— Передайте это, пожалуйста, мистеру Хелу, — холодно сказал он, протягивая листок девушке.

Глаза его больше не скользили по груди Ханны и по ее стройным ногам. Есть на свете вещи и поважнее флирта.

Ханна битый час перебиралась по мосту д’Абанс через горный поток, разливавшийся в дождливое время года, а сейчас мирно сверкавший внизу под лучами солнца; затем медленно начала подниматься по узкой гудроновой дороге, вьющейся среди Баскских холмов; черный гудрон размяк от жары. С двух сторон дорогу сдавливали древние каменные стены, и юркие ящерицы, бегавшие по ним, скрывались в щели, завидев приближающегося человека. На лугах паслись овцы; ягнята робко жались поближе к своим матерям; красновато-коричневые vaches de Pyrenees[6] лениво бродили в тени запущенных яблоневых деревьев, глядя на проходящую Ханну своими кроткими, ласковыми и невероятно глупыми глазами. Узкая долина казалась очень уютной благодаря окружавшим ее круглым холмам, поросшим папоротником, за седловинами которых вздымались покрытые снегом вершины гор; их острые гребни врезались в высокое голубое небо. Еще выше, на самом краю окоема, парил ястреб; перья на его крыльях растопырились, точно пальцы, пытающиеся поймать ветер; покачиваясь, он распластался в воздухе, всматриваясь в далекую землю в поисках добычи.

Горячий воздух был крепок, как опьяняющий коктейль; жар смешал ароматы солнца и гор, запахи диких луговых цветов сливались с терпким духом скошенных трав и свежих овечьих орешков.

Отстранись от всего, что лежало за пределами этого маленького, сотканного из чистых запахов, линий и звуков островка, сладко утомленная зрелищем беспрерывно сменяющих друг друга чудесных пейзажей, чувствуя легкое головокружение, Ханна брела по дороге среди холмов, опустив голову и полностью погрузившись в созерцание носков своих кроссовок. Она не могла думать о настоящем, боялась представить себе будущее, не осмеливалась вспоминать о прошлом. Оттуда, из-за зыбких, непрочных границ того, что называлось «здесь и теперь», возникали ужасные, угрожающие видения, расплывчатые, но от этого не менее жуткие, Если только дать им волю, они разрастутся и погубят ее. Не думать, главное — ни о чем не думать. Ты должна просто идти, идти и смотреть на носки твоих кроссовок. Нужно только добраться до Шато д’Эшебар, — это все. Добраться и поговорить с Николаем Хелом — ничего больше. А до и после сейчас нет.

Ханна дошла до развилки и остановилась. Направо дорога круто забирала к вершине холма, к деревушке; за сбившимися в кучу каменными и оштукатуренными домиками виднелся широкий фасад крупного строения с выступающей над ним мансардой; по-видимому, это и был замок. Окруженный высокими каменными стенами, он выглядывал из-за стройных стволов сосен.

Ханна глубоко вздохнула и, еле передвигая ноги, побрела туда; к физической усталости девушки примешивалось еще и какое-то внутреннее отупение, оцепенение всех чувств, предохранявшее ее от нервного срыва. Только бы добраться до замка… только бы встретиться с Николаем…

Две женщины в черных платьях, сплетничавшие через низкую каменную стену, как по команде, умолкли и замерли, с любопытством и недоверием уставившись на появившуюся неизвестно откуда незнакомку. Куда, интересно, она направляется, эта бесстыжая девчонка, так нахально сверкающая голыми коленками? В замок? Ну что ж, все ясно. Какие только странные люди не посещали замок с тех пор, как этот иностранец приобрел его! Не то чтобы мистер Хел был плохим человеком. Напротив, мужья похваливают его. И все-таки… Он чужак. И тут ничего не попишешь. Он живет в этих краях всего лишь четырнадцать лет, в то время как все остальные жители деревни (девяносто три человека) могут насчитать десятки могильных плит вокруг церкви, на которых высечены родовые имена их предков; некоторые из этих имен выбиты совсем недавно, другие едва можно прочесть. Пять столетий дождей и ветров — это немало. Нет, вы только взгляните! Эта нахалка даже не подвязывает свою грудь! Она только того и хочет, чтобы мужчины увивались за ней, да, да, именно это ей нужно! Помяни мое слово, милая, — принесет она младенца в подоле, если не побережется! Кто на ней тогда женится? Она кончит тем, что будет резать на кухне овощи и скрести полы в доме своей сестры. А сестрин муж непременно станет приставать к ней, когда напьется. В один прекрасный день, когда сестра ее будет на сносях, эта шлюшка ляжет под ее мужика! Вероятно, это случится в амбаре. Так уж оно обычно бывает. А сестра обо всем узнает и выгонит потаскушку из дома! Куда она тогда пойдет? Ей ничего не останется, как только стать проституткой в Байонне, вот что с ней станется!

Еще одна женщина остановилась рядом с двумя кумушками. Что это за девчонка выставляет напоказ свои ноги? Да мы и сами не знаем — так, какая-то потаскушка из Байонны. Она даже не из басков! Как вы думаете, может, она протестантка? О нет, это уж слишком, я бы не решилась такого утверждать. Просто потаскушка, которая спит с мужем своей сестры. Такое обычно случается с теми, кто ходит с неподвязанной грудью.

Правда, сущая правда.

Проходя мимо женщин, Ханна подняла глаза.

— Bonjour, mesdames, — поздоровалась девушка.

— Bonjour, mademoiselle, — пропели кумушки хором, улыбаясь открыто и добродушно, как все баски.

— Прогуливаетесь? — спросила одна из женщин.

— Да, мадам.

— Очень хорошо. Счастливица вы — можете позволить себе отдохнуть.

Женщина слегка подтолкнула локтем свою соседку — ловко она ее поддела, а?

— Вы ищете замок, мадемуазель?

— Да, мне нужно в замок.

— Ступайте этой дорогой — и как раз упретесь в то, что вам и нужно.

Снова подталкивание локтем. И еще одно. Конечно, опасно говорить вот так, почти без обиняков, но до чего же умно это было сказано — просто восхитительно!

Ханна остановилась перед тяжелыми решетчатыми воротами. Поблизости никого не было видно, и она не заметила ни звонка, ни молоточка. Замок возвышался над стенами метрах в ста от нее. Не зная, на что решиться, девушка собралась было пройти к другим воротам, поменьше, которые она заметила с дороги. Она уже повернулась, чтобы уйти, как вдруг за спиной ее раздался чей-то звучный голос:

— Мадемуазель?

Ханна вернулась к воротам. Пожилой мужчина в рабочем переднике выглядывал из-за решетки.

— Я ищу мистера Хела, — объяснила Ханна.

— Да, понимаю, — сказал садовник, выдохнув свое «oui»[7], так, что оно могло означать все что угодно. Он подмигнул девушке и исчез среди деревьев. Прошла минута-другая, прежде чем Ханна услышала скрип петель одной из боковых калиток и увидела садовника, который манил, ее. Пропуская девушку в сад, старик весьма неосторожно склонился в галантном поклоне и чуть не потерял равновесия. Проходя мимо него, Ханна обнаружила, что старик под мухой. Надо сказать, что никто никогда не видел старину Пьера по-настоящему пьяным. Точно так же никто не видел его и трезвым. Обычно в течение дня он выпивал дюжину стаканов красного, правда делая небольшие промежутки, что предохраняло его от крайностей.

Старик показал девушке, куда идти, но не стал провожать ее; он опять принялся подстригать кусты, окаймлявшие дорожки сада и прикрывавшие их сверху, образуя нечто вроде зеленого лабиринта. Старина Пьер никогда не спешил, хотя и не отлынивал от работы. Время от времени, примерно через каждые полчаса или около этого, он делал небольшой перерыв и освежался стаканчиком красненького, после чего сил у него сразу прибывало, но очертания живых изгородей принимали самые причудливые формы.

Под удаляющееся пощелкивание ножниц Ханна шла по аллее, обсаженной высокими зеленовато-голубыми кедрами. Их склоненные ветви покачивались, роняя капли влаги, изгибаясь, точно тонкие бурые водоросли, каждым взмахом своим убирая тени с дорожки. Ветер посвистывал и шелестел в листве деревьев; казалось, это на прибрежный песок накатывают волны прибоя. Внизу, под деревьями, лежала глубокая темная мгла, там было сыро. Ханна поежилась. После долгой утомительной ходьбы по жаре у нее слегка закружилась голова, перед глазами все плыло; к тому же за весь день во рту у нее не было ничего, кроме чашки кофе. Душа ее то застывала, покрываясь ледяной коркой страха, то оттаивала, плавясь в жгучей печали. Реальность словно ускользала от нее.

Наконец перед Ханной возникли две мраморные лестницы, расходившиеся в разные стороны, ступени которых поднимались к террасам. Она в нерешительности остановилась, не зная, какую из них выбрать.

— Не могу ли я чем-нибудь помочь вам? — спросил откуда-то сверху женский голос.

Прикрыв рукой глаза, девушка взглянула в залитый солнцем простор.

— Хэлло! Меня зовут Ханна Стерн.

— Прекрасно. Поднимайтесь сюда, Ханна Стерн. — Солнце, бившее прямо в лицо, не давало Ханне как следует разглядеть женщину, но, судя по наряду и манерам ее, девушка решила, что перед ней уроженка стран Востока, хотя голос, мягкий и богатый оттенками, совсем не подходил к устоявшемуся представлению о пронзительном щебетании представительниц прекрасного пола Азии.

— Какое совпадение! Одно из тех, которые, как говорят, приносят удачу. Мое имя Хана — очень похоже на ваше. По-японски «хана» это «цветок». А что означает «ханна» в вашей стране? Или оно, как многие европейские имена, совсем не имеет смысла? Как это мило с вашей стороны — прийти как раз к чаю.

Женщины на французский манер подали друг другу руки. Ханну потрясла ясная, спокойная красота хозяйки дома; глаза ее смотрели на девушку ласково и весело; рядом с ней Ханна ощутила себя в безопасности; это было странное чувство уюта и защищенности от всего на свете. Когда они шли через широкую, выложенную каменными плитами террасу к зданию с классическим фасадом, главный вход которого симметрично обрамляли четыре застекленные двери, женщина выбрала лучший цветок из тех, что она только что срезала в саду, и протянула его Ханне жестом, который был столь же естественным, сколь и изящным.

— Мне нужно поставить букет в вазу, — сказала она. — Потом мы будем пить чай. Вы дружите с Николаем?

— Я — нет. Но мой дядя дружил с ним.

— И вы решили заглянуть к нему, находясь в наших краях? Это так любезно с вашей стороны.

Женщина распахнула стеклянные двери в солнечную гостиную, посреди которой на низеньком столике, стоявшем перед мраморным, с медным экраном, камином, уже все было приготовлено для чаепития. Дверь на другом конце комнаты тихонько закрылась как раз в тот момент, когда они вошли. За те несколько дней, что Ханна в результате провела в Шато д’Эшебар, единственными признаками присутствия в доме прислуги различного ранга были двери, бесшумно закрывавшиеся, когда она входила, еле слышные удаляющиеся шаги в другом конце коридора или букеты цветов и чашечки кофе, неизвестно откуда вдруг появлявшиеся на столике в ее спальне. Все блюда в доме приготовлялись таким образом, что хозяйка дома могла обносить ими сидевших за столом, обходясь без помощи слуг. Для нее это была прекрасная возможность проявить внимание и заботу к гостям.

— Поставьте рюкзак вот сюда, в угол, Ханна, — сказала женщина. — Будьте добры, налейте, пожалуйста, чай в чашки, пока я займусь цветами.

Поток солнечных лучей лился через высокие, от пола до потолка, окна комнаты с обтянутыми голубым шелком стенами, с позолоченными лепными украшениями, с мебелью в стиле Людовика XV и с инкрустациями в восточном духе. Серебристые облачка пара вырывались из носика чайника и танцевали в лучах солнца. Отражаясь в бесчисленных зеркалах, пространство сверкало, что делало комнату фантастической, словно перенесенной в этот уголок Франции из другого мира, совсем не похожего на тот, где молодых парней убивают в аэропортах. Наливая из серебряного чайника чай в чашки лиможского фарфора, почти столь же тонкого и изящного, как китайский, Ханна почувствовала, как голова ее закружилась, и все вокруг понеслось в стремительном хороводе. Слишком многое ей пришлось вынести за последние несколько часов. Она испугалась, что сейчас потеряет сознание.

Неизвестно почему ей вдруг припомнилось то странное чувство нереальности окружающего, смещения и какого-то фантастического искажения всех предметов, которое иногда овладевало ею в детстве, еще когда она училась в школе… Стояло жаркое лето, в классе шел урок, а ей было невыносимо скучно, Вокруг нее стоял гул голосов что-то старательно зубривших одноклассников. Он доносился до нее будто бы издалека, из другого мира, а она сидела неподвижно, пристально глядя в одну точку, пока вещи вокруг нее не начали смещаться, менять свои очертания; те, что были маленькими, вдруг вырастали, другие же, большие, неожиданно странно уменьшались в размерах. Тогда она недоуменно спросила себя: «Неужели это я? Может быть, кто-то другой сидит здесь? И здесь ли? Кто это, я или какая-то другая девочка размышляет обо всем этом? Я это или не я?»

Теперь, наблюдая за ловкими, изящными движениями тоненькой стройной женщины, глядя, как она чуть отходит назад, проверяя, хорошо ли расставлены цветы, затем снова подходит к вазе, чуть-чуть меняя их положение, Ханна отчаянно пыталась за что-нибудь ухватиться, чтобы не поддаться этой громадной, накатывающей на нее волне смятения и усталости, не позволить ей унести себя с собой.

Как странно, подумала девушка. Из всего, что произошло за этот день: ужасных событий в аэропорту, перелета до По, болтовни и нескромных предложений водителей, мелодраматических ужимок этого кретина — владельца кафе в Тардэ, бесконечной, сверкающей под солнцем дороги, по которой она брела, поднимаясь сюда, в Эшебар… Из всего этого самым ярким, запоминающимся впечатлением кажется теперь ее блуждание по аллее, обсаженной голубыми кедрами, и полумрак, царящий там, словно под водой, на большой глубине… О, как она дрожала, войдя в глубокую, темную мглу под ветвями, слушая, как ветер шуршит в деревьях, точно морской прибой, накатывая на песок. Совсем другой мир. Странный и удивительный.

Неужели это она сидит сейчас здесь, разливая чай в изящные чашечки из тонкого лиможского фарфора? Она, должно быть, похожа на клоуна в своих тесных, обтягивающих шортах и громадных, неуклюжих кроссовках на липучках?

Неужели всего лишь несколько часов назад она, потрясенная, почти не сознавая, что с ней происходит, проходила мимо старика, сидевшего, словно кукла, на полу в Римском международном аэропорту. «Простите. Мне очень жаль», — зачем-то пробормотала она, обращаясь к нему.

— Простите, мне очень жаль, — произнесла она вслух. Ханна так глубоко задумалась, что не услышала, что сказала ей красивая женщина.

Та улыбнулась и села рядом с ней.

— Я как раз говорила, какая жалость, что Николая сейчас нет. Он ушел в горы на несколько дней, лазает там по пещерам. Ужасное увлечение. Но он должен вернуться сегодня вечером или, самое позднее, завтра утром. Таким образом, у вас есть возможность до его возвращения принять ванну, а Может быть, даже и отдохнуть немного. Это чудесно, не правда ли?

Мысль о горячей ванне и прохладных свежих простынях была так соблазнительна! Она просто сводила с ума!

Улыбнувшись, женщина придвинула свой стул поближе к мраморному чайному столику.

— Как вы предпочитаете пить чай?

Взгляд ее был спокойным и открытым. Разрез глаз явно восточный, но при этом зрачки их горели удивительным янтарным огнем с золотистыми искорками. Ханна никак не могла понять, кто же она по национальности. Все движения хозяйки дома, точные и изящные, выдавали в ней японку: однако кожа ее имела цвет кофе с молоком, а тело женщины, вырисовывавшееся под длинным китайским платьем с высоким воротом из зеленого шелка, несомненно, имело африканские очертания, особенно грудь и ягодицы. В то же время крупные губы и породистый носик хозяйки дома вполне могли принадлежать белой женщине. Она рассмеялась нежно и певуче и вдруг сказала весело:

— Да-да, я понимаю. Это действительно может сбить с толку.

— Простите? — ответила Ханна, смутившись, что женщина так легко прочитала ее мысли.

— Некоторые мягко называют таких, как я, «космополитами», другие употребляют термин «полукровка». Моя мать была японка, а отец, по-видимому, мулат. Он был американским солдатом, и мне так и не посчастливилось его увидеть. Налить вам молока?

— Что?

— В чай, — улыбнулась Хана. — Может быть, вам удобнее будет говорить по-английски? — спросила она, переходя на английский язык.

— Да, пожалуй, — согласилась Ханна, также переходя на английский, но произнося слова на американский манер.

— Я догадалась, откуда вы родом, по вашему акценту. Прекрасно. Будем говорить по-английски. Николай редко говорит на этом языке дома, и я боюсь, что немного подзабыла его.

Она действительно говорила по-английски с легким, едва заметным акцентом; не то чтобы она делала ошибки в произношении, напротив, она слишком старательно, а потому немного неестественно, заученно выговаривала каждое слово на чистейшем лондонском диалекте. Очень возможно, что она говорила так же и по-французски, однако Ханна, для которой этот язык не был родным, не могла этого заметить.

Зато она заметила кое-что другое.

— Столик накрыт на двоих, миссис Хел. Тут две чашки. Вы ждали меня?

— Зовите меня просто Хана. О да, вы правы, я ждала вас. Тот человек из кафе в Тардэ звонил сюда, спрашивая, может ли он рассказать вам, как до нас добраться. Потом мне позвонили, когда вы прошли через Абанс-д’о, а затем еще раз, когда вы дошли до Лишана.

Хана чуть-чуть улыбнулась:

— Николай устроил себе здесь отличную систему заслонов. Знаете, он не слишком любит неожиданности.

— О, вы мне напомнили! У меня есть записка для вас. — Ханна вытащила из кармана сложенный листок бумаги, который дал ей хозяин кафе.

Развернув его, Хана взглянула и рассмеялась своим нежным, мелодичным смехом.

— Это счет. Причем подсчитано все очень тщательно. Ах, эти французы! Один франк за разговор по телефону. Один франк за чашку кофе. И еще полтора франка — размер чаевых, которые вы должны были бы оставить. Боже милостивый! Неплохую сделку вы совершили! Мы имеем удовольствие принимать вас у себя всего лишь за три с половиной франка!

Она со смехом отложила в сторону бумажку со счетом. Затем, перегнувшись через столик, положила свою теплую, сухую ладонь на руку Ханны.

— Юная леди! Мне кажется, вы и сами того не замечаете, что плачете?

— Что? — Ханна дотронулась пальцами до своей щеки. Она была влажной от слез. О боже, сколько же времени она так сидит?

— Простите. Это просто… Сегодня утром моих друзей… Мне совершенно необходимо видеть мистера Хела!

— Я все понимаю, дорогая. Я знаю. Допивайте свой чай. В нем есть кое-что, что поможет вам расслабиться. Потом я провожу вас наверх, в вашу комнату, и вы сможете принять ванну и поспать. К возвращению Николая вы снова будет прекрасны и полны сил. Оставьте рюкзак здесь. Горничная присмотрит за ним.

— Я должна объяснить…

Однако Хана, подняв руку, не дала ей договорить:

— Вы все объясните Николаю, когда он вернется. А он расскажет мне то, что сочтет нужным.

Ханна все еще всхлипывала и чувствовала себя потерянной сиротинкой, когда вслед за Ханой поднималась по широкой мраморной лестнице, уводившей из холла наверх, В то же время она ощущала, как в душе ее разливается чудесный покой. Что бы там ни было подсыпано в этот чай, но хрусткий и жесткий наст ее воспоминаний стал таять, расплываясь и уносясь в небытие.

— Вы очень добры ко мне, миссис Хел, — сказала она искренне.

Хана тихонько рассмеялась.

— Называйте меня, пожалуйста, Хана. В конце концов, я ведь не жена Николая. Я только его наложница.

Вашингтон

Дверцы лифта бесшумно раздвинулись, и Даймонд, сопровождаемый мисс Суиввен, вошел в белый кабинет шестнадцатого этажа.

— …когда я вызову их, они должны явиться в течение десяти минут: Старр, Заместитель и этот араб. Вам все ясно?

— Да, сэр. — Секретарша немедленно удалилась в приемную, чтобы отдать необходимые распоряжения. Помощник Даймонда поднялся со своего места.

— Я просмотрел ближайшие контакты Азы Стерна, сэр. Сейчас все будет готово.

Он чувствовал законную гордость. Во всем мире не набралось бы и десяти человек, способных заставить «Толстяка» выдать список, составленный на основании таких нечетких, расплывчатых понятий, как отношения, построенные на эмоциях.

— Дайте мне запись, — приказал Даймонд, усаживаясь на свой вращающийся стул во главе рабочего стола.

— Она уже на подходе, о-оп! Секундочку, сэр. Тут все шиворот-навыворот, перевернуто вверх тормашками. Через минуту я все расставлю по своим местам, не волнуйтесь.

Компьютер по природе своей неспособен провести черту между любовью и ненавистью, отличить дружеские просьбы от вымогательства или паразитического высасывания соков, а потому в любой информации, ориентированной на эмоции, процентов пятьдесят сведений бывает обычно перепутано и подается в искаженном виде. Предвидя такую опасность, Помощник специально вставил в свой актив Мориса Герцога и Генриха Гиммлера (оба имени на «Г»). Когда «Толстяк» выдал ему, что Гиммлер вызывал у Азы Стерна неподдельное восхищение, а Герцога он терпеть не мог, Помощник осмелился предположить, что около половины информации поставлено с ног на голову.

— Это ведь не просто голый перечень фамилий? — поинтересовался Даймонд.

— Разумеется, нет, сэр. Я затребовал и краткие данные. Только самые основные, касающиеся каждого, чтобы мы могли сразу же выяснить, кто есть кто.

— Вы просто гениальны, Луэллин.

Помощник рассеянно, соглашаясь, кивнул, не отрывая глаз от экрана, по которому ползли крупные, без засечек, буквы IBM, складывавшиеся в слова:

СТЕРН, ДАВИД

ВЗАИМООТНОШЕНИЯ — СЫН… БЕЛАЯ КАРТА-СТУДЕНТ, СПОРТСМЕН-ЛЮБИТЕЛЬ… УБИТ, 1972 ОЛИМПИЙСКИЕ ИГРЫ В МЮНХЕНЕ

СТЕРН, ДЖУДИТ

ВЗАИМООТНОШЕНИЯ — ЖЕНА… РОЗОВАЯ КАРТА…

УЧЕНЫЙ, ИССЛЕДОВАТЕЛЬ

УМЕРЛА, 1956 доп. ЕСТЕСТВЕННЫЕ ПРИЧИНЫ…

РОТМАНН, МОЙША

ВЗАИМООТНОШЕНИЯ — ДРУГ… БЕЛАЯ КАРТА-ФИЛОСОФ, ПОЭТ… УМЕР, 1958 доп. ЕСТЕСТВЕННЫЕ ПРИЧИНЫ…

КАУФМАНН, С. Л.

ВЗАИМООТНОШЕНИЯ — ДРУГ… КРАСНАЯ КАРТА-ПОЛИТИЧЕСКИЙ АКТИВИСТ… В ОТСТАВКЕ…

ХЕЛ, НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ

ВЗАИМООТНОШЕНИЯ — ДРУГ…

— Стоп! — приказал Даймонд. — Оставьте это! Помощник пробежал глазами сводку по Хелу.

— Боже милосердный!

Даймонд откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Когда ЦРУ заваливает дело, оно делает это мастерски!

— Николай Хел, — произнес Даймонд совершенно бесцветным, невыразительным голосом.

— Сэр! — окликнул его Помощник голосом обреченного вестника, принесшего дурные новости. — У этого Николая Хела сиреневая карта.