Разлюбовь, или Злое золото неба

– Хорошо, когда хорошо… Короче, Андрюх, вот какое дело… Прошел слух, что на нашу фамилию падает сильное наследство из-за границы, – начал он, закуривая тонкую коричневую сигарку, покачивая острым носком сапога. – Не исключено, что слух фуфловый. На днях должен всплыть один родственник с информацией на эту тему. Сеструха не хочет базарить со мной даже по телефону. Евка тем более. Обе в глухом отказе – мы, грит, с бандитами не хотим иметь ничего общего. Нашли, бля, бандита.

– Ну, – поддакнул я.

– Скорей всего родственник вынырнет у них на Алабяна, – продолжал Ганс, стряхивая пепел на пол. – И ты, Андрюх, сразу дай мне знать. О’кей?

– Без проблем.

– Как сам-то?

Он курил и глядел на меня своим цепким рысьим взглядом из-под припухших век. Внешне у нас с ним не было абсолютно ничего общего. Ну и внутренне, в общем, тоже.

– Нормально, Ганс. Жизнь продолжается.

– На Аньке денег. – Он достал толстый лопатник, отсчитал несколько стодолларовых купюр. – Не разговаривает со мной, а бабки берет. Ну, б-бабы! Держи.

Минут через десять они уехали. Я покурил на улице, глядя им вслед. Какое такое наследство? В общежитии было на удивление тихо – первое, называется, января! У нас в Приволжске небось сейчас идет такая гульба, что хоть святых выноси, и завтра будет продолжаться, и послезавтра, и еще пару-тройку дней… Ладно, надо заглянуть в четыреста пятую к Кольке Крыгину и дать Рашиду отбой. А то он там, наверное, уже волыну с предохранителя снял.

Глава 4

Не знаю, как у других, а у меня утром мозги работают совсем иначе, нежели вечером: утром я здрав и рационален, как бухгалтер, минимум эмоций, максимум здравого смысла. Наутро я был уверен, что нет никакой слежки, никаких заныриваний под обои, что все это обычные бабские надуманные химеры. Обои начали отваливаться, и их просто-напросто подклеили те, кто жил тут до вас. И никто за вами не следит, Евкины фантазии все это. Выражаясь языком газеты «Спид-инфо», отсутствие сексуальной жизни обусловливает переизбыток тестостерона в крови, что, в свою очередь, способствует буйству женской фантазии. Просто Еве подсознательно, видимо, хочется, чтобы за ней следили (два парня, одного мало), чтобы они затащили ее куда-нибудь в кусты (в зеленую «десятку», там теплее и мягче) и дальше по списку. Ну а ты, Аня, девочка впечатлительная, убедить тебя в той или иной утопии не составляет большого труда, к тому же Ева имеет странную власть над тобой. Ты считаешь ее необыкновенно умной, опытной, безошибочной, хотя и то, и другое, и третье можно поставить под большое сомнение. Особенно опыт. Ну о каком опыте может идти речь? Откуда ему взяться у двадцатилетней отличницы, вокруг которой родители ходили на цырлах и до десятого класса привозили в школу и увозили домой на персональной машине. Ева вполне самодостаточна – это да, но это еще не повод, чтобы принимать на веру все ее умозрения.

А утречко выдалось славное, солнечное, с легким морозцем, и, право слово, ни о чем плохом думать попросту не хотелось. Незаметно провожая вас в институт, топая в отдалении и внимательно отслеживая всех подозрительных, я убедился на сто процентов, что сегодня за вами никто не следил. На обратном пути я купил другие личинки для замков второй, внутренней, двери, вернулся в квартиру на Алабяна и заменил старые на новые. Первая дверь железная, в ней менять замки надо со слесарем, а сегодня времени у меня больше не было. В любом случае теперь просто так в хату не попадешь. Интересно, какими такими путями вы ее сняли?

Я приехал к себе в институт к середине второй пары и три с лишним часа добросовестно конспектировал лекции, совершенно не вникая в их суть, думая о своем. После «Теории прозы» пацаны звали пить пиво в бар на Новом Арбате, но я не пошел, а часа полтора просидел в читальном зале, листая вперед-назад толстые литературные журналы. Мне нужно было подготовить толковый доклад по современной литературе и восстановить тем самым натянутые отношения с Владимиром Валентиновичем Сиротиным, который на той неделе выгнал меня с лекции за «неуважительное отношение к русской эмиграции». А я только и сделал, что назвал роман Гладилина «Меня убил скотина Пелл» нытьем старого графомана. Сиротин, сам бывший шестидесятник, и взбеленился. А когда я сказал, что эмиграция убила Георгия Владимова как писателя, он затопал ногами и выгнал меня вон. Владимов – это для Сиротина святое. А между прочим, я в отличие от Сиротина знал прозу Владимова чуть ли не наизусть, у меня на полке стояло почти все, что тот опубликовал, включая «Континенты» тех времен, когда он был главным редактором альманаха. Я был на отпевании Владимова, а после, как бы возглавляя маленькую похоронную процессию, от храма до кладбища нес крест, который потом долго стоял на его могиле в Переделкино. Невеликую тяжесть этого простенького деревянного креста в своих руках я долго воспринимал как какую-то метафору, но потом это чувство прошло. Я любил прозу Владимова и продолжаю любить теперь. Когда его привезли из Германии, он был в закрытом гробу, и в храме, перед отпеванием, отвинчивая болты, чтобы снять крышку, я чуть не плакал оттого, что сейчас увижу его мертвым. Он совсем высох, глаза запали, пуловер красноватого цвета был на нем и рубашка с расстегнутым воротом, а большие руки, сложенные на груди, я потрогал, чтобы запомнить. Тут были Битов, Сидоров и еще десяток знакомых по ТВ литераторов, а вот Сиротиным и не пахло, зато в свое время им здорово подванивало со страниц партийной прессы, где он активно предавал анафеме автора «Верного Руслана» и «Большой руды», обвиняя его в… Впрочем, вон они, эти газетки, лежат в архиве института, можно при желании полистать. Вот что я имел в виду, когда хлопнул дверью перед носом Сиротина, уходя с лекции, но не говорить же ему обо всем этом. Все равно останется при своем.

Часы показывали 17.31; через сорок минут заканчиваются шесть ваших пар, и надо быть возле Института геодезии и картографии. Мне предстояла роль то ли соглядатая, то ли скрытого охранника, а скорее – охотника на тех, кто будет следить за вами. Если, конечно, будет. На Москву тихо валил снег, и в свете фонарей он падал особенно медленно и нарядно. В такую погоду гулять бы с тобой по Арбату и не думать ни о чем плохом. Я нырнул в метро и всю дорогу до «Курской» зубрил английские неправильные глаголы, глаза б на них не глядели.

Вы с Евой вышли из института в 18.28 и, оживленно болтая, направились к метро. Я курил на противоположной стороне улицы, чуть в сторонке – капюшон куртки поднят, а шапка надвинута на глаза. Куртку я взял напрокат у Кости Айсберга, так что фига с два меня можно было узнать. Снегопад усиливался; машины шли с ближним светом, активно работая «дворниками». Вы медленно спустились Токмаровым переулком к трубе одного из самых грязных и паршивых московских переходов, что ведет от пивбара «Кружка» к метро.

Тут-то, возле газетного киоска, я и определил фигуранта.

Я потому его вычислил, что уже встречал раньше – во дворе своего института дня три, что ли, назад. Я его узнал по камелотам с металлическими носами. Он тогда сидел на лавке и читал газету: козырек кепки на бровях, нога на ногу, и я, проходя мимо, помню, обратил внимание на его новенькие камелоты, а особенно на их красную двойную прострочку.

Блин, получается, что и за мной следили, а может, следят и сейчас. Что вообще происходит?

Это был мужичок лет тридцати, невысокий, коренастый, в сургучной кожаной куртке и кепке с опущенными ушами, делавшими его лицо уютно-безмятежным каким-то. Покуривая, он отвалил от киоска и не спеша двинулся вслед за вами. Да, это был он, я теперь и профиль его вспомнил – активная нижняя челюсть и нос, который в иных классических контекстах зовется римским.

Переход обычно переполнен в этот вечерний час, так что можно было позволить себе приблизиться к объекту. Вы шли далеко впереди, с мороженым, болтали о чем-то голова к голове, а мужик курил и на ходу звонил по мобильному. Хорошо бы узнать, кому и зачем. Между нами оставалось двое или трое человек, когда меня довольно бесцеремонно цапнули за плечо.

Я машинально стряхнул руку и обернулся.

За мною след в след шли двое: крепкие, в одинаковых коротких кожаных куртках и лыжных шапочках из черного трикотажа; один повыше, белобрысый, с побитыми бровями боксера, второй – смуглый, широкоскулый, поперек себя шире. Похоже, мордвин.

– Слышь, брат, притормози, – сказал Боксер. Не сказал даже, а велел и всерьез взял меня за локоть, увлекая вправо, с мейнстрима, к стене. Освобождаться от такого захвата надо выворачивая руку в сторону его большого пальца, что я и сделал. И спросил, не останавливаясь:

– Чего, пацаны, хотели?

– Притормози, говорю! – повысил он голос.

А Мордвин, прихватывая меня с другой стороны, тоном на редкость наглым продублировал поставленную задачу:

– Тебе же сказали: стоять!

Они меня отсекали от того, в камелотах, это было ясно, но отсекаться было нельзя.

– Чего хотели-то, пацаны? – снова спросил я, не сбавляя шага, освобождаясь от их захватов. Имел в виду я такие захваты!

Мордвин опять схватил меня за рукав.

– Ты че, брат, не понял? – Он был выше меня на полголовы, крепкий, крупный, но не боец, не рукопашник, за версту видно. Боксер был пассажиром посерьезнее:

– Тормози, перетереть надо.

Мы продолжали быстро двигаться по кишке перехода. Слева и справа, у павильонов со всякой мелочью толпился народ; в нише, на повороте, наигрывала на гитаре девушка с длинными белыми волосами, перехваченными банданой. А дальше по курсу пели две скрипки на тему песенки про лондонский дождь.

У моих конвоиров лопнуло терпение.

– Слышь, бычара, – снова подал голос Боксер, уже в две руки, конкретно оттирая меня к стенке, – ты чё, не догоняешь, что ли, мудак?

А это уже можно было расценивать как наезд. Я слегка ушел вправо и, не оборачиваясь, дал каблуком ему строго по яйцам. Он как-то странно охнул, и, когда начал складываться, я без замаха, но жестко добавил ему локтем по второму шейному позвонку. Аут, брателло.

Боксер полетел под ноги толпе, положив тем самым начало небольшому затору, и они оба с Мордвином застряли в этом заторе, который быстро их поглотил. Надо полагать, это была группа прикрытия.

Я кинулся догонять мужика в камелотах. Его кожаная кепка мелькала среди десятка похожих, и ее можно было узнать только по пипочке на макушке. Зачем за вами следят? Чего они хотят? Чего ищут? Что можно спрятать под обоями? Что вообще происходит?

Один за другим мы спустились в метро и через двадцать минут вынырнули на «Соколе». Тут можно было сесть на троллейбус, но вы пошли пешком и правильно сделали. До вашего дома четверть часа неспешного хода, а уж по такой погоде сам Бог велел погулять. Поднявшись из метро, мужик в камелотах тут же позвонил кому-то – скорее всего, давая пеленг своим кроманьонцам, – и теперь топал следом за вами, попыхивая сигареткой.

Нужно было опередить группу прикрытия.

Вы с Евой не спеша двигались вдоль витрин, поглядывая на них, болтая и хохоча, а я нагонял сыскаря, стараясь выйти на него в нужном месте. И когда он начал пересекать улицу Липиной, я догнал его и взял за горло на болевой.

– Ограбление! – рявкнул я ему в ухо и поволок через проулок влево, за гаражи.

Мужик начал было сопротивляться, и пришлось дать ему хорошего пинкаря, после чего он смирно пал в снег, держась за ширинку, и тихонько выл, наблюдая, как я шмонаю его реглан.

Внутренний карман у него был переформатирован в кобуру, там торчал небольшой плоский пистолет. Я переложил его к себе, забрал мобильный и быстро исследовал портмоне. В одном из отделений нашлось удостоверение сотрудника ЧОПа «Кедр», выписанное на Юрикова Игоря Романовича. С фотографии глядел он сам, снятый года два назад. Из другого отделения я выудил паспорт на то же имя. Юриков И.Р. был прописан на улице Лестева, 25—34. Он был женат, имел двоих детей. Тут у меня в кармане зазвонил его мобильный.

– Слышь, Игорь, мы тебя потеряли. – Это был запыхавшийся голос Боксера. – Ты где?

– Пусть ждут у метро, – велел я ему, а для изжоги достал из кармана нож. Перед его глазами щелкнуло и выпрямилось во всю свою длину мощное немецкое лезвие с надписью «ФАТЕРЛАНД», горевшей в свете фонарей синим огнем. – Давай!

– Вы это… – Он сглотнул. – У метро ждите… – И я отключил телефон.

– Узнаешь?

– Ну да. Андрей Мартов, Литинститут, – вяло ответил он, облизывая губы и стреляя глазами влево-вправо. – Добролюбова, 9/11.

– Точно, – сказал я и засмеялся. Все, блин, знает! – А ты, значит, Игорь Юриков, Лестева 23—35, метро «Шаболовская», правильно? Короче, так, Игорь. Если ты такой про меня продвинутый, то, наверно, знаешь, что я срок мотал на малолетке. Знаешь?

– На малолетке? – он пожал плечами. – Что за малолетка?

– Ну, мужик, ты не жил! Малолетка – это зона для малолетних преступников. Из которых потом вырастают взрослые нехорошие гаврилы. Как видишь, я вырос. А знаешь, за что меня там закрыли?

– Н-ну… – Он не понимал, к чему я клоню.

– Два таких пакина, вроде тебя, наехали на одного нашего пацана. И знаешь, что мы с ними сделали?.. Бр-рр, Игорь, мне до сих пор жутко… Короче, зачем ты следишь за ними? И кто тебя послал.

– За кем, за ними?

– А будешь придуряться, я тебе глаз выну чайной ложкой. Она у меня с собой на всякий случай. Уже заточенная… Еще раз спрашиваю: зачем ты за ними следишь?

Мимо быстро прошла парочка, стараясь не глядеть в нашу сторону. Я сложил и убрал нож.

– Да ты погоди, Андрей… – Все-таки я пробил его на массу – он испугался. – Не слежу я за ними, а, наоборот, присматриваю. Ты сначала расклад выясни, а уж потом тут пальцы гни. Меня наняли для скрытого сопровождения объекта. Латентная охрана, знаешь такую формулировку?

– В смысле? – Только теперь до меня начало кое-что доходить. – Кого ты сопровождаешь?

– Еву Сергеевну Марголину. А заодно и Анну Евгеньевну.

Ни хрена себе!

– А кто нанял?

Он подумал: говорить, нет.

– Генерал Марголин. Отец, я полагаю.

– А когда?

– Чего когда?

– Нанял, говорю, когда?

– Две недели назад.

– А почему нанял? Им кто-то угрожал?

С этим вопросом я попал впросак.

– Найди генерала, – ответил Юриков, – у него и спроси. Только сначала честь отдай.

В его глазах уже плескалась бездна юмора, да и вообще он, наверное, классный мужик: спокойный, разумный, грамотный. Мне было неловко за ситуацию, которую я тут создал. Хотел, как лучше, а получилось, как всегда.

– А где он? – машинально спросил я. – В Лебяжьем?

– Может, и в Лебяжьем, – уклончиво ответил Юриков. – А может, и в Уточкином. Я же не паспортный стол.

Тоже правильно. Он уже приходил в себя. Надо было его дожимать, но я не знал, о чем спрашивать, я как-то утратил логику своего дальнейшего поведения. Он охраняет Еву, а не следит за вами – это же совершенно другой расклад.

– Ты заметил что-нибудь подозрительное? – наобум спросил я, возвращая ему пистолет. – Все-таки две недели их пасешь.

– Заметил. – Он отряхивался и что-то соображал. – Даю грамотную наколку. Красная «Мазда», номер начинается с четырех. Это платная информация, имей в виду.

– Что – красная «Мазда»?

– Красная «Мазда» слишком часто появляется на горизонте.

– Да? – Я почесал репу и потом задал вопрос, который оказался самым, пожалуй, разумным из всех. – На чьем? – спросил я.

Он снова подумал. У него была такая редкая черта: сперва хорошенько подумать, а уже потом что-то сказать.

– На горизонте твоей подруги.

Теперь настала моя очередь задуматься.

– Что ты имеешь в виду?

– Что я имею в виду? Любит она кататься на красной «Мазде», – вздохнул он. – Это и имею в виду.

– Что значит кататься? – Я чувствовал, как со стороны позвоночника идет к сердцу горячая волна бешено-мелкого льда. И вот она ударила в сердце. – Ну-ка конкретно.

– И опять это платная информация, – попытался было хохотнуть он, но тут я взял его за грудак и хорошо примастырил к кирпичной стене гаража.

– Слышь, Игорь, я те счас так проплачу… – Наверное, в моем голосе он расслышал все, что нужно.

– Ладно, п-пусти, отвечаю на вопрос… С пятого числа по сегодняшний день твоя подруга садилась в «Мазду» шесть раз. И это только в тех случаях, когда они при мне расставались с Евой, сам понимаешь. Персонально за Анной Евгеньевной мы не присматриваем. У меня все.

Эту информацию надо было переварить. Я отпустил его куртку и достал сигареты. Руки у меня ходили ходуном от выброса адреналина. Самым паршивым было то, что я сразу представил себе все самое худшее, с воображением у меня полный порядок. О, блин! Лучше бы я его не трогал.

– А как насчет ободранных обоев и простукивания стен? – спросил я наобум.

– Не понял. – Он отряхнулся, поправил шарф, тоже достал сигареты и закурил. Стоял в двух шагах от меня, спокойный, собранный, цельный, не то, что я. – Что за обои? Что за стены? Кстати, ты не боишься, что, пока мы тут толкуем, случится какой-нибудь зекс с Евой? Или с Анной? Мне, между прочим, деньги платят за охрану.

Он был прав.

И я его отпустил.

А сам побежал знакомыми проходными дворами и через пять минут догнал вас. Весь остатний путь до улицы Алабяна мы ели пончики, обсыпанные сахарной пудрой, и хохотали над анекдотом про чукчу и Буратино. Вернее, это вы хохотали, а мне не хохоталось, не шла из головы эта красная «Мазда», зараза, гадина, сука позорная. Век бы не видеть японских машин! Периодически я озирался по сторонам, надеясь засечь на горизонте Юрикова или его команду. Но они или потеряли нас, или двигались так грамотно, что совершенно сливались с вечерним московским пейзажем. Мы благополучно дошли до вашего дома; я посидел у вас полчасика и поехал к себе.

Глава 5

Ганс познакомил нас с тобой в конце июня, числа двадцать седьмого, а ровно через месяц, когда мне стало невмоготу в своей тоскливой и пьяной глубинке под названием «город Приволжск», я плюнул на все и раньше времени приехал в Москву. И мы с тобой снова встретились и, как это ни странно, опять с помощью Ганса. Он сновал по материку туда-сюда и частенько оказывался в нужном месте в нужное время. Это ведь тоже своеобразный талант.

Наших в общежитии никого еще не было, только на третьем этаже круглосуточно кипели страсти-мордасти – абитура готовилась к экзаменам, – да ночами кто-то бродил по коридорам и бубнил: «Префиксом называется значимая часть слова, находящаяся перед корнем и другой приставкой и используемая… и используемая… и используемая, значицца…» – и шелест страниц.

Дни шли за днями, одинаково пустые и вялые от жары и безделья, некуда было спешить и ровным счетом нечего делать, вечерами я не находил себе места, пробовал читать, пробовал смотреть телевизор, как-то на третьем этаже попробовал расстрелять время, но, посидев в тамошней компании двадцать минут, понял, что ничего нового и тут не предвидится, и ушел к себе. И вот в один из таких праздных бесконечных вечеров, когда я добивал очередной день с завидной бездарностью, раздались шаги и – служебный стук в дверь. Голос вахтера; спускаюсь вниз, на вахту, беру трубку: алло, да-да, привет, Ганс! Потерял номер моего мобильного? Записывай по новой, диктую. Хорошо, что я уже в Москве? Да, Ганс, это неплохо, хоть и скучновато. Не мог бы я помочь сеструхе с переездом? Конечно, мог бы, байда знакомая. Запоминаю: десять утра, Садово-Сухаревская, 72—40, четвертый подъезд.

На Сухаревке вы с Евой прожили полгода и теперь переезжали на улицу Алабяна. Из разговоров я понял, что освободилась квартира какого-то родственника, он работает за границей, в Москве появляется изредка, и, пока его нет, в его хате можно пожить на халяву. Вещей у вас было немного: четыре коробки из-под телевизора, книги, лыжи, аквариум да пяток черных мешков с одеждой, перехваченных скотчем. Ганс застрял в какой-то конторе, не смог подъехать, да, собственно, мне и одному там нечего было делать: я покидал вещи в кузов, посадил в кабину Еву и дал ей в руки горшок с аспарагусом. Давай, шеф, рули на Алабяна, велел я водиле и махнул к тебе в кузов со словами «А вот и я». Там нужно было поудобнее устроиться на книгах и взять в руки аквариум с какими-то ценными рыбками.