Помоги проекту - поделись книгой:
— Мешок занятой… Вот бурак.
Зотов взял бурак, вытащил деревянную крышку, понюхал.
— Много ли тут унесешь?
— Много. В него цельное ведро браги уходит… И не сомнутся, если пироги, — горячо вступился за бурак Карасев.
Бурак был большой и легкий. Повертели, повертели и решили взять. Маруся вытерла с него пыль подолом платья, а нести поручила Сене, имевшему теплые варежки. Переменив свечку в звезде, отправились к инженеру.
На улице было по-прежнему тихо и пусто. Но вот в Заречье залаяла потревоженная собака; ей сразу ответила другая, третья, и скоро целый собачий хор заливался на разные голоса.
— Вот разбрехались! — заметил Вася, шагавший впереди. — И чего лают попусту?
— Дразнят! — ответил Кузя.
— Это зареченские. Там в каждом доме собака, — сказал Сеня.
— Злые, кусачие, — еле шевеля губами, подтвердила Маруся. — Из-за них мамка боится в Заречье ходить.
— А чего к ним ходить?
— Работать.
— Выжиги! — выругался Сеня.
Заречье во всех отношениях походило больше на село, чем на рабочий поселок. Жили там крестьяне, переселившиеся из деревень со всем скарбом и живностью. Работали они сезонно, в лесу, на лесосплаве, а кто имел своих лошадей, возили зимой древесный уголь в больших плетеных коробах. Летом большинство заречных занимались крестьянством. Сеяли пшеницу, овес, косили, развели огороды. Женщины из Заречья торговали на базаре яйцами, молоком, сметаной, творогом, шерстью, домотканым полотном, лаптями. Между Заречьем и остальными поселками была старинная вражда, и даже молодежь остерегалась ходить на гулянье в рабочие поселки. Малейший повод — и разгоралась драка.
Лай прекратился так же дружно, как начался, и в тишине остался только один звук: хрупкий, отрывистый скрип торопливых шагов. Васе казалось, что этот скрип никто не слышит, кроме него, как не слышат, когда звенит в ушах.
Когда ребята свернули в переулок, где жил инженер Камышин, перед ними, как из-под земли, выросла высокая темная фигура мужчины.
От неожиданности ребята шарахнулись в сторону, но человек тоже остановился и пристально уставился на них.
Так они некоторое время стояли молча, разглядывая друг друга.
— Славельщики со звездой… — неопределенно произнес человек. — Это хорошо… Кто у вас главный?
— А что? — спросил Вася.
— Ты знаешь, где живет Денисов, по прозвищу Медведь?
— А ты кто такой? — спросил в свою очередь юноша. — Не здешний?
— Нет… Я князь Абамелек-Лазарев — хозяин копей.
Ребята переглянулись.
— Врешь! — вырвалось у Кузи.
— А разве я не похож на хозяина? Ты его видел когда-нибудь?
— Нет. Он здесь не живет. Он в Питере живет, — смело ответил Кузя, но в это время его дернули за полу, и он замолчал.
— Ну так как? Кто мне покажет дорогу к Денисову? Пятак получите.
— А на что тебе Денисов? — спросил Вася, подозрительно разглядывая мужчину. Голос его был знаком, и где-то он видел этого человека, но никак не мог вспомнить где.
— Фу, какой ты любопытный! Значит, надо, если спрашиваю.
Вася задумался. Времени было уже много, и он боялся опоздать к инженеру. А к инженеру у него было серьезное дело.
— Ладно… Марусь, покажи ему дорогу.
Девочке не понравилось такое поручение, и она решительно замотала головой.
— Ты не бойся. Зайдешь погреться у Кости и вертай назад. Мы пойдем к Камышину, — успокоил Вася и, не дожидаясь согласия, подтолкнул ее в спину. — Иди, иди. Тут близко.
— Идите за мной, дяденька, — неохотно сказала девочка и быстро зашагала в обратном направлении.
Когда фигура человека скрылась за поворотом, ребята направились к дому инженера.
Маруся бежала быстро, постоянно оглядываясь назад. Ей казалось, что «бородач» вот-вот наступит ей на пятки, так близко и громко скрипели его шаги.
— Как тебя зовут? — приветливо спросил он.
