Сказки по телефону, или Дар слова

– Что-то не понимаю, – признался Дымшиц.

Иванин встал, сдвинул дубовую панель за столом покойного председателя, открыл дверь в комнату отдыха и кивком, в котором проглядывала воля пятидесяти процентов голосующих акций, пригласил Дымшица внутрь. Там, в комнатушке, они сели в удобные кресла перед диваном, по-хозяйски распорядились коньяком покойного Гены и долго, на новом уровне доверительной близости, определенном невосполнимой потерей, обсуждали сложившуюся ситуацию. Иванин в основном говорил, Дымшиц в основном слушал и думал.

Оказывается, вдова Гены Котова пребывала в полной уверенности, что его двадцать пять тысяч акций дают пятьдесят тысяч годового дохода, тогда как только в прошлом году, к примеру, прибыль выплачивалась в размере десяти долларов на акцию. Так ее информировал сам Гена, а из каких соображений, остается только догадываться, имея в виду, что он давно обстоятельно подращивал и подкармливал замену жене из этих, с ногами и губищами. Короче, напуганная последними событиями вдова намекнула, что за полмиллиона с удовольствием избавится от опасных и непонятных бумаг. У самого Иванина таких денег не было, он порядком поиздержался на запасной аэродром в Испании, с кредитом тоже не выгорит, пока не улягутся страсти (Дымшиц понял, что про кредит говорилось не голословно: уже потыкался по банкирам, шустряга), но с помощью Дымшица, через его каналы они могли бы оформить кредит и выкупить у Татьяны акции.

– А бандиты?

– Вот именно. Второй вариант: откупиться этими акциями от мафии, а Таньке гарантировать пятьдесят тысяч годового дохода. Если запрятать их в производственные расходы, то не только мы, но и бандиты будут косвенно оплачивать Генкину смерть. Даже красиво.

– И недорого, – согласился Дымшиц. – Осталось только убедить Татьяну отдать тебе акции.

Иванин напрягся, покраснел, потом небрежно, ногой выпихнул из-под дивана кейс. Дымшиц заломил бровь.

– Она мне отдала под расписку, – как будто стыдясь чего-то, признался Иванин.

– Вот дура, – весело посочувствовал Дымшиц. – От таких жен надо избавляться еще при жизни. И Генка хорош: он что, их дома держал, не в банке?

– В домашнем сейфе. Только вчера открыли.

– Хороший ты друг, – похвалил Дымшиц. – Надежный.

– Я Таньке пообещал, что она при любом раскладе будет получать не меньше, чем при живом муже, – вроде подыгрывая Дымшицу, но все же оправдываясь, сказал Иванин. – Она была очень тронута.

Дымшицу захотелось взглянуть на акции, но было в этом желании что-то постыдное и непристойное, идущее не от компаньона – к непристойностям других он давно притерпелся, – а от себя самого, что обижало самолюбие и заставляло держаться в узде; взнуздывая себя, он невольно дистанциировался от компаньона, ищущего сочувствия и поддержки.

– Отдавать акции этим шакалам я не хочу, – размышлял вслух Тимофей Михайлович. – Обманывать вдову покойного компаньона мне тоже противно. С другой стороны, раз уж они попали нам в руки – надо подумать, как распорядиться ими с умом. Чувствую своей этой самой, тут есть во что поиграть.

– Подумай, – согласился несколько уязвленный Иванин. – Только чтоб не получилось так, что перед мертвым компаньоном у тебя больше обязательств, чем перед живым.

Дымшиц задумчиво взглянул на партнера.

– Не горячись, Костя. Я такой же бизнесмен, как и ты, и считаю ничуть не хуже тебя. Может, даже быстрее. Просто я не работал в комсомоле, так что с некоторыми напрягами этико-морального свойства давай считаться.

Иванин хмыкнул, давая понять, что извинения приняты, потом достал из кармана ключ и пошел к двери за буфетом, которую Дымшиц поначалу принял за дверь в кладовку.

– Я тут надыбал утром одну занятную вещь. Думаю, она поможет тебе в борьбе с напрягами.

Он открыл дверь, а ключ широким жестом передал Дымшицу.

В каморке двоим было не развернуться. Тимофей Михайлович застрял на пороге, а компаньон сел за пульт с четырьмя мониторами, который занимал практически всю каморку. Пощелкав тумблерами, Иванин обернулся, наслаждаясь реакцией Дымшица. На четырех полыхнувших голубым сиянием мониторах высветились: кабинет Дымшица; кабинет Иванина; менеджерская комната переговоров на втором этаже; вестибюль.

– У нашего Гены была мания величия, – весело подытожил Иванин. – По-моему, он косил под дядюшку Джо. А теперь обрати внимание, Тимофей, какой тебе особый почет, – он защелкал тумблерами, и на всех четырех мониторах под разными ракурсами высветился кабинет Дымшица. Поплыл наезд на одном экране, потом на другом. Запросто считывались записи в настольном календаре. На другом экране из визитного кармана пиджака, висевшего на спинке кресла, выглядывала паркеровская ручка.

– Четыре камеры, Тима, четыре камеры! – Иванин аж хрюкнул от восхищения. У всех по одной, а у тебя целых четыре! А ведь вы с Петровичем вась-вась, чуть ли не друганы!

Кровь бросилась Тимофею Михайловичу в голову, он скрипнул зубами и, не помня себя, побрел к дивану. На глаза попалась бутылка, он схватил, ополовинил ее одним зверским булькающим глотком и с размаху шваркнул о стену: резная бутыль ахнула, брызнула хрустальным дождем, колким бисером, Иванин выскочил из каморки и захрустел по нему, а на стене оплывала лихая коньячная звезда.

– Как я вас ненавижу, уроды! – прорычал Дымшиц, заваливаясь на диван и хватаясь за голову. – Ублюдки, комсомолисты, паскудные зализанные рожи! обмылки! обмылки!

– Я же не знал, Тима, я только сегодня обнаружил эту подлянку, клянусь! запаниковал Иванин. – Мой кабинет тоже просматривался, а я там, между дрочим, не только делами занимался!..

Дымшиц захрипел, застонал, захохотал одновременно; потом, когда судорожный смех отпустил, опять схватился за голову.

– Гена Котов!.. – воскликнул он в изумлении. – Гена Котов, жареный карась! Ты меня удивил, Гена Котов. Как же глубоко в вас сидит, – посочувствовал он, приглашая Иванина поудивляться вместе. – Это, наверное, не болезнь, а такая порода. Результат скрещивания.

– Тим, я клянусь…

– Верю, верю…

Дымшица пробило на нервный, свистящий, почти старческий смех.

– А все-таки вы убогое племя, комсомолисты, – сказал он, откашлявшись и отсморкавшись. – Такую страну ухитрились засрать, потом просрать, а знаешь почему? Потому что из всех дел больше всего любили вот это – подглядывать в щелочку.

Компаньон промолчал.

– Ладно, – подытожил Тимофей Михайлович. – Убедил. За коньяк извини, но, как говорится, – у нас, у золотарей, свои подходцы к одеколонцу. Тебе, конечно, не доводилось в армии нужники разгребать? А у меня, Костя, за службу сорок пять суток губы и пять нужников. После этого кажется, что все на свете пропахло дерьмом, только одеколоном и выручались. Одеколон, если внутрь, он настырней любого дерьма.

– Это к чему? – поинтересовался Иванин.

– Хрен его знает, – честно ответил Дымшиц. – Давай сперва поглядим, что у этого стервеца в чемоданчике…

…В последних числах июня, когда Тельман Хоренович Мавроди наконец-то обескуражил армию своих вкладчиков, признав, что она ему проиграла, а ошеломленные вкладчики не поверили и продолжали гадать, чем еще порадует благодетель, – в это самое время переговоры между Дымшицем и Андрюшей подошли к концу. Двумя днями ранее между концерном и Татьяной Котовой был заключен договор, по которому пакет акций покойного председателя переходил в полную собственность «Росвидео». Концерн выкупал их за пятьсот тысяч долларов, которые, согласно договору, оставались на его счету под 15 % годовых и не могли быть востребованы ранее, чем через пять лет. По итогам этого соглашения собрание акционеров в лице Дымшица Т. М. выразило генеральному директору концерна Иванину К. Д. свое глубокое удовлетворение, особо указав на глубину порядочности и безмерность чисто мужского обаяния последнего.

С Андрюшей переговоры шли туже, тем не менее Дымшиц дожал несимпатичного своего контрагента и за день до окончательного урегулирования имел что сообщить Иванину и Николаю Петровичу. На этот раз они собрались у исполнительного директора – от переезда в кабинет Котова Дымшиц пока воздерживался – дабы подвести предварительные итоги и обсудить диспозицию на завтрашний день.

Ситуация вырисовывалась следующая. Андрюша по-прежнему представлял интересы Кондрата, который как раз сегодня выходил из Бутырок под залог в полторы тысячи минимальных зарплат, или, выражаясь по-русски, в двадцать тысяч долларов. Кондрат становился беспечальным собственником акций, Андрюша официальным управляющим пакетом в интересах собственника. В этом качестве он претендовал на место в совете директоров, в чем ему было вежливо, но тактично отказано. Сколько при эдаком раскладе беспечальный Кондрат будет гулять по свету – это, полагал Дымшиц, их собачье дело. Фактически пакет уходил из-под контроля и начинал жить собственной, скорее всего уголовно наказуемой жизнью.

– Жалко, – Иванин вздохнул.

– Акции жалко, – подтвердил Дымшиц. – Но помирать жальче. Зато теперь, когда варяги завязаны на бюро, у нас есть определенные гарантии безопасности. Теперь по завтрашнему дню. В семь вечера Кондрат привозит деньги и получает акции…

– Какие деньги? – удивился Иванин.

Дымшиц в свою очередь удивился постановке вопроса.

– Вообще-то доллары. Я этому долбаку Андрюше неделю объяснял, что акции не могут быть переданы бесплатно, что мы подотчетная организация, что какая-то чисто символическая сумма должна быть уплачена. Честно говоря, я рассчитывал на символические пол-лимона, но Андрюша, зараза, уперся и ни в какую: не бывает таких символических сумм, хоть тресни. Короче, сошлись на ста тысячах наличными…

Иванин захлопал себя по ляжкам и восторженно заулюлюкал.

– …и в скорбях великих обретешь радость сущего, – прокомментировал Дымшиц. – Вот до чего дожили, братцы: за смерть товарищей деньги берем, – он вдруг замолчал, насупился и засмотрелся на побелевшие костяшки кулаков. – Не было еще такого позора… А я взял. Взял эти отступные поганые, чтобы с них платить пенсию семье Олега, Генкиного водителя…

Обломанный Иванин тоже насупился и засопел, как правительственный чин в церкви.

– Короче, – продолжил Дымшиц, – завтра в семь вечера Кондрат привозит деньги и загребает акции. При нем будут два охранника с правом допуска сюда, в кабинет – и все, потому как Андрюше напоследок было указано строго на… Тебе, Костя, тоже не стоит светиться – мы с тобой теперь те самые два яйца, которые лучше не класть в одну корзину. Вот тебе оба экземпляра, просмотри и подпиши либо сегодня, либо завтра до обеда. А к вам, Николай Петрович, разговор особый и деликатный…

По уходу Иванина Дымшиц пересел за совещательный стол, напротив Николая Петровича.

– Не передумал?

– Нет, Тимофей Михайлович. На Кондрата я работать не буду, это однозначно.

Дымшиц взглянул на него с хищным прищуром.

– Не подумай, что я тебя уговариваю. Может, сам себя уговариваю. Противно? Да. Паскудно? Да. Но боюсь, неизбежно. Не могут в одной стране нормально развиваться две экономики. Либо они сливаются, либо война. Даже твое бюро, видишь, идет на контакт с ними и работает под обыкновенную «крышу».

– Бюро не взрывает людей, – возразил Петрович. – Сливаться с ними – значит погубить душу, Россию, своих детей навсегда.

– Однозначно?

– Более чем, Тимофей Михайлович.

Дымшиц задумался.

– А ведь, пожалуй, чистых производств уже не осталось.

– Ничего, – заверил Петрович. – Мы с ребятами работу найдем.

– А зарплату будете получать по-прежнему в долларах, – подытожил Дымшиц. И налоги по-прежнему будете недоплачивать родимой стране. Нет, Николай Петрович, не все так однозначно. Да и какая, между нами говоря, разница, Котов или Кондрат?

– Я понимаю, Тимофей Михайлович, что вы имеете в виду, но разница есть. Она на уровне биологии. Геннадия Павловича можно было уважать или не уважать, любить или не любить, но при всем при том он был человеком. А Кондрат людоед. Если с людоедами по-людски, они нас всех собьют в стадо для шашлыков.

– А как ты определяешь людоедов?

Петрович усмехнулся.

– По запаху. От них жареным пахнет.

– Сложно все это, – подумав, заключил Дымшиц. – Хотя, конечно, на что охотнику полагаться, если не на чутье… Ладно, Петрович. Настаивать не могу, но просить прошу: оставайся. Окладом и пониманием не обижу, это само собой. Ответа, окончательного ответа жду завтра, после визита Кондрата. Только учти: Кондрат мне нужен тепленький, благостный, как после баньки – настоящий такой победитель, шагнувший из Бутырок в миллионеры. Ты его не дразни. Будешь сидеть в той самой смотровой комнатушке и следить за народом в четыре камеры. Сюда, в кабинет, подбери двух самых веселых и находчивых, чтоб не просто паритет обозначали, а и выпить могли, и компанию поддержать в случае чего. И еще: вот этих горошин-микрофончиков, которые вы в уши закладываете, ни у кого быть не должно. Только у меня. Даже из наших никто не должен догадываться, что мы контактируем.

– Давайте подробнее, Тимофей Михайлович.

– Подробнее не могу. Но настаиваю.

– Я без связи с ребятами тоже не могу… – Петрович задумался. – Ладно, сообразим. А все-таки, Тимофей Михайлович – поделитесь задумкой, давайте отработаем профессионально…

– Нечем делиться, Петрович, – признался Дымшиц. – Мыслей нет, в голове пусто. Единственное, что знаю, – я его отсюда так просто не выпущу. Это точно.

…На другой день – это была пятница – Дымшиц с утра пораньше наведался в родной банк и забрал из персонального сейфа портфель с акциями. Другой очень похожий кейс принес перед обедом Иванин. Стребовав с исполнительного директора расписку и проследив, как уплывают в железный несгораемый шкаф акции, компаньон долго еще зудел ни о чем и поглядывал в сторону шкафа, тоскуя взором; Тимофей Михайлович догадался, что тот собирается до вечера караулить сейф, и соблазнил Иванина обедом в «Савое».

Отобедав, они наконец расстались: компаньон поехал домой ждать телефонного отчета о встрече с Кондратом, а Дымшиц пешком по Столешникову да по Тверской вернулся в офис. До семи он успел переговорить с Петровичем и подробно проинструктировать на предмет вечернего мероприятия секретаршу, далее работал в обычном режиме, едва не прошляпив приезд гостей.

– Тимофей Михайлович! – пророкотал телефон голосом секретарши. – Николай Петрович на связи…

Дымшиц снял трубку.

– Тимофей Михайлович, Кондрат приехал. С ним Андрюша и два охранника.

– Вот репей! – возмутился Дымшиц. – Ладно, запускай всех.

– Тимофей Михайлович…

– Слушаю.

– Микрофончик-то вставьте…

Дымшиц чертыхнулся, достал из кармана завернутую в платок горошину микрофона и вставил в ухо. Под куполом черепа отчетливо прозвучало:

– Как слышите?

– Отлично, – ответил Дымшиц в телефонную трубку.

– А трубочку положите, – подсказал Петрович. – Вот так.

Тут только Дымшиц сообразил, что его видят и слышат. Хоть бы предупредил, подумал он, убирая со стола лишнее.

– Тимофей Михайлович, к вам тут целая делегация, – доложила по селекторной связи Карина Вартановна.

– Запускайте, – распорядился Дымшиц.

Вошли шестеро: два подтянутых моложавых сотрудника службы, между ними Кондрат с Андрюшей, оба с кейсами, и два здоровенных вспотевших лба. Дымшиц пошел навстречу, выманивая гостей на себя; в расчетной точке они пожали друг другу руки, Дымшиц сказал «приветствую» и указал Кондрату уготованное ему кресло.

– Никак Андрей Владимирович, – насмешливо поприветствовал он, не подавая, впрочем, руки. – А мы уж и не надеялись… То есть наоборот. Ну да ладно бери кресло, подсаживайся. И вы, орлы, не маячьте, – он махнул на кресла в конце стола, два по одну сторону, два по другую, распорядился насчет напитков и, взяв со стола рабочую папку, сел напротив Кондрата с Андрюшей, спиной к окнам.

– Как отдыхалось?

– Отдыхалось спасибо, – Кондрат кивнул, – дай Бог вам всем, господа хорошие, тем же черпаком по тому же месту. А где этот супермент долбаный, почему не встречает? Стесняется? А то я с его подачи нахватался вшей на Гавайях-то, руки чешутся отблагодарить.

– Это успеется. Он вообще-то такой – любит, когда его работу ценят. Глядишь, еще и подружитесь.

– Это точно, – охотно согласился Кондрат. – Хотя подружка из него, я думаю, так себе.

Карина Вартановна, многоопытная секретарша Дымшица, принесла стаканы и несколько бутылок боржома, Дымшиц тем временем передал подготовленные экземпляры договора один Кондрату, другой Андрюше. Андрюша, щелкнув кейсом, извлек рабочую копию, по-хозяйски сдвинул все три экземпляра и стал сверять; Кондрат, не желая отступать на второй план, вчитывался через его плечо в близлежащий лист, потом заскучал, дернул щекой и обратился к Дымшицу:

– За тобой, исполнительный, тоже, между прочим, должок. Мы ведь теперь в доле, почти подельники, а ты с моим помощником обращаешься, блин, как с плечевой: употребил и выбросил из машины на…, – так вроде бы алогично закончил фразу Кондрат, но ведь и не удивился никто. – По какому такому праву ты запрещаешь ему сюда ходить? Он мой поверенный, блюдет мои интересы и имеет полное право знать, как вы тут крутите-вертите мою долю. Тут даже базарить не о чем, а просто вписать в договор отдельной строкой – имеет право – и точка.

Тимофей Михайлович побагровел.

– Все твои права акционера прописаны законом, в полном соответствии с которым составлено соглашение, – возразил он. – А кроме того, мы с тобой не подельники, Кондрат. У тебя своя доля, у меня своя. Путаться у меня под ногами, пока я руковожу концерном, не будет никто: ни ты, ни тем более твой помощник. И напрасно ты его сравниваешь с плечевой. Это такая плечевая, которая запросто вышвырнет на ходу любого водилу. Любого, Кондрат.

– Это вы обо мне, Тимофей Михайлович? – удивился Андрюша, сверкнув очками.

– Об тебе, голубчик, об тебе… И ты это знаешь, Кондрат: все, к чему Андрей Владимирович прикасается, с концами отходит к юго-западным. С концами.

– По-моему, это не деловой разговор, – заметил Андрюша, не прерывая сверки.

– Ваше мнение, Андрей Владимирович, меня не интересует даже в последнюю очередь, – сообщил Дымшиц, в упор разглядывая Кондрата. Тот сверлил его ответным непроницаемым взглядом, играл желваками и усмехался.

– Берешь на понт, исполнительный?