Комплекс Ромео

Внутренне я уже проклинал выбранный способ «кошения» – другие решили свои вопросы более затратно с точки зрения денег, но зато эффективно и надежно. Мой способ состоял в оперативном спускании повесток в унитаз сразу же после извлечения их из почтового ящика. Надо было все—таки попробовать обзавестись ушибом головы в ту пору, когда в материнском загашнике еще водились деньги.

Последние четыре месяца я играл по восемь часов в день в пляжный волейбол. В близких к моему дому Озерках и на турнирах у Петропавловской крепости. В оставшееся время я изображал Сатану в театре—студии «Артефакт».

«Артефакт» был театром полулюбительским, произошедшим на базе самодеятельности Кораблестроительного института, именовался в народе, как правило, «артефаком» или «театром—факом» и славился разнородностью труппы, состоявшей из крепкого коктейля спившихся или сколовшихся вконец корифеев профессии и молодой поросли, получавшей крещение перед поступлением в институт.

3

Роль Сатаны в спектакле по бессмертному произведению Венички Ерофеева «Москва—Петушки» позволяла мне жить в этом театре и иметь некие основания для поступления в театральный институт ввиду того, что спектакль получил в городе неожиданный резонанс.

Именно благодаря этой роли на моем лице появилась устойчивая мина под названием «маска скорби и вселенского разочарования в человечестве как таковом», а поведенческим принципом стало неприятие очевидного.

Роль Венички в спектакле играл друг режиссера Виталик Морозов, а точнее будет сказать – самый пьющий из его друзей. Именно благодаря Виталику наш спектакль и получил широкую известность в театральных кругах.

За час до начала Виталик шатался по Большому проспекту и площади Льва Толстого, продавая билеты на спектакль со своим участием спешащим куда—то – куда угодно, но только не в театр – людям. С его стороны это было более достойным занятием, чем просто просить «добавить на пивко пять рублей». Получая деньги, он уверял потенциальных свидетелей своего триумфа: «Только обязательно приходите, слышите… Я вам все, все сыграю в чистом виде…»

Так оно на деле и было. В чистом виде все и игралось.

За пятнадцать минут до начала спектакля Виталик покупал в ларьке две бутылки водки и две бутылки портвейна для исходящего реквизита, одну портвейна он выпивал из горла по дороге на сцену, входя в театр со словами: «Ну вот теперь, блядь, можно и в Петушки. Где этот ебучий Сатана, пусть искушает…»

Дорога перевоплощения Виталика Морозова в Веничку по Петроградке с выпученными глазами от предвкушения высоты творческого полета и с четырьмя бутылками в руках стала притчей во языцех и фирменным знаком спектакля. Но то, что происходило дальше, было гораздо более страшным сценическим экспериментом, как с художественной, так и с человеческой точки зрения.

Это был перформанс не для слабонервных, по вполне понятным причинам притягивающий в ряды зрителей маргиналов со всего города. А в этом городе таковых всегда было немало.

Самое страшное в этом перформансе было то, что даже я – игравший равнозначную главную роль, как и Веня (конечно, только с точки зрения количества слов), этакий символ злого молодого поколения, которое сотрет все на своем пути, – даже я не знал, когда все это закончится и на каком месте пьесы. Впрочем, по законам жанра «перформанс», вполне возможно, так и должно было быть.

Бывали спектакли, когда Виталик выдавал по три раза один и тот же монолог, возвращая действие на одно и то же место под свист и одобряющее улюлюканье публики. Бывали дни, когда он плотно застревал на одном монологе, посылая весь дальнейший ход сюжета далеко и надолго. И вытащить его с этого места было невозможно. Если бы у меня не были готовы для этого специальные приемы.

Виталик мог сблевать в кульминационный момент собственной смерти с шилом в шее, сблевать смачно, в рык, утомленный жарким светом софитов и собственными перемещениями в тяжелом ограниченном пространстве сцены. Это как бы подчеркивало бесполезность и прозаичность жизни данного персонажа в моих глазах и было еще так себе… Но иногда спектакль мог с этого и начаться, особенно в летние месяцы. Тогда режиссер Бак с видом дирижера «Виртуозов Москвы» несся ко мне по закулисному коридору, размахивая руками и с криком: «С ведром! С ведром!!! Первый выход Сатаны с ведром!» И Веня, закончив блевать, освободив зал от случайных зрителей, которым сам же полчаса назад и втюхал билеты, отрывался от ведра и провозглашал: «Все, пиздец! Еду в Петушки!» И оставшийся зритель аплодировал стоя, чем на восьмой—десятой минуте действия мог похвастаться далеко не каждый творческий коллектив. Спектакль сразу получал необходимый драматический градус и верную направленность.

К пятому месяцу показов у меня возникло ощущение, что в итоге к нам стали ходить одни и те же люди, смакуя отличия одного спектакля от другого и солидарно с нами побулькивая в зале театральной водичкой. Фразы: «А на прошлой неделе вообще уснул в середине», «А в прошлый раз полез трахаться со Сфинксом и чуть не дал по морде Сатане, но тот оказался парнем вертким, хороший будет артист» – доходили до меня из зала постоянно.

Наиболее распространенным зрительским мнением был вывод о том, что только в подобном вертепе и можно поставить Ерофеева по—настоящему.

Гогот в зале стоял катастрофический, но смысл его человеку, пришедшему впервые и не читавшему данное произведение более двух раз, было не понять.

Фраза: «Все познается в сравнении» – это было про наш спектакль. Ибо смеялись в основном на неожиданные повороты сюжета, появляющиеся по воле в дупель пьяного и шатающегося по коридорам системы Станиславского по направлению к бездне человеческого саморазрушения главного героя.

Спектакль заканчивал я. Все зависело от количества выпитого Виталиком накануне, ибо закупка исходящего реквизита была по норме.

Вынесение многозначительным голосом приговора: «Какой же ты все—таки бестолковый, Веня», дальше удар шилом, вовсе не грустная песня «Летка—енька» – и конец. Бывали моменты, что нужно было прекращать играть даже на нервах нашей искушенной публики.

Если во время финальной сцены собственного убийства главный актер внезапно оживал и вновь начинал монолог про мальчика, или вовсе возвращался в начало спектакля, я набрасывался на него и душил, крича фразу: «Шило! Шило ему воткните в горло!» Тогда порешать Веню выходил тоже уже некрепко стоящий на ногах артист Петрович, игравший харизматичного кондуктора Семеныча.

Зал при этом скандировал: «Веня! Веня!» – и даже как—то раз раздались крики: «Сатана – пидарас!» – динамично, зло и бодро, как на стадионе.

4

Постоянное балансирование на грани провала и триумфа в театре, восьмичасовая ежедневная рубка в волейбол – а это был единственный в городе парк, где играли на деньги, а чаще всего приходилось играть на деньги, которых в кармане еще нет, так что нервяка в моей жизни хватало, – все это так или иначе отразилось на моем внешнем виде. Мужественное выражение лица и брутально—хищный блеск в глазах не изменяли мне ни на секунду. Даже в тот момент, когда приходилось выбирать у прилавка, что купить на последние деньги – йогурт или пиво, я делал это с мефистофелевской многозначительностью. Кое—что к тому времени я в своей жизни уже повидал. Это выгодно отличало меня от череды бандеросов, пивших пиво на деньги родителей и учивших последний месяц басню Крылова и монолог Чацкого «Карету мне, карету!». Они только вчера выбрались из—под маминого одеяла. Кто—то из этих ребят уже не ночевал дома три раза, а кто—то, может быть, – аж десять!..

…Я остановился у их компании. Три человека расположились по бокам от нее, один стоял за спиной, еще двое сидели возле ее едва прикрытых мини—юбкой ног. Что это были за ноги, губы, руки, глаза, волосы! Но рассказывать обо всем этом по отдельности не имеет смысла.

Только занимаясь сексом ежедневно, как кропотливой работой, утром и вечером, по системе два плюс два (два раза утром и два раза вечером) и когда утренняя партнерша не похожа на вечернюю, только тогда можно влюбиться по—настоящему. После долгих многомесячных воздержаний ведь можно обмануться и на что угодно кинуться, так? А в моем случае чередования подруг пляжно—развратных с театрально—озабоченными промашки быть не могло. Как у любого опытного, набравшего форму дегустатора.

Это была девчонка моей мечты, и я должен был спасти ее от этого назойливого окружения.

Решение поступать в театральную академию созрело мгновенно. Так я встретил во дворе приемной комиссии ее – свою Суку.

– Только не говорите, что вы поступаете к Петрову!..

– Почему? – хором, вытянув губы трубочкой, промычали бандеросы.

Она любопытным взглядом присоединилась к вопросу. Оглядывая меня с нескрываемым интересом молодой девушки, начавшей новую жизнь и стремившейся получить от нее все и как можно быстрее. Бойфренда в том числе.

– Зачем девушке с такой внешностью изучать театр в кокошниках? Вы мечтаете сыграть в массовке Островского?

– Нет, но… – Ее глаза загорелись еще большим интересом.

Естественно, подготовленный на все сто своим режиссером Баком, смакующим все циничные стороны театрального абитуриентства, я не прогадал.

У нее был монолог Катерины из «Грозы», и она прошла первый тур к Петрову.

– Господин Фильштинский! И менять к черту репертуар.

Мы посмотрели запись на собеседование к Фильштинскому. У нас было три дня.

«Дальше действовать будем мы!» – песня петербуржцев в исполнении Виктора Цоя. Но Сашка была, к счастью, не из Питера. Она еще и приехала из города Кемь. «Я—я! Кемска волость!» Не думал, что город с подобным названием еще существует.

Никаких школьных друзей, подруг, обещаний и обязательств. Все осталось в «я—я—кемска—волость». Это была не девушка, это был подарок, который нужно было забирать целиком и сразу. Бриллиант, валяющийся на дороге.

Один из любимых Баком законов театрального абитуриентства гласит: «Если абитуриентке хоть на миг придет в голову, что вы можете как—то помочь ей в достижении цели – делом, советом, рекомендацией, не важно, – как можно быстрее ведите ее в туалет и трахайте. Она будет жить этим мигом надежды».

Все—таки про другие вузы так не скажешь, верно? Впрочем, тогда я не рассуждал столь цинично. Уже с самых первых минут знакомства дряхлую кобылу цинизма подгоняла молодая гнедая по имени «влюбленность на всю… ну, короче, на долгие года».

Это не была силиконовая кукла, умирающая в самом начале секса, с истомными криками и закатываниями глаз. Эта была девка—огонь, для которой начало секса – это только начало праздника. Это была Николь Кидман в сцене расстрела деревни в фильме «Догвиль». Спокойная и сексуально вызывающая одновременно. Естественная, как кошка, искренняя, как ребенок, и смелая, как видавшая все виды шлюха.

«Пусть расстреляют всю деревню», – как бы каждые пятнадцать минут говорила она.

«Начните с этих шестерых отчаянных, – подумал я ей в ответ, – вы так и собираетесь разговаривать при них?»

– А почему вам не дадут главную роль, вы знаете? – спросил я.

«Стреляйте в них на хрен, пока они не запели…»

– Нет, даже не догадываюсь…

Я обежал глазами всех шестерых. Встретился взглядом с самым решительным из них.

Это была пятая партия, счет шестнадцать—пятнадцать в нашу пользу, и тут – такой пас!

«Ух, как я врежу по твоему мячику!» – Я глядел на него, улыбаясь.

– Пойдемте, объясню, – сказал я и протянул ей руку.

5

Все было уверенно и неотразимо. Они понятия не имели, кто я такой, а я слишком хорошо представлял, кто такие они.

В кабаке, после второй рюмки коньяка, от которого она отказывалась лишние двадцать секунд (но страх показаться «недостаточно зрелой для поступления» победил ложную скромность и неумение пить), она протянула мне пачку фотографий.

Как прекрасны кабаки на улице Моховой летом во время абитуры! Буквально не вздохнуть полной грудью от кипящего вокруг соблазна выразиться творчески, и лучше выразиться не один раз за вечер.

На фотках она позировала абсолютно голой в позах, выдуманных больным на голову северным фотографом. Хорошо, когда все развивается так стремительно.

Одна фотография особенно привлекла мое внимание: она на полу на четвереньках, упершись локтями в пол, а голова расположена на обнимающих щеки ладонях. Невинное улыбающееся лицо пятиклассницы, только что удравшей с последнего урока. А над головой возвышается прекрасной формы задница, светлая и готовая вот—вот разломиться, как спелое яблоко.

Я отложил себе эту фотку. Через шесть лет я улечу в Таиланд и Китай с этой фотографией и двадцатью долларами в кармане. И жизнь моя будет хоть и задницей, но отнюдь не аппетитной и не похожей на свежее яблоко.

А пока я лишь думал о том, что этот северный фотограф – старый похотливый козел.

– Возьму себе в подарок.

– А какой подарок будет мне?

Я оглянулся по сторонам. Как много знакомых лиц.

– Я познакомлю тебя вон с тем музыкантом, – сказал я, кивая головой.

– Знакомое лицо. А откуда ты его знаешь?

– Он пару раз был на моем спектакле, а я пару раз – на его концерте.

Все. Победа. Каким огнем восторга вспыхнули ее глаза.

– Так ты поступаешь или уже закончил?

– Закончим вместе. Договорились?

– Договорились…

– И лучше прямо сегодня.

Вечеринка у музыканта. Много народу. Человек шестнадцать—семнадцать. Хотя для коммуналки на улице Марата еще терпимо.

Измученный эрекцией, я устал гладить ее по колену.

Наконец кто—то взял гитару и запел.

Я пригласил ее на медленный танец.

– Пойдем, – просто сказал я.

Оттого, что мы резко поднялись, хмель ударил в голову. Мы крепко прижались друг к другу, чтобы не упасть, еще больше пьянея от происходящего.

– Пойдем, – снова сказал я и вывел ее в коридор.

Идти, честно говоря, было особо некуда.

В ванной кто—то уже блевал. Мы заперлись в туалете. Сырые от возбуждения, стали срывать друг с друга одежду, следя за тем, чтобы она не попала в ничем не защищенный от бактерий унитаз питерской коммуналки.

От такого стремительного развития событий я не смог вовремя собраться с мыслями. Она встала на колени и взяла в рот мой член.

Да как взяла! Клянусь, даже в моей богом забытой школе больше времени уделяли учебе.

Какая, боже, была во всем этом романтика и искренность!

Я стоял ошарашенный, вглядываясь в ее по—детски сосредоточенное лицо.

Неужели мне все это кажется? Она подняла глаза, и наши взгляды встретились.

В ее зрачках был отнюдь не алкоголь, не секс, не похоть и не удовлетворение.

Ее взгляд был спокойным, доверчивым и влюбленным.

Не менее влюбленным, чем мой. Он словно говорил: «Если вам нравится то, что я сейчас делаю, я готова заниматься этим постоянно. Мне так хорошо и уютно… А вам?»

Силы небесные, а как уютно было мне! Я чувствовал, что все в моей жизни переменилось. Наконец—то ко мне пришло чувство – большое и взаимное.

6

Я привел ее к Баку на следующий день.

– Мне нужно, чтобы она поступила.

Бак снял с испорченных чтением в пьяном виде глаз очки, протер их куском какого—то носка, извлеченным из кармана, надел их и долгим опытным режиссерским взглядом провел первый экспресс—анализ. Дольше и внимательней всего он рассматривал ноги, конечно.

– А у нее что, есть шансы не поступить?

Задача была актуализирована, и мы принялись за работу. Мне нужно было, чтобы она поступила именно со мной на один курс, и именно к Фильштинскому.

Услышав про Филю, Бак безоговорочно отмел мое предложение по изучению женского монолога про Пушкина—Евтюшкина из нашего культового спектакля.

Сколько я, сбегав за портвейном, ни уговаривал его остановиться на знакомом и принесшем мне успех материале, он отмахивался от меня как от мухи.

Уставив свой взгляд на то и дело появляющийся в пространстве мини—юбки белый треугольничек трусов, он то и дело бубнил:

– Нет, это все на хуй не нужно… Филе это на хуй не нужно… наши Петушки… и тебе другой монолог нужен… – и вдруг зашипел на ухо: – Я извиняюсь, а у нее сейчас стринги надеты? На хрен вам поступать, оставайтесь в студии – живите здесь. Поставим «Ромео и Джульету» – я давно мечтал, просто у меня все время не было пары… в смысле, у тебя не было пары…

– Перестань, Бак, – мы же обо всем договаривались… я поступаю и договариваюсь с мастером, что буду играть спектакль…