— Маруська.
— Отец у тебя в горе работает?
— Нет. Он на домне работал, только его уже нет… Помер! — охотно ответила девочка. — Когда против царя бунтовали, он тоже ходил стрелять. В него три пули попали. Фершал сказал, что он выживет, а он и не выжил.
— А мать у тебя есть?
— Есть. Мамка шибко голосила, когда он помер.
— А где она работает?
— Она вместе с тетей Аришей на угольных печах.
— С какой Аришей?
— А мать Карася, Ариша, — знаете? Они ночью ходят, уголь жгут.
— Далеко нам еще идти?
— Не-ет! Живо добежим! До Почайки спустимся, а там рукой подать.
— А ты не замерзла, Маруся?
— Не-ет… Я только с виду хлипкая, а на самом деле ничего… Я, дяденька, бойкая!
Некоторое время шли молча. Спускаясь с горы, прошли мимо крытого колодца, — место, называемое Почайкой. Девочка постоянно убегала вперед на несколько шагов, затем останавливалась и, подождав мужчину, шла рядом. Ее мучил какой-то вопрос, но она не решалась заговорить. Тот это заметил и ласково спросил:
— Ты мне что-то хочешь сказать, Маруся?
— Дяденька, а вы верно хозяин?
— Нет. Я пошутил.
Маруся облегченно вздохнула. Она, конечно, не поверила и сразу поняла, что дяденька пошутил. Не такая уж она глупенькая на самом деле. Но все-таки проверить не мешало. А вдруг правда! В сказках бывают и не такие чудеса. Даже с царями встречаются.
— А я думала, вы, и верно, хозяин… А только смотрю, зачем вы пешком ходите… Он ведь шибко богатый, хозяин-то? Да?
— Да.
— У него денег, поди, цельный короб. Все на него работают, а он только деньги считает… Дяденька, а на что ему столько денег?
— Жадный он, Маруся.
— Он скупой?.. У нас бабка рядом жила… Вот была тоже скупая. В церковь ходила милостыньку просить, а копейки все прятала… Вот скупая, вот скупая… Лучше бы пряников купила.
Крутой спуск кончился. Дорога шла у подножия горы. Справа, над дорогой, показался небольшой домик.
— Дяденька, ты прямо по этой дорожке иди. Тут и живет Денисов. Вон он где, дом! — сказала Маруся, показав рукой на тусклый огонек в окне.
— Зашла бы со мной погреться.
Девочка на секунду задумалась. Она действительно замерзла, в особенности руки. Кроме того, хотелось повидать Костю и продолжить разговор с приветливым «дяденьком», но она боялась отстать от своих и поэтому упрямо замотала головой:
— Нет. Я побегу!
Мужчина оглянулся по сторонам, с минуту стоял неподвижно, прислушиваясь к удаляющимся шагам девочки, и наконец решительно свернул с дороги в проход, вырезанный лопатой в сугробах снега.
Кандыба широко открыл глаза. Большие кольца разных цветов плавали в темноте, растягиваясь и сжимаясь. Постепенно они стали желтеть, сливаться вместе, пока не образовали один сплошной круг. В ушах гудело, словно туда нагоняли воздух и он не выходил обратно, раздувая и без того разбухшую голову. Сознание возвращалось медленно. Круг перед глазами сузился и превратился в лампу. Она еще имела неясное очертание и покачивалась вместе со столом, но это была знакомая лампа. Сквозь шум в ушах начал различать какое-то пощелкивание и понял, что это трещат в печке дрова. В затылке появилась острая боль, будто туда вколотили гвоздь. Боль все усиливалась, и хотелось пощупать, не вбили ли туда действительно… Но странное дело: ни рук, ни ног Кандыба вообще не чувствовал, словно ничего, кроме тяжелой, налитой чугуном, разбухшей головы, у него и не было.
Прошло еще немало времени, пока он окончательно пришел в себя и понял, что лежит на полу в участке, около печки. Появились руки, ноги, и Кандыба, с трудом перевернувшись, на четвереньках добрался до стола.
Надо было бежать во флигель, где жили городовые, наряжать погоню за беглецом, но не было сил. Все тело расслабло, ноги дрожали и в горле щекотало хуже, чем после попойки.
Ухватившись обеими руками за край стола, он встал и грудью навалился на него. Согнув голову, как бык, дышал отрывисто, со стоном, и каждый раз с рычанием из груди вырывались слова.
— Ой, худо мне!.. Ой, смерть моя!..
В таком положении его застал пристав, вернувшийся вместе со священником.
— Ты что, болван? Напился, что ли?
Услышав строгий голос начальника, Кандыба поднял голову и мутными глазами бессмысленно посмотрел вокруг.
— Ой, ваше высокоблагородие! Убежал… По затылку… Ой, чуть не убил!..
— Кто убежал? Кого убил? Чего ты бормочешь? Говори, как следует! Раскис, как баба! Ну! — прикрикнул пристав.
Это подействовало. Продолжая держаться за стол, Кандыба выпрямился, скорчил болезненно-страдальческую гримасу и, широко открывая рот, как рыба на суше, начал рассказывать.
— Так что, убежал… Бродягу тут… бродягу без вас задержали… Вот… беспаспортный… Сидел тут у печки… Вот отец Игнатий видели. Сидел и сидел… все ничего… А потом схватил полено и по голове… вдарил… Меня по голове. Ой!.. Ваше высокоблагородие… сюда, по затылку… В глазах потемнело… Думал, смерть пришла…
Говоря это, Кандыба закатывал глаза к потолку, моргал, часто прикладывал к груди то одну, то другую руку.
Страдальческое выражение на толстом красном лице с большими пушистыми усами делало его смешным и сочувствия не вызывало. Казалось, что он представляется, преувеличивает. Не верилось, что этот тупой, грубый человек может испытывать какую-то боль и что-то переживать.
«Телячьи нежности», — подумал пристав, а когда Кандыба умолк, с презрением процедил сквозь зубы:
— Болван! Так тебе и надо! Я бы еще добавил. Вперед умнее будешь!
— Ваше высокоблагородие! Я за веру, царя и отечество… Дозвольте доложить, облаву надо… погоню! Никуда не денется. Не здешний…
— Замолчи! Без тебя знаю, что надо делать.
Побег бродяги мало беспокоил Акима Акимовича. Сейчас все его мысли были заняты так неожиданно появившимися крамольными словами, и он, как хорошая собака, почуял свежий след.
— Выйди на двор. Остудись! — сказал он и, резко повернувшись, ушел в свой кабинет, но сейчас нее вернулся с листком бумаги. — Где евангелие?
Кандыба с недоумением посмотрел сначала на священника, затем на пристава.
— Евангелие?
— Ну да, евангелие! Что он, у тебя из башки последние остатки мозгов вышиб? Евангелие, которое отец Игнатий принес?
Кандыба вспомнил все и со страхом открыл сундук. Евангелие лежало на месте.
Священник помог найти страницу.
— Один и тот же отпечаток… — обрадовался пристав, сличая отпечаток на листке и евангелии. — «Далой»! И здесь ошибка… Странно! В двух простых словах — и ошибка…
— Темный народ, неграмотный, — заметил отец Игнатий и горестно вздохнул.
На лице священнослужителя, как маска, застыло обычное выражение кротости и умиления. Глядя на него, можно было подумать, что все это его не касается, что в полиции он оказался по недоразумению, случайно и что, как убежденный служитель бога, далек от дел мирских. Но хищный огонек любопытства в глазах выдавал, и Кутырин, еще мало знавший священника, понял, что имеет хорошего помощника и советчика.
— Нет. Прокламации они без ошибок печатали. Народ они грамотный… ученые. Инженеры среди них имеются… подзуживают. К сожалению, покровители мешают. Я бы им показал, как в революцию играть… — говорил он с раздражением и ходил по комнате, размахивая евангелием. — Поиграли… Довольно! Либералы проклятые! Они не могут жить просто так, без идей. Скучно, видите ли. Вот и доигрались, допрыгались… А сейчас в кусты! Извольте, расхлебывайте кашу…
Кандыба слушал и не понимал, на кого сердится начальник, а священник стоял около печки, задумчиво пощипывая бородку.
— Аким Акимыч, а не дети ли? — вкрадчиво спросил он.
Поделиться книгой: