили в понедельник – судя по всему, рано утром: скинули с пятого этажа на асфальт, а хату зажгли. Он не ответил на контрольный звонок, я приехал проведать и еще с улицы увидел черный обгорелый зев вместо второго окна слева на пятом этаже – там была комната, в которой мы пили чай. Потом соседи все рассказали. Всю ночь в квартире играла музыка, а в 5.50 утра братья Комаровы, возвращаясь с ночной смены, нашли Хольского под окнами, без признаков жизни. Не исключено, что его выбросили уже мертвым. Пока братья звонили в «скорую» да в милицию, загорелась квартира. То ли там работал какой-нибудь замедлитель, то ли у исполнителей были железные нервы: внизу у трупа уже толпа, а они чиркают спичками. Странно, но кухня не загорелась, а вот комната выгорела дотла, включая рамы и полы на лоджии. Исчезло кое-что из электроники: видеомагнитофон, ноутбук, фотоаппарат. Пожарка попала в пробку на кольце и приехала уже к шапочному разбору.
За 200 рублей меня пустили в морг и показали, где он лежит. Я сдернул простыню и осмотрел его тело. То, что Хольского пытали, не вызывало сомнений – на руках и на груди я насчитал девять сигаретных подпалин. Два пальца на здоровой руке были сломаны, а больную руку ему так вывернули назад, что смотреть на нее было просто невмоготу. Или это результат падения? Еще его слегка подрезали то ли ножом, то ли бритвой – оба предплечья и грудь. И, глядя на изувеченное тело Валерия Ильича, я почувствовал, что начинаю тихо звереть в адрес этого… как его там… Маркеля. А может, это не Маркель, а Ганс со своими мутантами?
Я ехал в троллейбусе и соображал: если это Маркель, то ему, скорее всего, нужен был контейнер с письмом. Ганс не звонит, значит, контейнер из камеры хранения они благополучно забрали – стало быть, письмо у них. И если это они были у Хольского, то, скорее всего, хотели узнать, расшифровано ли оно. Сдал ли Хольский своего дешифровщика? Справился ли тот с расшифровкой? Если да, то дело за малым – ехать и выкапывать.
Скорее всего, в письме информация по поводу клада: где именно копать, на какой глубине, другие исходные данные. Может, Елисей какую-нибудь мину заложил поверх сундука и в письме предупреждает об этом. Имелись в 1906 году мины?
Одного я не мог понять: зачем было поджигать квартиру? Напрашивается резонная половинка ответа: чтобы скрыть следы… А вот следы чего? Там что-то искали, не нашли, а Хольский не отдал (или у него не было?), и тогда они запалили хату в надежде, что
Меня уже выписали из общежития, поэтому надо было каким-то образом решать проблему прописки. Паспортистку я обходил за версту, поэтому штамп о временной прописке в ксиве еще стоял, но это ведь до первого мента. Пробьют по компьютеру – и привет. Возвращаться к себе в Приволжск не хотелось. После Москвы небо там покажется с овчинку – это как пить дать. Тем более никто меня там не ждет. Да и нигде никто меня не ждет, ни один человек на всем белом свете, вот какие дожди.
Глава 16
– Да-а… – после долгого молчания определил начальник отдела кадров ДЭЗа № 14, знакомясь с моей трудовой книжкой. – Охоты к перемене мест тебе не занимать… – В его голосе слышалось не то удивление, не то восхищение.
– Что правда, то правда.
– И столяром работал? – спросил он.
– Было дело.
– Рамы вязать умеешь? Мне на веранду надо…
– Можно и рамы повязать.
– И слесарем по ремонту машин работал? Нужное, между прочим, дело! У меня что-то зажигание барахлит. Не посмотришь?
– Можно и посмотреть…
– И учился в институте? В литр… ли-те-ра-турном?.. Хм… Я про такой и не слышал.
– Очень вам завидую. – Я сидел в его кабинете, подперев щеку ладонью. Такие разговоры всегда вызывали у меня большую скуку и раздражение.
– А бросил почему? Отчислили, что ли?
– Почему же обязательно «отчислили»! Там же русским языком написано «по собственному желанию», читайте.
– Да читаю я, – вздохнул начальник. – Читаю и не могу начитаться. Значит, решил пойти именно к нам и именно дворником? А почему, например, не плотником? Или слесарем?
– Жить где-то нужно. А дворникам у вас дают служебное жилье. Я узнавал.
– О как! – поднял брови начальник. – Он узнавал! Это смотря как работать будешь.
После обеда я был представлен своему технику, Вере Леонидовне Леонидовой, милейшей женщине среднего возраста с такими большими, такими темными и глубокими глазами, точно она родилась, да так и живет по сей день в карнавальной полумаске.
– Андрюшенька, – проникновенно и с большой любовью к своей профессии сказала она, – запомните на всю дальнейшую жизнь: настоящий дворник – это санитар планеты. И еще, Андрюша. Возьмите аванс и сходите в парикмахерскую, что у «Менделеевской». Рудик так вас пострижет, что станет до слез жалко девочек нашего района. Вы наверняка о нем слышали – о Рудольфе Гурееве… Ну как же, Андрюша, его вся Москва знает… А будете хорошо трудиться, дадим жилплощадь уже в конце месяца. – Неуязвимая в своем блестящем просторном платье, она села за стол и пообещала: – Надеюсь, мы с вами сработаемся, – и, свесив тяжелую челку, стала быстро писать в блокноте. – Вот записка в кассу, к Тамаре Сергеевне. Она вам выдаст аванс. С этого и начнем.
Очень хорошее, очень правильное начало!
Начали.
Со времени последней пьянки в общежитии меня туда уже не пускали даже старые знакомые вахтеры, поэтому входить-выходить приходилось более чем нелегально. Общежитие еще спало, и двери были крепко-накрепко заперты, когда я вылезал в форточку и спускался по пожарной лестнице вниз.
В троллейбусах стали ездить кондукторы, так что с улицы Добролюбова до Чаянова, где был мой участок, приходилось идти пешком, а поскольку просто идти было холодновато, я ломил активной рысью, придерживая за плечами рюкзак. Хрустел под ногами снежок, выпавший ночью. Поднимался рассвет, и на его фоне проступали антенны. Снегоуборочные трактора, с косыми отвалами наперевес и щетками под брюхом, шли гуськом один за другим, оставляя за собой чистый асфальт.
Я отпирал свою бендешку, брал движок и не спеша курил под навесом, привалившись к штабелю метел, а потом, выпив на посошок чаю из термоса, шел двигать снег. И испытывал от этой нехитрой работы глубокое удовлетворение, причины которого кроются то ли в пролетарском происхождении, то ли в том, что вообще люблю всякого рода перемены, трудно сказать.
Я шагал с движком навстречу понедельнику или там четвергу и здоровался с первыми встречными, которые спешили сшить свадебное платье и упаковать в коробку говорящую куклу, возвести многоэтажную кирпичную башню и перевести на английский язык русский роман «Личный враг президента», выпечь столько хлеба, чтобы его хватило на всех и изобрести-таки вечный двигатель. Кто рано встает, тому принадлежит весь мир, говорил один гениальный француз, а гениям нужно верить.
Я орудовал движком, а навстречу с удвоенной осторожностью ступала на низких каблуках немного беременная, но все еще грациозная женщина, трогательно-беззащитная со своим тугим животом. Скоро она родит мальчика, и назовут его Андреем – то ли в честь Андрея Первозванного, то ли в честь Платонова, то ли в честь – простите – меня. А вдруг?
Нас не победишь!
Здесь, на участке, в двух шагах от книжного магазина «У Кентавра», меня и разыскал Ганс. Пришел он со стороны метро, все в том же длинном черном пальтугане: руки в карманах, непокрытая голова, белый шарф до колен. Последний раз мы виделись в кафе у Савеловского, и с той поры много воды утекло. Хольский, например, погиб.
Я глядел ему навстречу, облокотившись на движок и соображая, как же они меня вычислили? Не случайно же, право, он тут появился, не тот это человек. Ганс, судя по всему, был один, без своих гоблинов, и это было на него не похоже.
– Привет рабочему классу! – сказал он, подходя и доставая из кармана руку, а я сразу увидел, что у него проблемы. Насколько я помнил, его не так-то легко было озадачить – что бы там ни происходило, внешне Ганс всегда оставался спокоен и непроницаем. Тем более если тылы прикрывают два-три «выключателя». Для самоутверждения ему всегда была нужна мало-мальская бригада, которой можно слегка помыкать. Не самодостаточным он был человеком. А тут он оказался без своих бодигардов, куда-то они запропастились. Да и выглядел нынче не ахти: небритый, не слишком отутюженный, слегка шуговатый. Глубокая кожаная кепка, напоминающая картуз. Что-то у них там случилось.
– Привет. – Я жевал резинку и щурился на солнышко. О том, что мой участок именно здесь, Гансу могли сказать или Рашид или Костя, больше никто не знал. – Соскучился?
– Ты почему все время недоступен? – спросил он, работая глазами вправо-влево. – Звоню-звоню…
– А это, Ганс, для кого как. Некоторые рожи, например, я просто видеть не могу. Сказать, чьи именно рожи?
Он помолчал, переваривая мой вопрос. Я хотел поговорить с ним с ходу на каркалыгах и в конце концов послать на хер. Но он не полез в бутылку.
– Настроение у тебя сегодня, Андрюх… – Он спрятал руку обратно в карман.
– Ты в камере хранения был? – спросил я.
– Да, все забрал. – Он стал закуривать, суетясь больше чем надо. Руки у него слегка дрожали, и это на Ганса было уж совсем не похоже. – Тут темка одна возникла…
– Только вкратце, – сказал я. – Вишь работы сколько.
– Да-а, Андрюха, работа у тебя сильная.
– Уж какая есть.
Поделиться книгой: