Помоги проекту - поделись книгой:
— Опять стихи? — Ему подумалось, что старый космонавт не по возрасту и неуместно дурачится.
— Это я так изложил для ясности. Но за точность ручаюсь.
— Сейчас я буду…
Пользуясь своими ракетными двигателями, они с Машей взлетели над планеткой и, описав параболу, опустились неподалеку от корабля. И увидели Димочку с каким-то аппаратом в руках. Димочка оглянулся на них и почему-то торопливо, словно нашкодивший мальчишка, нырнул в ярко освещенный люк «прихожей».
Когда Кубиков с Машей вошли в командирскую рубку, там перед экраном уже сидели Иван Сергеевич, Димочка и еще один член экипажа, видимо, только что освобожденный ПАНом, биолог Нина Панкина. Никто не обернулся к ним. И Кубиков, взглянув на экран, тоже оцепенел: по экрану, пульсируя и толкаясь, ползли буквы, сбивались в слова. Главный корабельный мозг уже заканчивал расшифровку, и на экране, тихо гудящем в мертвой тишине, мелькали последние фразы о теплых волнах, о какой-то насмешке и вечно враждующих силах.
— Неужели больше ничего? — удивился Кубиков.
— Расшифровка окончена, — тотчас откликнулся звенящий голос.
Все посмотрели на командира, словно он знал больше других. Только Иван Сергеевич не поднимал головы, сидел и торопливо писал что-то.
— Вот! — радостно сказал он, вставая во весь свой большой рост. — Имею честь предложить первый перевод первого образца межгалактической поэзии.
Он откинул голову, сверху вниз посмотрел в поблескивающий розоватой фольгой раскрытый блокнот и стал читать уже знакомые Кубикову строки о длинных руках протуберанцев, загораживавших путь к чудному «Голубому цветку». Затем Иван Сергеевич сделал паузу, внимательно посмотрел на командира, словно персонально приглашая его в слушатели, и продолжал:
Прочитав это, он торжествующе оглядел всех. И вдруг глаза его заметались в растерянности от какой-то мысли, которая, по-видимому, только что пришла ему в голову.
— Товарищи, дорогие мои, я-то, старый, думал, что «Голубой цветок» — это некая чудо-планета в далеком космосе, вечная легенда, которую не обошел ни один фантаст. А ведь это… это, наверное, наша… наша Земля?! Чудо вселенной!
— Точно! — вскинулся Димочка. — И живем мы на поверхности планеты, и волны у нас, и радуги…
— Послушать вас… Что же получается?.. — сказала Нина.
Она не договорила, но все поняли, что будет, если развивать эту мысль. Если Земля единственная и неповторимая, то чего искать в космосе? Мысль, вроде бы радующая самолюбие, обернется для землян ослаблением интереса к далеким мирам. Эта идея несла в себе зародыш самопогибели, способность парализовать дерзания, те самые, на которых и вознесся к звездам род человеческий.
— От добра добра не ищут? — то ли спросил, то ли утвердительно заявил Димочка.
— Ищут, — решительно сказал Кубиков. — Не поиски лучшего движут людьми, а поиски разного. Даже если мы убедимся, что нет планеты, равной Земле, все равно надо исследовать космос. Хотя бы для того, чтобы знать, какие опасности могут угрожать нашей… нашему… «Голубому цветку».
Командир не говорил ничего нового, но его слушали со вниманием. Бывают моменты, когда напоминание общеизвестного важней новизны, когда оно наводит порядок во взбаламученных чувствах, все расставляя по местам.
— Нет, мы не помчимся обратно на крыльях нового самомнения. Мы продолжим экспедицию, даже если пустота будет убивать нас. Это задание Земли, единственной и неповторимой планеты. И я приказываю, — он оглядел своих товарищей, никогда за весь полет не слышавших этого резкого слова, — приказываю в течение ближайших десяти часов закончить исследования на Надежде. Жду докладов. Через десять часов мы стартуем на маршрут.
Никто не возразил, не улыбнулся. Люди молча разошлись по своим местам, и Кубиков остался один в командирской рубке. Перед ним на большом экране суетились роботы, собирая с поверхности планеты расставленные маяки, несли к кораблю приборы, контейнеры с образцами пород.
Кубиков принимал доклады о готовности, отдавал распоряжения, а сам все это время думал о странной надписи на камне. Что побудило неведомых разумных существ к такому поступку? Добро бы какая информация, конкретное сообщение, указание дороги к братьям по разуму. Он говорил себе, что в найденных стихах тоже немало интересного, но не успокаивался: не эмоций ждал он от космических посылок, а цифр, фактов, формул.
Однако было что-то такое, что заставляло снова и снова повторять про себя стихи о «Голубом цветке». Что-то волновало Кубикова, возвращало мысли к тем и радостным и грустным дням, когда они последний раз обнимали на Земле родных и близких, когда стартовали с Плутона…
Через десять часов последний оставшийся на Надежде робот извлек из грунта наконечник причального линя и на нем был втянут внутрь корабля. И поползли в лучах прожекторов острые выступы скал. Видны были многочисленные точки — следы роботов, и овальные вмятины — следы башмаков. Блеснул в пыли какой-то мелкий предмет, видимо, оброненный роботами. И вдруг на весь экран выплыла люминисцентно горящая надпись: «Олег + Маша =». Две черты знака равенства были едва заметны, видно, у того, кто писал, кончилась краска.
Кубиков встал, взволнованный и сердитый, шагнул к экрану. И вспомнил непонятную настороженность Димочки, когда он торопливо нырнул в «прихожую» с каким-то аппаратом в руках. Теперь Кубиков знал, что это был за аппарат, — пистолет для разбрызгивания краски.
— Твоя работа? — спросил он, вызвав Димочку на экран внутренней связи.
Димочка ничуть не растерялся, воодушевленно принялся говорить о том, что это единственное, что он мог придумать за короткое время пребывания на Надежде, что надпись на века, что и через миллион лет планета будет нести на своих камнях это свидетельство любви…
— Какой любви?! — сердито оборвал его Кубиков.
— Все знают, какой…
Он отключился от Димочки, ничего не выговорив ему. Сел и уставился на удаляющуюся, тонущую в черноте космоса надпись. И вдруг неожиданно для самого себя улыбнулся. А что, собственно, случилось? Космос не обидится. А космонавты, которые когда-нибудь попадут сюда?.. Свои, может, поймут. А инопланетяне? Вот поломают головы над решением этого уравнения?! Хотя кто их знает. Может, они все будут понимать, те инопланетяне. Может, они будут знать, что высшая мудрость космоса — жизнь, а высшая мудрость жизни — чувства…
Кубиков с нежностью подумал о Маше, вспомнил ее слова о детях, необходимых в дальних космических экспедициях. Нет, не о детях вообще она тогда говорила. Сказала: «Нужен ребенок». Один. Ее ребенок. И его?
Теплая волна нежности охватила Кубикова. Остро захотелось на Землю. В тихий домик у синей речки где-нибудь в верховьях Волги. Чтобы проснуться на рассвете, поцеловать спящую Машу, сварить кофе. А потом выйти на крыльцо и слушать шорох раннего грибного дождя в листьях осины…
Он закрыл глаза и долго сидел неподвижно, наслаждаясь захлестнувшей его новой печалью. Когда очнулся, первое, что увидел, — светящееся табло психоанализатора. Обычно темное, оно теперь слабо пульсировало, словно где-то в его глубине пробегали первые зарницы приближающейся грозы.
— Но, но! — сказал Кубиков и погрозил ПАНу пальцем. — Со мной этого не выйдет.
Он встал, прошелся по рубке, постоял в задумчивости. И решительно направился к двери. Он уже знал, как бороться с черным стрессом. Пусть роботы делают свое дело, пусть докладывают. Все равно он будет каждый день, по примеру древних капитанов, обходить весь корабль. Осматривать блоки, швы, самих роботов. Каждый день.
ОТКРОЙ ГЛАЗА, МАЛЫШ!
— А у меня сегодня день рождения!..
— Сколько же тебе?
— Ровно пять исполнилось.
— Фу, килька!
Малыш непонимающе посмотрел на своего собеседника — рыжего Антошку, первого задиру из старшей группы.
— Что это — килька? — спросил он.
— Рыбка такая маленькая.
— Значит, это хорошее слово, — облегченно вздохнул Малыш. — Рыбкой меня мама называет.
— А у тебя где мама?
— Не знаю, — растерялся Малыш. — Она приходит…
— А моя мама улетела.
— Как улетела?
— А так. В космос.
— Вернется, — сказал Малыш. — Тетя Поля говорит: все улетающие обязательно возвращаются.
— Конечно, вернется. Только я тогда буду старый.
— С бородой?
— Не-ет, — неуверенно протянул Антошка. — Когда мама вернется, мне будет целых восемь лет.
— А я бы маму не пустил, — сказал Малыш.
— Как это?
— А так. Покрепче обнял бы за шею и заплакал.
— Я не ты, я уже большой, чтобы плакать. Мне шесть лет.
— А ты понарошку. Когда я плачу, мама не уходит.
— Это она тебя обманывает, а потом все равно уходит. Когда засыпаешь. Она когда-нибудь тебя будила?
Малыш задумался.
— Меня никто не будит, я сам просыпаюсь.
— Как бы не так. Когда надо, твоя тетя Поля включает музыку, и вы все просыпаетесь, кильки безголовые.
— Не ругайся, пожалуйста.
— «Какой хороший мальчик!» — пропел Антошка, подражая голосу воспитательницы.
— Ты чего тетю Полю передразниваешь?
Они сидели на бревнышке на берегу быстрой речушки, болтали ногами в воде.
— Тетя По-ля! — насмешливо сказал Антошка. — Знаешь, кто твоя тетя Поля? Врушка она.
— Сам ты врушка! — крикнул Малыш. Еще никогда не слышал он, чтобы так говорили о взрослых. А тетю Полю в их малышовой группе все особенно любили. «Велела тетя Поля», «Сказала тетя Поля» — этих слов было достаточно, чтобы угомонить самых непослушных.
— А я говорю — врушка. Все взрослые обманщики…
— Сам ты обманщик! — взвился Малыш. — Самый, самый, пресамый!..
Они оба вскочили на ноги и стояли друг перед другом раскрасневшиеся, возбужденные.
— Я обманщик? — угрожающе спросил Антошка. Темные конопушки на его носу еще больше потемнели. — А хочешь, докажу! Я знаю такое!..
— Ничего ты не знаешь.
— Знаю. Вот это что по-твоему?
— Где?
— Все это. Все вокруг?
Малыш рассмеялся.
— Такой большой, а не знает!
— Все это ненастоящее.
— И речка?
— Какая это речка!
— И лес?
— Разве это лес? Одна видимость.
— И птички?
— Птички вроде настоящие…
— Ага, — обрадовался Малыш. — Не знаешь!
Антошка растерялся.
— А ты в лес ходил?
— Ходил.
— С тетей Полей? По тропиночке?
— Ага.
— Цыплята желтоносые! Ни на шаг от курицы. Самое интересное там и начинается, куда вас не пускают.
— Тетя Поля говорит: придет время, и мы все узнаем.
— А сейчас тебе неинтересно узнать?
— Интересно.
— Тогда слушай, что я скажу…
— Не хочу слушать, — заупрямился Малыш.
— А если сам увидишь, поверишь?
— Поверю.
— Тогда пошли.
Поделиться книгой: