В зоне сотрясения

— Нет. Но с этой стороны я тебя знаю неплохо. — Джорджия вложила конверт в мои ладони. И наклонилась поближе, чтобы я почувствовал, что она пользуется все теми же сладковатыми духами.

Я медленно спустился по ступеням. Задержался, чтобы в последний раз почистить туфли, пока буду проглядывать содержимое конверта. Пухлая пачка денег, чек на солидную сумму, на удивление весомый банковский счет, несколько других необходимых бумажек — и полоска тонкого картона с торопливой пометкой от руки «Муссо и Франк. 15 минут». Я понюхал бумагу — знакомые духи, — кивнул, кинул Рою пять долларов и зашагал на запад к бульвару. К месту встречи я прибыл вовремя.

Я попросил столик в дальней части кафе, она пришла несколько минут спустя, молча села напротив меня. Я ждал. Джорджия пальцем поманила официанта, заказала две порции «Гленфиддича», потом прямо посмотрела на меня.

— Икинс — первостатейный придурок. Ухмыльнувшись, я покачал головой.

— Не-а, он придурок второго сорта.

— Даже и не так. Просто зловредный хрен, — учла замечание Джорджия.

Я помолчал, соглашаясь.

— Итак?..

Джорджия открыла сумочку, вытащила еще один конверт и положила на стол.

— Ты не должен был работать с этим делом. И никто не должен был. Когда он обнаружил, что я поручила его тебе, чуть не уволил меня. Во всяком случае, был близок к этому.

— Вряд ли. Ты слишком далеко забралась во времени. Джорджия мотнула головой, как бы говоря — это не важно.

— Штука в том… что все это не имеет смысла. Почему он аннулировал твой контракт? В любом случае, — она подтолкнула ко мне конверт, — вот, посмотри, что ты можешь извлечь из этого.

— Что это?

— Толком не знаю. Икинс исчезает на дни, недели, месяцы. Потом появляется с таким видом, как будто прошло не больше дня. Я начала копировать для себя всякие штучки с его стола несколько лет назад. Я не знаю зачем. Я думала… я думала, что, может быть, это позволит мне хоть сколько-нибудь проникнуть в суть происходящего. Эти записи, вещицы… я не знаю, что они собой представляют. Вот взгляни на фото. Вроде этой. — Она перетасовала фотографии. — Я думаю, это телефон. На нем кнопки как у телефона, но выглядит он как артефакт из «Стар Трек». Он щелкает, включается, но не работает, просто говорит «временно не обслуживается». Вот еще одна штука, выглядит как фишка для покера, одна сторона липкая, но к стене не прилипает, другая совершенно черная — что это, какой-то вид «жучка»? Микрофон? Камера? Или, может быть, это хроносенсор? Смотри, серебристые диски, пять дюймов диаметром, черт побери, что это такое? Выглядят как дифракционные решетки. На некоторых на обороте написано: «Memorex». Возможно, это для магнитофона, что-то вместо ленты? А всевозможные таблетки… Я пыталась найти их названия в медицинской энциклопедии, но их там нет. Что за, дьявол побери, «тагамет»? Или «виагра»? Или «ксуламис»? И все остальное?

— Даты на них соответствуют времени, откуда они?

— Не всегда. Но иногда да. Самая отдаленная — две тысячи тридцать девятый год. Но я подозреваю, он забирается и дальше. Намного дальше. Я думаю, он получил от Калтеха временные карты локальных полей. Или, может быть, расставил собственные датчики и сделал свои карты. Я не знаю. Но я никогда не видела у него ничего похожего на карту. Во всем этом не много смысла. Но опять же, как он сам говорит, если попасть, например, в тысяча девятьсот седьмой год и показать там некоторые предметы из сегодняшнего времени — транзисторный радиоприемник, телефон с кнопочным набором, портативный телевизор, альбомы с пластинками, противозачаточные таблетки и все такое — ни один из них не будет понятен для людей, живущих в то время. Даже экземпляры журналов с новостями будут непонятны, потому что английский язык с того времени сильно изменился. Поэтому, если Икинс перетаскивает вещи из будущего, отстоящего от нас на тридцать, сорок и пятьдесят лет, нам это мало что даст…

— Ты права и не права одновременно. Пятьдесят лет назад у людей не было такого опыта развития, поэтому они не могли прогнозировать изменения, которые принесет будущее. У нас другие перспективы, потому что перемены — часть нашей истории. Мы привыкли жить в меняющемся мире, и мы понимаем, что изменения станут частью нашего бытия. Поэтому мы смотрим на эти вещи иначе и не находим их столь загадочными, пусть даже они и выходят за границы нашего опыта.

— Однако ты говоришь примерно то же, что и я.

— Я цитирую тебя. И перефразирую. — Я смешал бумаги и фотографии. — Ничто из этого не имеет отношения к моему делу, так?

— Не знаю. Но я подумала, что тебе имеет смысл на это взглянуть. Может быть, это даст тебе какой-нибудь ключик к Икинсу.

Я покачал головой:

— Это доказывает лишь то, что он знает больше, чем говорит нам. Но это нам и так было ясно.

Джорджия посмотрела на часы:

— О'кей. Мне пора. — Она встала, наклонилась ко мне и быстро поцеловала. — Береги себя — и своего нового дружка тоже.

— Он не мой… Но она уже ушла.

Я засунул все бумаги и фотографии обратно в конверт и заказал сандвич с бифштексом. День начался странно и становился еще более странным, а ведь сейчас только полдень. Со всеми остальными неприятностями я предпочел встретиться на сытый желудок.

Я вернулся назад в квартиру. Перефотографировал все досье. Потом собрал всё и направился прямиком в местную копировальную контору. Сделал пять копий и разложил их по порядку. Заплатил наличными. Одну копию сунул в багажник автомобиля, вторую — в тайник на квартире, другие три разложил по разным абонентским ящикам на почте. Оригиналы отнес Джорджии, которая приняла их без комментариев. Икинс уже покинул здание. Но мы не стали разговаривать друг с другом, возможно, офис был напичкан «жучками» — может быть, даже этими забавными штуками, похожими на фишки для покера.

Когда я возвратился домой, Мэтти распаковывал продукты. Сценка выглядела очень по-домашнему.

— Как прошел день? — спросил он.

Не хватало только пары шлепанцев и вечерней газеты. Поскольку я не ответил, Мэтти посмотрел на меня. Забеспокоился:

— У тебя все в порядке?

— Да. Я просто… размышляю кое о чем.

— Ты всегда о чем-то думаешь.

— Ну, эти вещи стоят, чтобы их обдумать.

Мэтти понял. Он замолчал и занялся возней на кухне. Я вышел на балкон и встал у перил, глядя на Мэлроуз-авеню. Холодно и пасмурно, к вечеру опять собирался дождь, за первым штормом надвигался второй. Что там сказал Икинс — ничто не имеет смысла… Однако один момент особенно задел меня. Почему Мэтти не важен для этого дела?

Отсюда напрашивался следующий вопрос: что именно знает Икинс и что он скрывает от меня? И почему скрывает? Потому что, если я узнаю… это причинит какой-то вред. Кому? Какой другой план сейчас осуществляется?

Очевидно, что мы с ним не на одной стороне. Случалось ли такое раньше? Прежде никогда. Тупиковая ситуация возникла только сейчас. Надо подумать о Мэтти.

Если Мэтти не относится к делу… то грозит ли ему опасность? Конечно грозит! Он исчез. Мы это знаем. Но если он исчез, то почему он не относится к делу?.. Хотя он мог исчезнуть по другим причинам. И если это так, тогда… конечно, он будет полностью бесполезен для дела. Дерьмо!

Но как Икинс это узнал? Черт, способа расколоть его нет. Как бы то ни было, Икинс знает что-то такое о Мэтти. Или обо всех остальных.

Все это имеет какой-то смысл, если, конечно, предполагать, что Икинс говорит правду. А если он поставил своей целью просто сбить меня с толку? Но тогда это возвращает меня к первому вопросу. Что же он замышляет?

Отсутствие ответов на все эти вопросы выводило из себя. У меня не было плана. И ничего, на чем бы мог базироваться план. Единственное, что я мог придумать, — это продолжать действовать в соответствии со старым планом, который Икинс зарубил на корню, — и не потому, что это хороший план, а потому, что ситуацию следовало форсировать. Если за дело возьмется Икинс… то что?

Когда дождь все-таки пошел, я вернулся на кухню и взглянул на содержимое тарелок. Жареные цыплята. Уже холодные.

— Почему ты меня не позвал?

— Ты думал.

— Хм… ну ты мог бы… — Я замолк на полуслове. Мэтти проявил деликатность. — О'кей.

— Ты хочешь, чтобы я их разогрел?

— Нет, все в порядке. — Я ел молча, чувствуя себя неуютно. Дожевав, отложил вилку и посмотрел на Мэтти. — Знаешь, я просто соображал… Я не знаю, как мне поговорить с тобой.

На лице Мэтти появилось озадаченное выражение.

— Хорошая еда. — Я указал на цыпленка. — Ты умеешь готовить. Я хотел бы сказать, что, когда ты женишься, твоей жене очень повезет. Но так говорить не стоит, потому…

— Когда это говоришь ты, есть разница. Слышать это от тебя — не насмешка.

— Все равно неправильно так говорить. Это унизительно, так?

— Нет. От тебя — нет. Мэтти начал убирать со стола. Я перевел дух.

— Ты?.. — Я замолчал. — Я не знаю, как спросить об этом. Тебя… влечет ко мне?

Мэтти едва не выронил тарелки. Он стоял ко мне спиной, поэтому я не видел выражения его лица, но тело паренька внезапно напряглось. Наконец Мэтти повернулся, чтобы посмотреть мне в глаза.

— То есть хочу ли я быть с тобой?

— Ну да, что-то вроде. Понимаешь, у меня нет прочных связей с людьми. Ни с кем. Ни с мужчиной, ни с женщиной. Я могу принять какое-то предложение. На время. Но только на время. Я всегда… держусь на расстоянии.

— Почему?

Я пожал плечами.

— Это твой ответ?

— Когда ты начинаешь шариться во времени, то запутываешься сам. И оказываешься изолированным от всего. Ты не принадлежишь ни к какому времени и никому из людей. Постепенно ты теряешь интерес к общению. Перестаешь в ком-либо нуждаться.

Мэтти не торопился с ответом. Он снял с плиты кофейник и наполнил две чашки. Принес и поставил на стол сливки и сахар для себя, он уже знал, что я не люблю сладкое. Когда Мэтти размешал кофе, он наконец спросил:

— Почему ты говоришь мне это? Ты хочешь сказать, что я не должен о тебе заботиться, потому что ты не будешь заботиться обо мне?

— Я не знаю, умею ли я о ком-нибудь заботиться. Когда я пробовал, то ничего не выходило. Ну, я и перестал стараться.

— Ты не ответил на мой вопрос. Почему ты говоришь это мне?

— Потому… Ну ладно. Ты единственный человек, которому я обязан это сказать.

— А твой отец?

— Это не тот разговор, который я могу вести со своим отцом. Мэтти в замешательстве покачал головой:

— О чем мы вообще говорим?

— О том, что я был бы чертовски зол и расстроен, и огорчен, и раздражен, и разочарован, и даже впал бы в отчаяние — если бы тебя сейчас не было здесь, именно этим вечером, если б я не мог поговорить с тобой… Я бы сидел в одиночестве здесь, на стуле, со стволом пистолета во рту и раздумывал, не нажать ли мне на спусковой крючок. Я знал парней, которые проглотили пулю из собственного оружия. Их размазало по стенке. Мне всегда хотелось узнать, зачем они сделали это. Прежде, не теперь. Теперь я начинаю понимать.

Лицо Мэтти сделалось белым.

— Ты меня пугаешь, Майк.

— Тебе не стоит беспокоиться. Я не собираюсь делать никаких глупостей. Я просто хочу, чтобы ты знал, что сейчас… ты делаешь мне одолжение, оставаясь здесь.

— Это намного больше того, с чем мне приходилось сталкиваться прежде… я не…

Я ласково кивнул ему:

— Малыш, это намного больше того, с чем приходится сталкиваться большинству людей. Поэтому они уходят. Послушай, я подумал: после того, через что ты прошел, ты понял, как чувствует себя тот, кто совершенно одинок. Я явился из такого же одиночества — только из другого времени.

Мэтти рассеянно помешивал ложечкой кофе.

— Эту цитату мы проходили в школе. Иногда она мне помогает. Из Эдмунда Берка. Я не помню, кто он, не важно. Он сказал: «Никогда не отчаивайся; но если уж впал в отчаяние, продолжай работать и в отчаянии».

Я обдумал сказанное.

— Да. Это неплохо. Полезная мысль.

Мы еще немного посидели. Просто Так, без разговоров. Когда я вышел из спальни, то увидел, что Мэтти калачиком свернулся на диване.

— Мэтт? Мэтти?

— Что? — Он повернулся и неуверенно посмотрел на меня.

— Если ты хочешь снова спать в кровати — пожалуйста.

— Нет, все в порядке.

Но какое-то время спустя Мэтти толкнул дверь спальни, неслышно добрался до кровати и скользнул на постель рядом со мной. Что-то в этом было. Не знаю что. Думаю, что он скорее всего тоже не знал.

Дождь закончился, и воздух стал чистым, свежим, искрящимся, как это было прежде, в тридцатые и сороковые. По крайней мере, так говорят. Но в течение двух дней смог восстановиться до прежнего уровня, вызывающего удушье. И дело не просто в миллионе с чем-то двигателей внутреннего сгорания, выделяющих угольный диоксид и прочую дрянь. Лос-Анджелес окружен горами. Это еще называют «эффектом чаши». Свежий воздух не поступает, а затхлый, отработанный не находит выхода. Он не двигается и застаивается. Индейцы называют это место «еl valle de fumar» — «Долина испарений». Только две вещи очищают город — регулярные весенне-зимние ливни и горячие сухие ветры с Санта-Аны в конце лета. С июня до октября дышать нечем. А Полной грудью можно вздохнуть только в ноябре.

Но сегодня, по крайней мере, погода была прекрасная. Просто день для поездки в «Диснейленд». Я почти предложил это Мэтти, но ему нужно было на работу, и я не стал больше ничего выяснять. Поэтому мы продрали глаза от сна и влились в обычный распорядок жизни этого района, населенного странными людьми.

У нас оставалась неделя до исчезновения Брэда. Я проводил все дневное время, следя за ним, хотя, вероятно, это был дохлый номер. Он работал в книжном магазине для совершеннолетних на Вайн, как раз напротив «Рэнч»-маркета. Иногда Брэд покупал на углу колу и буррито. Обычно он доходил до работы пешком, оставляя мотоцикл припаркованным в маленьком крытом патио перед жилым кварталом. Повредить его байк не трудно. Это удержит Брэда дома. Но не приблизит меня к мистеру Смерть.

Дважды я ездил навестить отца. Во второй раз я отвел его к доктору. Я знал, что ничего хорошего из этого не выйдет, неизбежное не отсрочишь, но я должен был попытаться. Может, так будет немного легче для него. Отец протестовал, но не слишком сильно. У него уже не оставалось сил, чтобы спорить со мной, как в те времена, когда мне было восемнадцать и я вернулся домой с договором о найме на военную службу. Тогда я, заявив отцу о своем решении, буквально набросился на него с криком: «Ладно, это ошибка, но это моя ошибка, а не твоя!» И до тех пор, пока Дункан, шедший в нескольких шагах впереди меня, не вступил на минное поле, я не догадывался, чего, собственно, так испугался мой отец. Но к тому времени я уже умел отключаться от действительности. Ведь страх никогда не поглощает тебя целиком, никогда не доходит до самого нутра. Какая-то часть меня оставалась в убеждении, что это происходит не со мной. И так всегда. В то же время я сбежал оттуда, как только мой контракт закончился.

Сидя за кухонным столом, я еще раз просмотрел фотографии, сделанные Джорджией, и на заметки, в которых она излагала свои соображения по поводу барахла, взятого из кабинета Икинса. Иногда эти предметы имели смысл, но в основном — без преувеличений — они были непостижимы. Единственное, что доказывали все эти вещи: Икинс совершал прыжки в будущее намного дальше, чем кто-либо.

По вечерам Мэтти и я шпионили за Брэдом. Дополнительная пара глаз мне помогала. Первую ночь нашего совместного дежурства мотоциклист начал «У Джино». Там ему не понравилось, и он укатил в «Стампед». Мы припарковались напротив, на стоянке у супермаркета, как раз позади скамьи автобусной остановки, откуда просматривался вход и его мотоцикл. «Стампед» имел запасной вход с заднего двора, но выйти оттуда можно было только на улицу. Мы могли проторчать здесь недолго. Сколько времени займет у Брэда поход в бар? Мэтти пошел в соседнее заведение за пончиками и кофе.

— Если он выйдет до того, как ты вернешься, я поеду за ним. Если меня здесь нет, жди у пирожковой. Как только он где-то приземлится, я вернусь за тобой. Понял? Ни с кем не разговаривай.

Но этот план не пригодился; Мэтти вернулся через пять минут, а Брэд-бой вышел из бара минут через сорок. Он был один. Мы двинулись вслед за ним на восток к Мэлроуз, где он завалился в «МАК».

— Он может пробыть там всю ночь, — сказал Мэтти. — А может только до часа или до двух.

— Откуда ты знаешь? Ты был там?

— С Брэд-боем? Нет, если ты об этом спрашиваешь. Но он никогда не предлагал. И не думаю, что предложит теперь. Все знают, что он за кадр. Типа попользовался и отвалил.

— Да, я понял. Интересно, что, если… может быть, мне пойти внутрь.

— Там только геи, стоящие рядом друг с другом в темноте.

— Как в «Стампеде»? Или «У Джино?»

— Да. Но без одежды. Только в полотенцах.