Мартина испуганно смотрела то на отца, то на сына. Она знала, вопрос о создании новых сортов роз был для них больным вопросом, но не представляла себе, до какой степени это серьезно. Мсье Донель старший был человеком обходительным, живым, несколько экспансивным, как будто вечно куда-то спешил, да и говорил он много и торопливо, прерывая свою речь смехом, а Даниель медлительный, крепкий, ироничный, молчаливый, они были совсем не похожи, но очень друг друга любили. Что же между ними происходит?
– Дедушка забавлялся розами, которые ему дешево стоили. А что он вывел полианты – так ему просто повезло… тут и интуиция и случай… А твои гибриды – это королевские забавы, сын мой! Если ты имеешь на него влияние, Мартина, может быть, хоть ты его отучишь от генетики. Он вполне научным способом портит мои лучшие розы, делает из них подопытные растения. Уверяю тебя, я бы предпочел, чтобы он играл в азартные игры – карты или рулетку! Тогда по крайней мере он не портил бы товар!
– Отец… – Даниель побагровел. – Отец, я не знаю, что с тобой… Что тебе наговорил вчера Бернар? Что он сделал? Пойдем, Мартина, у тебя будет солнечный удар.
Даниель положил руку на руку Мартины, и у нее на коже тотчас появились белые пятна. Она почувствовала всю силу его ярости.
– Увидимся за завтраком! – крикнул им вслед мсье Донель.
Мартина шла за Даниелем по тропинке среди диких трав. Атлетическая спина Даниеля, его уже загоревший затылок, круглая голова с коротко остриженными волосами… какую нежность вызывала в ней эта круглая голова!
– Послушай!… – рассудительно говорила она ему в спину. Она была настроена благоразумно и миролюбиво. Собаки встретили их разноголосым оркестром лая. Они еще не привыкли к Мартине, да это и понятно – она здесь только со вчерашнего дня. А утки, куры, те не беспокоятся из-за таких пустяков. У дверей кухни Даниель сказал:
– Я пойду пройдусь… – и она его не удерживала.
Кухня была пуста, но жила своей жизнью: крышка плясала на большом котле, белый пар уходил под колпак над плитой, мухи жужжали над столом и прилипали к липким листам, висящим там и здесь и уже черным и отяжелевшим. Мартина поднялась в свою комнату, комнату Даниеля. Здесь было прохладно, штора опущена, кровать аккуратно застлана чистым покрывалом. Все мухи улетели вниз. В другой раз она не наденет белые туфли, если надо будет проходить через двор: отец Даниеля провел их кружным путем, через дверь, выходящую на шоссе, и они прошли под окнами комнаты Даниеля, вдоль стены фермы, где обычно ходили клиенты, – он был внимательнее, чем Даниель. А Даниелю ничего не стоило заставить ее шлепать по грязи вместе с утками. Мартина переобулась, навела красоту. Она вошла сюда взволнованная, но в комнате было так тихо, так спокойно, что на Мартину это подействовало умиротворяюще. За окном поблескивали золотые гроздья рапса. Донель старший назвал Даниеля золотоискателем А вдруг да он найдет золото? Ей хотелось расспросить Даниеля поподробнее. Каким образом садовод может найти золото? Что за золото у садоводов? Как обидно, что Даниель «пошел пройтись». Он хотел остаться наедине со своей яростью. Голоса внизу… Мартина посмотрела в зеркальце на стене: надо будет переменить губную помаду, эта на загорелом лице кажется лиловой.
Стук ее каблуков по лестнице заставил всех замолчать. Она остановилась на последней ступеньке, с любопытством и смущением оглядывая человек десять мужчин в синих штанах, измазанных землей, в майках… загорелые руки, пальцы в черных прожилках от земли… Те, что уже сидели за столом, встали при ее появлении, другие входили со двора, приглаживая мокрые волосы, вытирая руки…
– Я тебе никого не представляю, – сказал мсье Донель, лишь он один был в брюках цвета хаки, рубашке и подтяжках, – это заняло бы слишком много времени. Ребята, знакомьтесь с молодой мадам Даниель Донель. Недурна, а?
Все засмеялись. Ясно, что они нашли ее красивой, как же иначе… К счастью, вошла Доминика с детьми, а то создалось неловкое положение. Мсье Донель сказал Мартине, чтобы она села рядом с ним. «Собачья мамаша» подала блюдо с мясом, и мужчины достали из карманов ножи. Даниеля все еще не было, Мартина только об этом и думала. В первый же день… Но никто ни о чем не спросил, казалось, никто не замечал его отсутствия. Они спорили:
– Разве так работают? Что за свиньи вам шиповник сажали, хозяин? Уроды! Да, уроды, и шиповник, и те, кто его сажал. Чистого убытку двадцать процентов, по крайней мере для вас, хозяин.
Говоривший был маленький старичок с пожелтевшими от табака усами.
– Оставь, – сказал парень, сидевший рядом с ним, – отвяжись. Он налил старичку красного вина, небрежно, как будто бросил платок. Это был тот самый работник с серебристо-белокурыми волосами, который вчера открыл им ворота.
– С Мимилем выгодно работать, – закричал с другого конца стола веселый молодой парень, – у него руки, как у обезьяны, в жизни таких не видел! Как нагнется, руки болтаются на пятьдесят сантиметров ниже ступней!
– Ничего, я с ними справляюсь, – ответил Мимиль, парень лет восемнадцати, еще с пушком на щеках, уплетая с аппетитом свой бифштекс.
– Я вам говорю, хозяин, – опять начал усатый, – уроды… Кто у вас наблюдал за работой? Саженцы воткнули в землю кое-как. Разве у вас нет никого, чтобы пройти за парнями, проверить их работу? Потом, если черенки не привьются, вы скажете, что это наша вина.
– У нас свои правила. – Мсье Донель налил Мартине белого, а все остальные пили красное вино. – Мы следим, конечно, но у нас друг другу доверяют. Сразу видно, что ты новенький здесь. К тому же не волнуйся, я сам записал, кто сажал, а Пьеро – тех, кто прививал, ведь так, Пьеро? А как делали там, откуда ты пришел? У нас здесь все попросту.
Он говорил рассеянно, думая о другом. Мартина смотрела на дверь. Доминика занималась детьми. Маленькому Поло было так жарко, что лоб у него весь покрылся испариной.
– Эй, Поло, сколько кустов шиповника ты привил сегодня? – крикнул ему веселый парень. – Приходи, я тебе покажу новый прием.
Мсье Донель взглянул на внука и сказал:
– Когда пойдешь, надень шляпу.
Как вчера в столовой, собаки расположились вокруг стола, и время от времени им что-нибудь бросали. «Собачья мамаша» семенила между ними.
– Ну-ка, Мартина, брось это большому, – мсье Донель протянул Мартине кость, – он вожак стаи, если он возьмет, все тебя признают.
Большой схватил кость. А Даниеля по-прежнему не было. Подали сыр. Странно, что никто не спрашивает, где Даниель. Пожалуй, только один Бернар тоже думал о нем, Мартине показалось, что он поглядывает на дверь, скатывая из хлеба шарики, которые от его пальцев становились черными. Смотреть неприятно. В рабочей одежде он был такой же противный, как и в пиджаке. Кофе на вкус превосходный, а Мартина любила хороший кофе. В доме отлично кормили не только по случаю приезда молодоженов. А по этому случаю мсье Донель велел подать к кофе ликер, такой, что пальчики оближешь, и все выпили за здоровье Мартины. Но пора было уходить: работники встали, закурили сигареты, потолкались в дверях и разом высыпали из темной кухни, как летящие на свет мухи. «Собачья мамаша» собирала тарелки. Доминика уже ушла. Дети играли во дворе, девочка прыгала и отчаянно кричала, она была похожа на воздушный шар, оторвавшийся от веревочки. Она вся отдавалась игре. Мартина, стоя в дверях, смотрела, как рабочие вышли через ворота в поле и дальше на плантации роз. Они шли, как на прогулку. За ее спиной «собачья мамаша» беседовала со своими подопечными – собаками. Может быть, она воображает, что Мартина собирается возиться с посудой! Даже в Париже, где были удобства, облегчающие работу, никогда бы мама Донзер не позволила Сесили или Мартине портить себе руки. Но когда Мартина обернулась, в кухне уже хозяйничала здоровенная баба, которая по локоть запустила руки в лохань с дымившейся водой. Откуда она взялась? Она сказала серьезно:
– Здравствуйте, мадам Даниель.
Мартина поднялась к себе в комнату.
Она легла в страшном беспокойстве, не зная, что с собой делать… и ведь никто, кроме нее, не беспокоился, как будто бы Даниель не исчез, сказав, что пойдет пройтись. Ну, будет об этом, ведь вот он – вернулся, живой, пыльный и потный после ходьбы по такой жаре. Он появился к ночи, когда внизу на кухне все стихло. Мартина не спустилась к обеду, и никто за ней не пришел. Очевидно, здесь так принято: никто вами не занимается. Ночь была тиха, как завод, когда машины остановились, рабочие ушли. Ночь вернула ей Даниеля.
Лежа на спине поверх простынь, скрестив на груди Руки, усталый и мрачный, он говорил, говорил:
– Это Бернар виноват. С детских лет, что бы он ни делал, все всегда направлено против меня. А я ему никогда зла не причинял, это что-то непонятное, какая-то врожденная ненависть. Я уверен, он и заодно с бошами был только потому, что я боролся на другой стороне. И если бы мне сказали, что это он меня выдал, я бы не удивился.
Мартина дотронулась до Даниеля прохладной ласковой рукой: ему больно, бедный, бедный…
– Послушай! – Даниель приподнялся, чтобы придать больше веса тому, что собирался сказать. – В прошлом году, тоже летом, он выкинул в окно пробирки с тычинками, которые я собрал и положил сюда, в ящик стола, где темно и тепло. Вхожу и вижу – ящик приоткрыт, у меня сразу возникло предчувствие, и действительно, ящик был пуст! Я даже не знал, где искать, кинулся к окну: все валялось внизу, разбитое вдребезги! И я, как сегодня, бросился вон из дому. Я бы его убил. Потому что я знал, я был уверен – это Бернар! Тогда я опять собрал пыльцу, время еще не ушло. Приготовил на кустах розы для опыления и прикрыл их бумажными колпачками от посторонней пыльцы, чтобы скрестить их, как мне требовалось. И вот в тот день, когда я пришел с пыльцой и кисточкой, чтобы положить пыльцу на пестики… Это был идеальный день, теплый, солнечный, безветренный… слушай, Мартина! С подготовленных мною роз кто-то снял бумажные колпачки! Все пропало. А начинать сначала было поздно – плоды не успели бы созреть. Я потерял год, целый год… Из-за этого чудовища!
Даниель резко перевернулся на живот. Мартина прошипела сквозь зубы «сволочь», как это сделала бы Мари, ее мать.
– Но у меня даже нет доказательств, что это он… Если бы я кому-нибудь рассказал, мне бы не поверили. Тут надо знать, чувствовать. В школе я окунулся с головой в лабораторную работу. Весь этот год я занимался клетками лепестков розы, содержащими ароматические масла. Я тебе уже рассказывал про это, но мне показалось, что тебе неинтересно… Короче говоря, я хочу вывести гибрид, у которого был бы запах старинной розы, а форма и цвет – современной. Я хочу этого добиться путем научной гибридизации. Я не хочу скрещивать разновидности наугад, рассчитывая на счастливую случайность. Я попробовал изучить происхождение и преобразование некоторых разновидностей, которые выращивают здесь. Я стараюсь быть ученым, я не согласен, черт их дери, быть колдуном.
Даниель колотил руками по матрасу. Он снова был вне себя. Своей яростью он заразил и Мартину. Луна, холодная и любопытная, чуть склонив голову, заглядывала к ним в окно.
– Ты понимаешь, – спокойно продолжал Даниель, – я должен испробовать сотни различных комбинаций искусственного опыления одного сорта другим. На тысячах экземпляров! Не наугад, а в комбинациях, основанных на научных соображениях.
Даниелю показалось, что сегодня Мартина слушает его с интересом. Кто знает, может быть, она увлечется тем, что составляет смысл его жизни? Как это было бы прекрасно!
– Чтобы добиться необходимых результатов, надо с умом скрещивать розы, говорил он. – Дедушка был великий специалист по разведению роз, он даже составил очень хороший каталог, классифицирующий розы по сортам, разновидностям и прочему, но основывался он исключительно на их внешних особенностях. У нас в двадцатом веке есть научные средства для определения родственных видов растений: делают микроскопический анализ клеток, подсчитывают число хромосом. Розы, у которых одинаковое число хромосом, принадлежат к одному виду, и их-то и надо скрещивать между собой, чтобы получить жизнеспособный гибрид. Но я не буду тебя учить сейчас генетике… тебя и луну. Однако знай, что число 7 – решающее для хромосом розы и что при скрещивании роз женское начало доминирует в форме, а мужское начало в окраске.
Он умолк. Мартина ровно дышала рядом с ним: наверно, она давно уже заснула, так бывает всегда, когда он говорит с ней о том, что для него главное в жизни, тут уж ничего не поделаешь.
– Ты спишь? – спросил он тихонько.
– Нет… Если у нас будет дочь, мы назовем ее Хромосома.
Даниель был счастлив, ему немного было нужно для счастья. Как хорошо она его знает, как она умеет его успокоить!
– Теперь я тебе открою секрет…
– Скажи скорее, – Мартина сгорала от любопытства, она совсем проснулась.
– У меня здесь есть сообщник: кузен Пьеро. И я не потерял даром год! Он собрал одновременно со мной такую же пыльцу, как и я, подобную той, что Бернар выбросил в окно. Он приготовил для опыления розы того же сорта, что выбрал я, когда Бернар снял с них колпачки. Он не доверял Бернару. Я все делал у всех на виду, он же действовал своей кисточкой, таясь ото всех, а после моего отъезда собрал в октябре плоды и посеял их семена под фальшивыми этикетками, как будто бы это были те сорта, которые выращивают здесь для продажи. А когда семена взошли, мой Пьеро отобрал лучшие экземпляры и в феврале пересадил их. И тогда, слушай внимательно, Мартина… – Даниель поднялся и торжественно повысил голос: – Тогда…
Мартина оперлась локтем на подушку, вся – внимание.
– На одном из молодых розовых кустов, – сказал Даниель, – выросших в результате тайных опылений, которыми Пьеро занимался в начале июля 1949 года, в мае 1950 года расцвела роза! И какая роза! Она была, как негритенок, родившийся у белой женщины, – никак не скроешь срама! Это был новый гибрид, поразительный гибрид! И, Мартина, – какой аромат! Непохожий ни на один из четырнадцати запахов роз: не лимонный, не гвоздичный, не миртовый, не чайный… У этой розы был удивительный, непревзойденный запах – запах розы!…
Даниель ходил взад и вперед по неровным доскам пола.
– Когда Бернар обнаружил этот «срам», он пришел, говорят, в невероятную ярость. Что это такое? Откуда это? Он побежал к отцу и, наверно, такого ему наговорил… Пьеро притворился, что он тут ни при чем, но отец тоже хитер, он прижал Пьеро к стенке и обозвал его всеми именами… И это из-за каких-то нескольких десятков розовых кустов… Просто позор! Но теперь отец не хочет упустить и своей выгоды. Гибрид может оказаться интересным, он это прекрасно видит. И вот в августе Пьеро уже с отцовского благословения привьет новый гибрид к шиповнику. Окончательно будет видно, что из этого получится… через три-четыре года. Когда имеешь дело с природой, не приходится спешить. Но вдруг Бернар опять все уничтожит? Меня дрожь пробирает… и не знаю отчего – от страха за розы или от ненависти к этому зловещему типу.
И верно, он дрожал, и Мартина тоже…
– Неужели ты думаешь, что он способен выдернуть привитые шиповники?
– Если он это сделает, я его убью! – Вдруг Даниель расхохотался. Представляю себе, как я объяснял бы на суде, что я его убил из-за истории с хромосомами… Что это борьба за прогресс… Что Бернар – подлый реакционер. Для них я был бы, наверно, сумасшедшим, который убил человека из-за двух десятков погубленных розовых кустов. Им ни за что не понять, что это убийство – результат преступной страсти. Они отрубили бы мне голову. И все-таки я бы его убил… Пойдем к окну, любимая, мне не хватает воздуха, я задыхаюсь…
Мартина подбежала к нему, они сели на подоконник открытого окна и вместе вдыхали сочный, свежий аромат, доносившийся к ним с плантаций, словно охлажденный в огромном чане ночи, посеребренном луной.
Даниель декламировал:
– Я жизнью оплатить готов… любовь моя, моя красавица, моя роза…
Какая ночь, какая ночь…
XIV. Киноприключения на дому
Их насквозь пронизанный солнечными лучами медовый месяц вклинился в повседневную жизнь фермы, монотонную и однообразную, как само круговращение солнца. Все работали, кроме них… Они жили в стороне ото всех, питались отдельно, и это как будто всех устраивало, на ферме все чувствовали себя куда свободнее без молодой мадам Даниель. «Собачья мамаша» приготовляла для молодоженов лакомые блюда, считая, что обычная пища, которая готовилась для остальных, им не подходит. После ужина рабочие уходили – они не ночевали на ферме, – и дом сразу погружался на дно неподвижной безмолвной ночи: после ухода рабочих домашние тоже куда-то исчезали.
Даниель и Мартина заполняли время любовью – спали, гуляли, катались на своей машине. Никто не вмешивался в их времяпрепровождение, не навязывал им своего общества, не задавал вопросов. Казалось, все здесь подчинялись раз и навсегда установленному порядку. Ни дать ни взять, пастушеская идиллия где у всех овечек шелковые ленточки на шейке. Однако под этой спокойной гладью были скрыты невидимые и неосязаемые столкновения чувств, борьба страстей и противоречивых желаний. Все это придавало медовому месяцу Мартины и Даниеля особую остроту.
Они были на страже очередного нового гибрида, пристально наблюдая за ним, тайком посещая его под видом прогулок… Пора было заняться и новым скрещиванием: собрать пыльцу, подготовить розы соответствующего вида. Сообщничество с Пьеро, система фальшивых этикеток… Иногда Мартине поручалось задержать Бернара, например в воскресенье, после общей трапезы, когда подавали кофе. Она принималась болтать о своей деревне, где они оба родились и куда Мартина и не думала заглянуть, хотя отсюда до деревни было всего каких-нибудь двадцать километров, и она легко могла бы съездить повидаться с матерью, братьями и сестрой. Но у нее не было в этом никакой потребности, да и зачем ворошить то, что уже навсегда отошло в прошлое, и кто знает, что взбредет в голову Мари, когда та ее увидит… Она переслала через нотариуса согласие на брак дочери, больше ведь от нее ничего и не требовалось. Мартина вспомнила ночь, когда она заблудилась в лесу, вспомнила, как продавала на шоссе букетики нарциссов… Бернар пожирал ее глазами, забыв про кофе, про свидание, назначенное им в соседнем городке. Мартина, полузакрыв глаза, с ненавистью смотрела на него, отмечая про себя, что он, как видно, совершенно оправился от того страха, который охватил его после ухода немцев, ведь никто его и пальцем не тронул, ну обругали раз, другой и все тут – французы удивительно незлопамятны. С каким-то злорадством Мартина томно нежилась на солнце под жадным взглядом Бернара: она ему мстила. Какой дурак! Когда Даниель вышел из тюрьмы и обнаружил Бернара на отцовской ферме, отец сказал ему: «Лично мне наплевать… Он работает, розы на него не жалуются. Оставь и ты его в покое». И Даниель оставил Бернара в покое. После всего пережитого он торопился наверстать потерянное время, дышать, жить, учиться… Ему было не до Бернара, он его просто не замечал. Из них двоих скорее Бернар был похож на человека, вышедшего из тюрьмы. «У него и до сих пор такой вид», – думала Мартина, кокетничая. с Бернаром. Среди всех работавших на ферме Бернар выделялся своей странной бледностью, волосы у него были короткие, как будто только что отросли после бритья наголо, в глазах было что-то пугающее, а непропорционально большие руки, казалось, так и просятся в наручники… Вот как рисовался Бернар ненавидящему взору Мартины. Едва показался Даниель, проделавший множество тайных опытов с розами, Бернар тотчас же ушел. «Тебе незачем ходить в кино, сказала Мартина Даниелю, – со всеми этими делами у тебя и дома захватывающих приключений вполне достаточно».
В конце концов, без этих захватывающих приключений Мартина, может быть, и соскучилась бы от безделья, живя среди людей, трудившихся не покладая рук, может быть, Даниелю с Мартиной очень скоро не о чем было бы говорить настолько разные у них интересы. Монотонная жизнь Мартины обогащалась борьбой за осуществление мечты: уж если она вышла замуж за Даниеля, значит и несбыточные мечты сбываются. Душистая роза, которую Даниель стремился вывести, придавала остроту однообразию повседневности. Мартина мечтала… Роза получит первую премию на конкурсе в Лионе, в Багателе, в Риме или в Женеве. Роза будет носить ее имя: «Мартина Донель». По всему миру будут цвести миллионы роз «Мартина Донель», а тот, кто вывел эту розу, будет купаться в деньгах и славе.
Она мечтала, раскинувшись в шезлонге, который Даниель поставил для нее у стены фермы с той стороны, откуда открывался вид на плантации и за ними – на необозримые поля. Они купили этот шезлонг в соседнем городке, где были узкие, как щели, улочки, красивые дома с резными балконами и полуразрушенная башня XIII века, между камнями которой проросла трава и даже пробились кусты. Там на площади находились романская церковь, аптека, скобяная лавка и магазин, где наряду с семенами и садовым инвентарем продавались шезлонги, обтянутые оранжевым холстом. Мартина выбрала себе шезлонг с дутой металлической рамой, необыкновенно удобной – он в точности следовал изгибам тела, и его можно было опускать и поднимать легким движением ноги или плеч. Каждый день она принимала, лежа в нем, солнечную ванну. Она проходила вдоль стены, держа в руках маленький радиоприемник, работающий без включения в сеть – свадебный подарок мадам Денизы, – и музыка тянулась за ней, как аромат духов; она знает, что никого не встретит – ведь все заняты своим делом. И она шла своей особой походкой, держа голову высоко и неподвижно, будто несла на ней сосуд с водой, и далеко выбрасывая вперед длинные ноги, отчего юбка кружилась вокруг нее, когда она была в юбке; здесь же она шла совсем обнаженная, в одних плавках, перекинув через руку большое мохнатое полотенце на тот случай – совершенно невероятный, – если кто-нибудь забредет сюда.
И все-таки однажды совсем неожиданно приехал клиент, и мсье Донель повел его на плантации. Они прямо наткнулись на Мартину, которая подставила солнцу всю красу своих двадцати лет. Рядом с ней тихонечко заливалось радио, а с плантаций доносился сильный и нежный аромат.
– Из всех пяти чувств неудовлетворенными остаются лишь вкус и осязание! сказал клиент.
– Перед вами жена моего сына, – ответил мсье Донель, – вашим чувствам не суждено получить удовлетворения… В другой раз попрошу предупреждать о приезде.
Это был старый клиент фирмы, страстный любитель роз, вот уже двадцать лет регулярно приезжавший к мсье Донелю поглядеть на розы и приобрести новые сорта. Мартина не шелохнулась, она притворилась спящей – это было лучшее, что она могла сделать. Они прошли мимо.
Странный человек – папа Донель, думала Мартина. Часто его совсем не поймешь… Почему он вдруг выписал дамасские розы? Он не обязан никому давать отчет, но тут вдруг сообщил, как бы между прочим, что в моду входят старинные сорта роз, так же, как в меблировке – стиль Карла X. Мартина тогда же сказала Даниелю, что старик сделал это неспроста, он, конечно, осведомлен о проделках Даниеля и хочет ему помочь. Иначе зачем бы он выписал именно те сорта, которые нужны Даниелю для новых скрещиваний? Даниель пожал плечами: отец хочет ему помочь? Но разве она не слышала, как старик говорил, что чем заниматься опытами, лучше бы уж Даниель содержал танцовщиц. А Мартина все же думала, что папа Донель просто не хотел, чтобы Даниель очень уж зарвался и пустил бы на ветер всю его ферму. Он ворчал и все же исподтишка помогал сыну. Но она ничего не сказала об этом Даниелю, он бы только рассердился на нее. И ты против меня! А ведь Даниель очень уважал отца. «Такие люди, как мой отец, – говорил он, – в прежние времена выражали дух Франции: толковые, неутомимые, терпеливые. Солдаты четырнадцатого – восемнадцатого годов. Но, черт возьми, времена переменились! Куда теперь только не вторглась наука! С окопной войной покончено! Сейчас требуется терпение иного рода. Если грянет война, человек в ней будет играть еще меньшую роль, чем пехотинец четырнадцатого восемнадцатого годов. А Сопротивление… Это же средние века, кустарная война холодным оружием. Я сам теперь представитель мирной армии ученых-искателей. Хотя я стремлюсь открыть не средство от рака и не пенициллин… Но, если я сумею научным способом вывести розу, современную по форме, но с древним ароматом, генетика сделает хотя бы крохотный шаг вперед. И если бы мой отец не был человеком пассивным, не приспособленным к XX веку, он не мешал бы мне работать… Подумать только, какие здесь у нас идеальные условия – сочетание лабораторных опытов с практикой. Мой отец знает о розах все, чему может научить жизненный опыт. Но беда в том, что я-то признаю значение практики, а он не хочет признать значения науки. Правда, я еще не ученый, но ты ведь знаешь, я работаю, я стараюсь изо всех сил, уверяю тебя…» У Мартины и сейчас звучит в ушах его голос. Как он это сказал, бедняга! С какой скромностью… Нет, он не воображал о себе бог знает что, как некоторые. Проклятый Бернар! Потому что папа Донель… Мартина не спорила, она не хотела зря раздражать Даниеля, но подозревала, что мсье Донель просто-напросто верит в науку не меньше, чем Даниель. Только он все-таки оставался крестьянином – этот мсье Донель, говорящий по-английски, среди клиентов которого были крупные капиталисты и кинозвезды, весьма его уважавшие, и, как все крестьяне, он был недоверчив и упрям. Ясно, что он хочет помочь Даниелю, но без излишних убытков. «Чтобы член семьи Донелей не интересовался розами да это немыслимо!» – сказал мсье Донель, когда Мартина впервые приехала на ферму. Но тогда-то она действительно не интересовалась розами. А теперь и она увлеклась. Правда, ее увлекает не само дело, а вызванная им борьба, местные придворные интриги… Она жаждала победы Даниеля и была его горячей сторонницей, потому и не протестовала, когда он исчезал на рассвете, чтобы помочь в работе на плантациях, она думала, что так ему легче следить за Бернаром. Сама она вставала поздно, лениво шла принимать душ во дворе за старой ширмой, которую Даниель достал для нее с чердака, опять поднималась наверх, одевалась наводила красоту так же старательно, как в Париже. Мечтала о том, как она перестроит, приведет в порядок ферму, когда вернется сюда в один прекрасный день хозяйкой. Но чаще всего она мечтала о Париже, о квартире, в которой они поселятся, когда достроят дом. Она видела в магазине спальню… Такую бы ей и хотелось. Она уже заранее решила, какие будут у нее в квартире обои, занавески, безделушки… даже какие будут вешалки в шкафах: у нее – обтянутые материей, у Даниеля – из полированного дерева. Она представляла себе и вазы с цветами, и лампы…
Случалось, что она бродила по нежилым комнатам фермы, потому что в жилые ее никто не приглашал: у крестьян не принято звать гостей туда, где спят. Она не интересовалась, как живут мсье Донель, Доминика с детьми, двоюродные братья, ей до всего этого не было дела, она заразилась их замкнутостью. Но на нежилой половине дома комнаты пустовали, никто сюда не заглядывал. Однажды Мартина сделала открытие… Она бродила из комнаты в комнату, воображая, как бы они выглядели со светлой обивкой, с зеркалами, со стульями из металлических трубок, потом села в бархатное кресло с гнутой спинкой. Ах, какая комната будет у них в Париже… Тишина, сладковатый запах нагретого солнцем дерева и пыльных тканей – все это навеяло на нее оцепенение, и вдруг что-то заставило ее насторожиться. Какое-то движение… Приглушенные голоса… Мартина встала, тихонько подошла к двери в соседнюю комнату. Там кто-то был. Она взялась за ручку двери. Но не открыла ее. Сердце у нее стремительно упало, точно лифт, сорвавшийся со всех блоков и канатов, и разбилось где-то там, внизу, отдаваясь невыносимой болью в раздробленных костях, в разорванных нервах… именно поэтому-то Мартина и остановилась у закрытой двери, за которой кто-то прошептал:
– Завтра, ты придешь завтра…
– Завтра, завтра, завтра.
Но Мартина не стала больше слушать: нет, это не Даниель! Она тихонько спустилась по каменной лестнице. Внизу приоткрыла дверь в контору, отметила, что Доминики там нет, извинилась. Ее встретили улыбкой, но так как она ни к кому не обратилась, машинка снова застрекотала, а палец бухгалтера заскользил по колонкам цифр. Мсье Донель говорил по телефону, не переставая твердить: «Мадемуазель, не разъединяйте, да не разъединяйте же, ради бога!…» Мартина закрыла дверь конторы.
Она прошла через сырую прохладную столовую. В кухне «собачья мамаша» накрывала на стол: сейчас работники придут обедать. Мартина спрашивала себя, сохранит ли она этот стол, простой деревенский стол из дуба, прочного, как камень, на котором любая пища приобретала привкус средневековья. Пожалуй, все-таки надо его оставить, в нем есть своеобразный стиль… Мартина поднялась к себе по винтовой лестнице, легла и заснула. Секунда, проведенная ею перед закрытой дверью, потрясла ее, она чувствовала себя совсем разбитой, будто пережила автомобильную катастрофу.
Днем она не пошла принимать солнечную ванну, а заглянула в кухню, где Доминика кормила детей. Она смотрела на свою невестку, и та казалась ей тоже закрытой дверью, в которую бесполезно стучаться. Притворившись скучающей, Мартина последовала за Доминикой в контору, попросила показать ей, как ведутся счетные книги… о, как это сложно, боже, до чего это сложно… Она даже предложила сделать Доминике маникюр, но та покрылась багровым румянцем и спрятала руки.
Вечером, поднявшись в свою комнату, Мартина сказала Даниелю:
– Ты знаешь, мой милый, как Доминика называет вашу кухню? «Приемная». До чего же это смешно! Ты угадал, она просто-напросто дура, при всей своей таинственности!
Даниель раздевался, оба они любили, оставшись вдвоем, тотчас сбрасывать с себя одежду. Сняв брюки, он оставил их на полу, даже отодвинул немного ногой, чтобы пройти к окну: аккуратностью он не отличался. Закат еще не угас, сегодня небо было экстравагантнее, чем обычно, – багрово-красное в просветах между темных облаков с желтыми краями, оно сохраняло яркость окраски, фосфоресцировало.
– Фосфоресцирует, – сказала Мартина. – Как маленькая богоматерь, которую мама Донзер мне привезла из Лурда. Это не было чудом. Просто краски фосфоресцировали…
– А ты бы предпочла чудо?… – Даниель замолчал. Потом продолжал: – Мне кажется, что Доминика всего лишь посмеялась над тобой, она достаточно умна, чтобы намекнуть на твою необразованность. Я никогда не слышал, чтобы она называла кухню «приемной»… И не в том дело, что так не говорят. Но применительно к кухне это действительно смешно!
Даниель расхохотался, и, как всегда, казалось, что смех его только и ждал, чтобы вырваться на волю.
– Мартина, – сказал он, – боюсь, что дурочкой оказалась ты!
Мартина спала голой, ей не хотелось трепать на ферме свое кружевное белье. Она подошла к Даниелю и, ни слова не говоря, стала смотреть вместе с ним, как угасает необычайная окраска небес. Когда все подернулось серо-голубой дымкой, Мартина вздохнула…
– До чего мужчины глупы, – сказала она. – Знаешь ли ты, что у твоей сестры есть любовник?
– Да что ты! Я рад за нее. Идем скорее в постель. Прививка роз – дело утомительное. Я до смерти хочу спать.
Среди ночи, глядя с кровати на очистившееся от облаков небо, где одна из звезд горела ярче других, Мартина завела с Даниелем разговор о спальне: она хочет приобрести спальню для их квартиры, которую мама Донзер, мсье Жорж и Сесиль подарили им, купив ее в кредит. Сонный Даниель плохо слушал, но Мартина продолжала говорить, вертеться с боку на бок, задавать ему вопросы, и кончилось тем, что он совсем проснулся… Какая спальня? Зачем покупать спальню? У них ведь нет денег! Легко сказать – в кредит! Кредит облегчает покупку?
– Ну, это только так говорится, в действительности возьмешь в кредит, – и не оберешься трудностей. А откуда мы, по-твоему, раздобудем деньги! Слушай, Мартина, мсье Жорж и так уже купил нам квартиру, а отец подарил машину, и все это – тоже в кредит… Мы совсем закабалились. Мне ведь надо кончить ученье шутка сказать, еще целый год отец должен меня содержать. В прошлом году во время каникул я все время работал на плантациях, помогал, а в этом году бываю там только урывками, занимаюсь любовью… на это-то я не жалуюсь… Но ты ведь сама видишь, какие у меня отношения с отцом… Как же я могу просить у него на спальню?…
– Хорошо, – сказала Мартина, – не будем больше об этом говорить. Будем спать на полу.
– Тебе не придется спать на полу, мы возьмем отсюда кровать и все, что потребуется.
Даниель сел в постели и почти кричал, вперив взгляд в яркую звезду.
– Не ори, пожалуйста! Ты похож на мужа моей матери. Я лучше буду спать на полу, чем на здешних Кроватях. Настоящие гробы. От них пахнет потом и трупом.
– О господи… Что за мучение! – Даниель откинулся на подушки.
– Даниель, я напрасно тебе об этом сказала. Я уже выбрала мебель, которая мне безумно нравится, и я ее приобрету! Вот увидишь. Ты еще будешь мной гордиться. Хоть я и говорю, по-твоему, как необразованная дуреха. Я напрасно надоедала тебе всем этим. Больше приставать не стану. Поцелуй меня.
С тех пор вопрос о спальне не поднимался. Да и времени не было, пронизанные солнцем дни летели все быстрее, они мчались один за другим, разделяемые лишь лунными ночами. А Даниелю нужно было довести до конца начатую гибридизацию, он уходил на плантации и работал наравне со всеми: с одной стороны, он хотел своей работой отплатить отцу хотя бы за те розы, которых его лишил, а с другой стороны, незаметно занимался искусственным опылением роз, так ему было легче, чем если бы он это делал, приходя только для этой цели. Было и другое, и тут Мартина могла ему помочь: кузен Пьеро, тихоня, воды не замутит, посадил-таки весной розовые кусты на одном из участков, принадлежащих мсье Донелю, на таком маленьком, что никто до тех пор его не возделывал. Теперь надо было произвести скрещивание, а также посадить шиповник, к которому Пьеро в августе привьет новый гибрид: красную розу с чистым ароматом, ту розу, на которую они возлагали все надежды и которая будет носить имя «Мартина Донель»! Даниель и Мартина отправились вдвоем на машине как будто на прогулку – так выглядело естественнее, – а Пьеро должен был догнать их на велосипеде.
Это было дело нешуточное, вдруг да кто-нибудь обнаружит участок… При одной только мысли об этом Даниель умирал от стыда, он представлял себе, как будет смеяться отец и работники над его ребячеством, не говоря уже о Бернаре. А Поло? Что подумает маленький Поло, который боготворит Даниеля? Ужас, просто ужас! В это утро, боясь быть обнаруженными, они на все смотрели с тревогой. За завтраком «собачья мамаша» ворчала что-то непонятное. Когда Даниель выводил машину, ни во что не вмешивающаяся Доминика вдруг спросила:
– Куда это вы направляетесь? У вас вид контрабандистов.
Но, встретившись глазами с Мартиной, ушла в контору, не дожидаясь ответа. А когда машина проезжала через ворота, усатый работник им крикнул:
– Прогуливаетесь, а?… – и разразился дурацким смехом…
Поделиться книгой: