Помоги проекту - поделись книгой:
Роман Коноплев
Евангелие от экстремиста
Предисловие
Хотелось обойтись без предисловия. Теперь, очевидно, не получится. Книга была написана в феврале 2004 года, за двадцать дней, на одном дыхании. Почему выходит она год спустя, не раньше и не позже? Около года назад книга была размещена в сети, на Самиздате. Очень просили её попридержать от издателей и "массового читателя" лет эдак пятнадцать, чтобы доказать мне неверность моих догадок. Я решил воздержаться от публикации. Но события начали развиваться столь стремительно, что держать написанное целых пятнадцать лет больше нет никакой возможности. Потому что начали гибнуть люди, многие из которых мне небезразличны.
Год назад я предполагал, что книжка будет шуточной, как фильмы Кустурицы. Эдакая адская смесь революционного угара, секса, наркотиков и рок-н-ролла. Но прошел год, в течение которого сразу несколько её персонажей ушли из жизни при довольно странных обстоятельствах. Череда жутких смертей, одна за другой, выглядит слишком уж многозначительно.
В начале лета я навсегда потерял своего друга, Андрея Прокопенкова. Человека, которому многим был обязан и за многое благодарен. Мы расстались, выпив кофе на Брянском вокзале. Вокруг нас толпились люди, быть может, его кофе предназначался мне. Быть может, он столкнулся с чем-то несовместимым с жизнью тогда, в ночь моего отъезда. Он посадил меня в поезд на Приднестровье в три часа ночи, а, спустя девять дней Андрей приснился мне. Он сидел в черной комнате на маленьком разломанном диванчике и лишь разводил руками: "Вот такой я раздолбай". Вернувшись в Брянск, я обшарил полгорода в поисках друга, его дом в деревне, обзвонил общих знакомых. Его нигде не было, на связь он не выходил ни с кем. Один из моих друзей, служащий компании сотовой связи, распечатал звонки: последний с Андрюхиного телефона был на мобилу моей подружки Ю. Он позвонил, чтоб я спускался к машине. Это было девять дней назад. В ночь, когда я уезжал. Андрей собирался потаксовать еще пару часов, перед тем как поставить машину.
Нашел я его в гараже, возле машины, на этом самом диванчике, с исковерканным ужасом и залитым кровью лицом. Зажигание было выключено, бак полный, гараж закрыт изнутри. Это не отравление газом. Это не совсем ясно что. При невыясненных обстоятельствах умер мой друг с атлетическим телосложением, физически выносливый. Андрей всю зиму спал с открытыми окнами, занимался восточными единоборствами, бегал по пять километров. Он говорил, что "самая лучшая партия — это партия из одного человека".
Мой друг пролежал мертвым в гараже девять дней, и никогда теперь не узнать, что произошло после нашего с ним расставания. Андрей был мне очень близким другом, не раз выручавшим меня в самых тяжелых ситуациях. Он был мне и компаньоном в делах, и телохранителем, и просто верным товарищем. Настолько верным, что, пожалуй, был единственным на земле человеком, с которым за компанию можно было хоть копать траншею, хоть сидеть в тюрьме. Такого друга у меня, наверное, не будет уже никогда. Жизнь слишком коротка для новых поисков таких друзей. Что скрывается за скупой медицинской фразой "сердечная недостаточность", выяснить теперь невозможно. У него не было ни врагов, ни конкурентов, ни недоброжелателей. Он просто был рядом со мной последние два года. Практически постоянно.
Как и у большинства людей, я своих друзей могу пересчитать по пальцам, и, взглянув на происходящее с ними спустя год, вижу, что многие из них попали в большую беду. Этой бедой является активное участие в радикальных политических проектах, либо, как случилось с Андреем, нахождение "в поле" данных проектов. Кто тому виной?
Сегодня на территории нашей страны идет Большая Игра. Речь уже не идет о «развале», о «разбазаривании». По моему глубокому убеждению, нас, как страну, уже не разваливают. Нас добивают. Данные действия предпринимаются извне самыми разными структурами, не брезгующими ничем. На территории России благополучно действует мощнейшая группировка с серьезными финансовыми рычагами, влиянием, "своими людьми" во многих эшелонах власти. Проекты по уничтожению нашей страны долгие годы разрабатывались в недрах правительственных экспертных организаций США, аналитических центров, отделов спецслужб. Для создания более совершенного механизма уничтожения сначала СССР, а теперь России, эти люди с удовольствием использовали опыт и оценки бывших её граждан, отправившихся на Запад в поисках счастья во второй половине прошлого столетия. Политические и литературные эмигранты, бежавшие из СССР, в абсолютном большинстве своем, особо не раздумывая, вербовались западными спецслужбами. Это была самая маленькая плата за лояльность к ним, безопасность «там», за возможность в «их» учебных заведениях читать лекции, быть ведущими журналистами, популярными литераторами, далеко не бедными стипендиатами, многоразовыми грантополучателями.
Увидите их по делам… Плоды труда «засланцев» мы можем наблюдать на территории многих бывших советских республик — Украина, Грузия, Молдова, прибалтийские государства… Антироссийская истерия «там» и насаждение ненависти к любой существующей власти внутри самой России — это обязательные составляющие их трудов. За это платятся большие деньги. И эти деньги стоят того, поскольку богатства нашей страны по-прежнему огромны, и охотники до её добра не переведутся.
Однако, все эти странные, порой комические персонажи из голливудских фильмов — не в одиночестве ведут с нами свою войну. Вполне вероятно, что где-то чуть поодаль присутствует некая сила, вовремя отдающая приказы на уничтожение тех или иных лиц с целью «разогрева», придания той или иной политической группе образа "мучеников, страдающих за правду". На крови праведников можно «раскрутить» любую, даже самую нездоровую политическую силу, придать вес самой абсурдной концепции. В России много убивают. Случаются и политические убийства. Но в каждом конкретном случае стоит обращать внимание: кому это выгодно? Кому выгодны так называемые "политические убийства"? Как правило, последствия этих преступлений оборачиваются против имиджа пророссийски настроенных политиков. Как правило, политические убийства сваливают на зловещее «КГБ». То самое «КГБ», уничтоженное до основания Горбачевым и Бакатиным, перебежчиками-предателями и той её частью, которая, находясь «внутри» государственных структур СССР, явилась инициатором и автором уничтожения нашей страны.
Одной из политических групп, наиболее активно проявляющих себя на нынешнем постсоветском пространстве является Национал-большевистская партия. Её лидер, гражданин Франции писатель Эдуард Лимонов, вернувшись из долгой эмиграции, собрал под своим крылом группу молодежи в несколько сотен сторонников в разных уголках СНГ, провозгласив на заре перестройки новую политическую силу, обернув ее в национал-патриотические, пророссийские одежды. Многие потянулись на радикальные лозунги. "Веймарский синдром", безусловно, не минул Россию. Национальное унижение искало своего выхода наружу. И НБП дала возможность молодым людям открыто проявлять свои патриотические чувства. Тогда, в начале девяностых, быть русским националистом — не модно и бесперспективно. Любить Россию вдруг оказалось попросту стыдно, с утра до ночи отовсюду — с телеэкрана и радиостанций — неслись бодрые песенки длинноногих шлюх на один и тот же манер: "америкэн бой, уеду с тобой!". Многие, в том числе и я, в знак протеста против подобного положения вещей, примкнули к националистическим радикальным молодежным группировкам.
Но спустя десятилетие, после отставки Ельцина, власть в стране перешла в руки других людей. Это абсолютно очевидно для любого пользователя Интернет, регулярно следящего за настроениями зарубежных СМИ, упивавшихся раньше своей искренней любовью к президенту-алкоголику, превратившему нашу страну в посмешище. Нынешний президент и нынешняя Россия вызывают у наших "западных партнеров" абсолютно противоположные чувства, и, знаете, меня это не удивляет. Удивляет другое. То, что молодежные отряды русских национал-большевиков эпатажный парижский писатель, словно генерал Власов, перевел через линию фронта и посадил в чужие окопы. К Немцову и Явлинскому, Буковскому и Боннэр, Каспарову и Березовскому. В 1993 году, в октябре месяце, когда по Дому Советов под их рукоплескания били танки, под крики "раздавите гадину", сердца русских патриотов обливались кровью, а западная пресса обозначала происходящее в центре Москвы как "фашистский путч". Боннэр и Березовский радовались, когда русские убивали русских. "Русскими фашистами" тогда называли и защитников Приднестровья, отказавшихся ложиться под молдавских националистов.
Страна наша меняется на глазах. Выходя из опаленного Дома Советов, в 1993 году я и представить себе не мог, что одиннадцать лет спустя, в той же самой стране, в которой патриотов мучили и убивали, с национал-патриотической программой начнут выступать политики с самой различной репутацией. В то время как в либералы подадутся некоторые, уважаемые мной в прошлом люди. По моему глубокому убеждению, если нынешняя Россия так поперек горла стала Западу — значит, мы находимся на единственно верном, правильном пути. И свернуть с него, переметнувшись в стан неолибералов — это не просто ошибка. Это национальная измена. Таково, однако, мое личное мнение. И я никому его не собираюсь навязывать. Думайте сами, решайте сами. Думать и сомневаться — это всегда лучше, чем слепо идти за толпой.
Именно по этой причине мне очень не хочется призывать кого-либо на баррикады, указывая легкие пути к истине. Не хочется читать морали, проповедовать, поучать кого бы то ни было.
Персонажи этой книги — люди моего поколения. Мы все до одного, включая и меня в том числе — столь аморальны, сколь аморально время нас породившее. Столь же смешны, сколь смешно общество, на фоне которого многие герои этой книги — сама чистота и благопристойность. А на встречные вопросы от жаждущих проповедей относительно того, что я хотел, вообще-то, этой книгой сказать… Нет у меня прямых ответов, и не ищите их здесь. Хочу предложить лишь чаще обращать внимание на наших с вами предков. На их злой крестьянский ум, преодолевший всю эту кромешную массу режимов и идеологий двадцатого века. Хитрый крестьянский ум русского человека позволил ему пережить такое количество либеральных демагогов, державных придурков и мудрых вождей, что нам есть чему у него поучиться. Чтобы потом, на закате жизни, не было мучительно больно…
Когда жители Сатурна искали труп Филиппа Киркорова,
они посылали звездолёты. Но тело так и не нашли.
Оно, в некотором роде, в чертогах.
0. INTRO
— Ну что, «вождь», рассказывай нам, где, когда и при каких обстоятельствах стал ты агентом Франции и США. Имена, явки, пароли. Нас интересует всё. В частности, кем была поставлена задача спровоцировать вооруженный конфликт между Россией и её добрым соседом Казахстаном? Где находятся контейнеры с оружейным плутонием и биологические материалы, которые члены НБП собирались распылять с воздушных шаров над Дворцом Президента и его семьи? Кто вам должен был помочь с тыла? Где находятся цеха по производству боевых отравляющих веществ? Цеха, на которых день и ночь трудятся тысячи несовершеннолетних маленьких нацболов? Где это всё? Мы ждём объяснений.
— Можете меня убить, я ничего вам больше не скажу.
Кровь капала из глаз на бетонный пол. В одном из подвалов Лубянки шестеро в штатском вели непрерывный допрос уже на протяжении двух суток. Раздавленный, но не сломленный пожилой человек сидел на табуретке перед столом следователя. Следователь с ненавистью смотрел сквозь него и с оттяжкой бил по пальцам тонкой металлической линейкой.
— Мы ведь всё про тебя знаем, писатель. Знаем, как ты готовил заговор. А ведь тебя никто не поддержал. Народ хочет, чтоб тебя казнили. Народ негодует, как мог ты, ничтожный, бросить вызов самому величайшему из живых? Почему пошел против церкви, не попросил благословения Патриарха? Разве можно что-то делать без церкви? Без святых отцов? Без пастырей? Ты — страшный грешник. Тебе нет места на этой земле. Даже если мы выпустим тебя, а мы вряд ли тебя выпустим, — даже в этом случае тебя разорвет толпа. Так что я позабочусь, чтоб смерть твоя была хотя бы отчасти гуманной.
Человек, похожий на министра ФСБ Патрушева, с ненавистью долбанул по рукам линейкой еще раз. Ему не спалось, жутко хотелось домой. "Пустая, никому не нужная катавасия. Когда уже наконец-то поступит приказ? Скорее бы завершить всю эту глупую и долгую церемонию и спокойно разъехаться по домам".
Взорвался телефон. Лейтенант поднял трубку и передал ее министру: "На проводе Ужасный Пу. Сам. Вас требует".
— Слушаюсь, Ваше превосходительство!.. Так точно! Слушаюсь! — и быстро бросил трубку.
— Слышишь, сука, через десять минут с тобой будет разговаривать Верховный Главнокомандующий Евразии, Его Превосходительство Ужасный Пу. Смотри мне в глаза, сука! Сидеть ровно, никаких лишних движений. На вопросы отвечать кратко. Ужасный Пу не любит болтунов. Предупреждаю, что это вряд ли повлияет на решение твоего вопроса. Я не уверен, что ты протянешь до утра. Все хотят спать.
И уже остальным, сквозь зубы: "Приберите тут кругом, засыпьте кровь песком, вытрите ему лицо". Через обещанные десять минут заскрипели засовы. Подвал — есть подвал. Сырость и вонь. Дыба в углу. На стене — пулевые отверстия.
— Ну, здравствуйте, вождь, — молод и свеж этот Ужасный Пу. Застенчивая улыбочка. Пахнуло французским одеколоном и девочками. Острое личико резко двигалось влево-вправо, — Вы ведь, помнится, называли себя «вождём», не так ли? Расскажите мне, зачем это Вам? Вот эти заговоры, восстания? Вы ведь патриот своей родины, правильно? Так почему не исполняете Закон? Есть же Конституция, она у нас что, недостаточно демократична?
— Я пришел, чтобы отменить старый закон. И принести новый.
— А-а-а, "подтолкни, что падает"? Вы шутите, патриарх словесности? Какие кшатрии? Вот, посмотрите, видите, там в углу сидит самый преданный мне Кшатрий. Он настоящий Кшатрий, истинный, не такой, как ваши больные и голодные, обманутые Вами дети. По первому приказу мой Кшатрий с удовольствием вырвет вам глаза и отрежет соски. Как Вы думаете, если он надвое вот этими ножницами разрежет язык, в образе Змеи Вы расскажете следствию больше о своих глупостях? Ещё у него есть особенные красные муравьи. Лесные. Мой любимый Кшатрий для Вас с удовольствием выделит парочку из своей коллекции. Когда красные муравьи прокусывают мошонку подследственного, в этих стенах начинают говорить даже самые молчаливые молчуны.
Человек, похожий на министра ФСБ Патрушева следит за диалогом боковым зрением, разглаживая ладони. Наверное, его домашние не ложатся спать в эту ночь. Жена сонно ворочается, почесывая промежности, перелистывает сейчас какой-нибудь «Декамерон». Он думает о ней, и потирает руки в ожидании затянувшейся развязки.
— Ваше царство не устоит само в себе. Полчища саранчи, пришедшей с Востока, не оставят от него и камня. Вам же останется бежать вместе со своей стюардессой. Таков Божий промысел. Ведь у нас с вами очень разные боги.
— Как же, как же! Я просил заступиться за Вас своего тайного советника. Бородатого философа, знатока десятков религий, прошедшего множество инициатических обрядов в разных частях света. Он из масонов. Вы наверняка его вспомните. Вот фотография, — Ужасный Пу протянул снимок и ещё раз застенчиво улыбнулся.
— Как же, как же, узнаю. Книжник и фарисей, падла. Знаю, и он призывает Вас казнить меня. Впрочем, чего еще было ожидать? Валяйте, только скорее уж. А говорить мне нечего. Заговора нет. Это Ваш Кшатрий всё выдумал. Чистый подвиг, абсолютный подвиг как раз никакой цели и не имеет. Наличие цели предполагает будущее. Определенное развитие событий. Поворот времен. А я не поворачиваю Время. Я его отменяю. Будущего нет.
— Можно подробнее?
— Ну вот, к примеру, сегодня, 9 апреля 2001 года, родится ребенок. Спустя тридцать пять лет он умрет, и немедленно родится вновь. Только дата рождения останется та же. 9 апреля. И год тот же. Те же будут и люди, родственники, друзья, события. Ничего не меняется, кругом одно и то же. Внутри моей партии уже несколько лет работает закрытая группа конспирологов, глубоко изучавших и Гемана Вирта, и германские архивы «Анненэрбе». Эта группа готовила путешествие в Тибет, и вся казахстанская операция была просто прикрытием. Вы читали Рерихов? Эта группа и должна будет закончить всё, и наверняка она уже близко, у самой цели. Необходимо разомкнуть цепь. Завершить Кали-Югу. Так что всё исполнено, господин Пу. Ваше царство подходит к концу. Думаю, результат придет со дня на день, и моя смерть его уже не отменит.
— Хорошо. А знаете ли Вы, что ещё в начале прошлого столетия, когда экспедиция Рериха бродила по склонам Тибета, они заблудились. И повстречали местного. Абориген на своем наречии объяснил маршрут, и все были спасены. Среди членов экспедиции был человек, говоривший на местном диалекте. Так блуждающий тибетский странник спас Рериховскую экспедицию.
— А в чем, собственно, суть?
— А в том, что тот самый тибетский бомж, указавший правильный путь экспедиции, был ни кто иной как высокопоставленный сотрудник НКВД Яков Блюмкин. — пауза, — Я думаю, что беседа наша полностью исчерпана. Вы уже решительно не представляете для нас ни малейшего интереса. Конечно, Вас убивать мне никакого особого смысла нет. Так что я умываю руки. Кшатрий, принесите тазик.
Человек, похожий на Патрушева, сполоснул окровавленный таз ржавой тюремной водой, набрал половину и подвинул к Верховному. Тот омыл руки, и плеснул пару раз на свое сонное лицо. Всем хотелось спать.
— Я никоим образом не планировал Вашей смерти. Но никак не мог предположить, что Вы станете таким идеальным объектом ненависти. Вас ненавидят все. Рабочие, бизнесмены, домохозяйки и даже маленькие дети. Вас не любит церковь. Вы взбаламутили умы. И нации иногда следует выпускать кровь. Так что я уже никак не смогу Вас помиловать. Это опустит рейтинг. Народ любит быстрые кровопускания. Народу это только на пользу. Хотите последнее желание? А, впрочем, к чему это я? Прощайте.
Они смотрели друг другу в глаза. Ужасный Пу выронил несколько слезинок, когда Кшатрий резко подскочил сзади и полоснул приговоренному бритвой по шее. Голова покачнулась, и свалилась вбок. Кшатрий должен был следующим утром ехать на телевидение. Демонстрировать голову. Мертвая голова должна была послужить примером недостойного поведения. Предполагалось, что её продемонстрируют в назидание остальным в прямом эфире новостей. За волосы выставят прямо перед телекамерами. Это будет завтра, а пока тело подвесили на крюк вниз головой: "пусть стекает, еще несколько часов до рассвета, чтоб машину не пачкать".
Утром обескровленный труп запихнули в багажник служебной серебристой Волги. "Езжайте в Останкино. Я чуть позже". Кшатрий вернулся хлебнуть коньяку и доложить об отправке груза. На пересечении Садового Кольца, в пробке, из сизого смога возникли двое мотоциклистов с пассажирами. Сблизились с Волгой, зажатой со всех сторон ревущими и готовыми к немедленному движению иномарками. Пробки — не редкость. Все же центр мегаполиса. В считанные секунды мотоциклисты разъехались в разные стороны, а за рулем Волги вопреки маршруту влево развернулись два молодых человека. Обладатель густой черной бороды, лысины и пальто, Анатолий, с напрочь безумными глазами, сидел на месте пассажира рядом с водителем и добивал в сердце большим охотничьим ножом скинутых назад молодых лейтенантов в штатском. Пистолет с глушителем завалился под сиденье. Водитель Стас, худой москвич в очках, обтянутый черной байкерской косынкой, резко рванул еще раз влево, через три квартала тело перебросили в красные Жигули и скрылись в сизом выхлопном дыму. Бросили машину на платной стоянке, в спальном районе. Анатолий вспомнил завещание, согласно которому труп следовало пустить на горящем плоту под зажженные факелы, и при этом употреблять спирт.
Три дня за городом собирали плот. Скручивали бревна намертво. Вторая Фрунзенская как раз выходит на набережную Москва-реки. Плот спустили на воду. Разложили погребальный костер. Тело обернули в знамя. Голову прикрутили скотчем. Анатолий еще утром вырезал для потомков мозг, сердце и отпилил руки. Руки уложили в стеклянный саркофаг, мозг и сердце — в две трехлитровые банки. Временно.
Плот облили спиртом. Зажгли факелы. Люди в черном развязали последний канат, и плот начал медленно удаляться. Анатолий натянул тетиву и выстрелил. Огненная стрела упала точно в цель. Заполыхало. Все налили спирт. Пили и смотрели на зарево. Не опуская факелы, медленно двинулись обратно. Никто не проронил ни слова. В Бункере зазвонил телефон. Никто не хотел подходить. Взял Анатолий. Голос человека очень походил на тот самый, голос Патрушева. Кшатрий говорил отрывисто, не грубо, словно констатируя факт, подводя итог:
— Будем считать, что жертвы поровну, Анатолий. Не надо больше крови. Наших двоих — на одного вашего, и хватит. У меня и так полно неприятностей в связи с пропажей тела. Ну что, мир?
— Ладно, мы подумаем, — Анатолий повесил трубку.
Холодная война вскоре продолжилась. Никто и не думал её прекращать. Время разделилось надвое. «До» и «после». Начались театральные игры. Якобы они показали интервью с Лимоновым в тюрьме. Лживые уродцы. Кого они там загриммировали? Что это за неряшливый тип в рваном трико с пузырями на коленках? Актёришка какого театра с блуждающим взглядом и робкой, сбивающейся речью, до безобразия похожий на Троцкого? Это был не наш вождь. Не фюрер. Не Председатель Национал-большевистской партии. Не стал бы он перед всей страной в прайм-тайм, когда родные и близкие наших партийцев переживают у телеэкранов, вот в таком смешном одеянии, оправдываться как пойманный родителями, непристойно мастурбирующий подросток. Как когда-то Баркашов, "прошу прощения перед неграми", на коленках под дулами автоматов. Нет ни одного доказательства, что на экране был именно Лимонов.
А потом — всё остальное — это уже был тем более не он. Неужели из национал-большевика, лидера самой ультрарадикальной партии в России, так легко превратиться в Новодворскую номер два? Вряд ли подлинный Лимонов стал бы в один ряд с Боннэр и Буковским, с теми, кто на своих диссидентских кухоньках с беломорчиком десятилетиями проклинал "тюрьму народов". Это не его рука начала строчить из тюрьмы письма к партии, на волю, с требованием убрать все радикальные античеченские и антилиберальные лозунги. Обращения к французской интеллигенции и их президенту Шираку о новой сталинизации России. Настоящий-то Лимонов как раз к сталинизации целых восемь лет всех призывал и агитировал, склонял несколько поколений партийцев на всех митингах и демонстрациях прославлять Сталина, Берию и Муссолини. Он бы после этого еще и в США письмо отправил, о свертывании в России демократии, там сейчас все об этом пишут. Востребованный товар.
Понесло. "Свободу чеченскому народу". "Права человека". "Нельзя прославлять ГУЛАГ, пока я сам политзаключенный". Умора. Представляю себе Гитлера, в застенках вместо "Майн Кампф" сочиняющего обращение к еврейской интеллигенции о нарушении прав человека в Германии. Хотя в политике и не такое бывает. Чего еще ждать? Политика — очень древняя профессия.
Возможно, гэбэшный клон Вождя потребует от партии канонизировать убиенную в войне с проклятым режимом чеченскую патриотку Эльзу Кунгаеву, задушенную русским полковником Будановым не иначе как по приказу Ужасного Пу? Или объявит о начале расследования не совсем понятной смерти в тюряге друга детей и защитника бедных ичкерийцев Салмана Радуева, коллегу по Лефортовской отсидке? Или "лучший друг чечен" организует паломничество партийцев в ичкерийские леса, к месту казни сверхчеловека с высоким боевым инстинктом, эмира Хаттаба? Чем ещё удивит этот заменитель Лимонова? Наш Вождь был правее всех правых и левее всех левых. Нашего убили. А выпустили…
А хрен теперь знает, кого они там так наскоро выпустили. Может у того, кого выпустили, во сне борода отклеивается или парик. И стал он диссидентом, чтоб все мы остальные в правоте дела нашего разуверились. Туфта это всё гэбэшная. Нельзя в такое верить.
Истинный Лимонов был всем им смертельно опасен. Наш настоящий фюрер исполнил до конца путь Героя, путь Воина. Он, как Мессия, молча, без криков и стонов, с высоко вздернутым подбородком, взошел на свою Голгофу. "Да, Смерть!", прошептал наш Великий Учитель! И нет его тела с нами боле, ибо воскрес он на третий день по писанию. И взошел на небо, чтоб вернуться к нам в день страшного суда. Он обязательно вернется, наш Эдуард Лимонов. Судить живых и мертвых. Наверняка были и свидетели. Возможно, их уже убили как первых уверовавших. И те, кто видел его в новом облике, апостолы, смерть примут жуткую во имя его нетленное. И во спасение Абсолютной Родины и рода человеческого. И ныне, и присно, и во веки веков. Аминь.
ЧАСТЬ 1. ВРЕМЯ ПЕРЕХОДА
1. Легко
Грязный, заброшенный микрорайон с солнечным названием ДРУЖБА. Еловые веточки на снегу, сопровождаемые злым бормотанием "бля, опять кто-то сдох…" пинаемые ногами по дороге к хрущевке-пятиэтажке, за которой лес и снег. Снег — пожалуй, лучшее из всего. На снегу чисто, радостно и хочется жить. Ю возвращается домой из заснеженного рождественского города. Это временный дом, но другого пока нету. Чужой, но и на том спасибо. Входит на кухню, из холодильника достает обычную, с синими полосками, банку сгущенки, и, пока никто не видит, намазав её на половинки зефира, медленно опускает лакомство в рот. Зефир со сгущенкой. Ну очень сладкая диета. Мы её застебали, поэтому Ю с некоторых пор предпочитает есть эту сладкую гадость в полном одиночестве, сразу после учёбы. Затем включает колонку, и в ржавую черно-желтую ванную долго струится вода. Не менее черно-желтая. Ю оголяет свое юное белоснежное тело, похожее на большую бело-розовую булку, и медленно погружается в почти кипяток… В квартире через стену живет сумасшедший дед без одной ноги. У него есть пенсия и такая же как и он сам, древняя бабка. Деду не о чем беспокоиться — о нем беспокоятся Президент и Губернатор области. Он никуда не выходит из своей конуры. Когда подходишь к дому — он обязательно смотрит на тебя через стекло своей облезлой кухни на втором этаже. Каждый день, подходя к подъезду, Ю показывает деду средний палец. Как происходит каждую зиму, крысы из соседнего леса сбегаются в теплые подъезды греться. И когда Ю заходит в подъезд, на нее смотрят пара десятков маленьких голодных крысиных глаз…
Санузел деда совмещен с ванной в соседней квартире, где живем мы. Как и у всех в этом доме. С нашим его практически роднит фанерная перегородка сверху вместо не совсем понятно куда девшейся стены. Ю выливает в свою ванную полбутылки шампуня и медленно качает ладошкой воду. Одноногий дед ползет в свой сортир, через фанерку спонтанно проникает вонь — дед закуривает противозачаточную сигарету «Прима» и, растягивая удовольствие, покрякивая, садится на толчок и немедленно начинает срать. Ю понимает, что произошло, минуты через две. Деда очень хочется убить.
Мы живем у Андрея. Он мой старый друг и бывший мент. Попробуй найди такого вот друга, способного пустить тебя в гости на полгода. Да ещё если ты приволокёшь себе с улицы фотомодель, и оставишь её здесь жить. Начнешь ломать ему мебель, жечь посуду и взрывать колонку. Андрею не жалко.
Мы делаем людям металлические двери. И живем вместе в его квартире. Втроем. Андрей каждый вечер насилует штангу. Он подолгу способен обходиться без женщин. Без штанги — нет. Мы с Ю живем в самой черной комнате — там нет окон, зато есть прекрасная, больших размеров жесткая кровать со щитом ДСП вместо матраца, полумрак с маленькой красной лампочкой и возможность устроить ночь в любое время суток. С одной стороны, через стену от нас — сумасшедший дед орет на бабку, с другой — Андрей таскает штангу, или жрет семечки.
В семечках содержится протеин, очень нужный при построении мышечной массы. У Андрея абсолютная фигура, которой у меня нет, не было и уже наверняка никогда в жизни не будет. Он владеет восточными боевыми искусствами и поёт под гитару БГ. На кой хрен она ему нужна, такая фигура, абсолютно не ясно. Андрей не увлекается радикальной молодежной политикой, и даже не ходит в бары и клубы. Иногда, правда, ходит на футбол. Он любит футбол, и, в совокупности с лыжами и боксом, смотрит всё это ещё и по телевизору, беспрерывно, располагаясь полулёжа в кресле, обильно усыпанном семечковыми шкурками. Иногда мы с Ю убираем квартиру, но в основном — портим чужие вещи и отравляем жизнь ни в чем не повинному человеку.
— Коноплев, я хочу на каникулы в Голландию. Прикинь, как это курить травку в Голландии, а?
— Курить травку в Голландии убого и пошло. Александр Гельевич назвал бы это десакрализацией. Священный ритуал в обществе тупоголовых прыщавых тинэйджеров, слинявших на выходные от американских мамочек? В одном баре с потными туристами со сникерсом в голове? Чистая профанация. Пусть хоть самая беспонтовая — только не в Голландии.
Каждый день, возвращаясь из института, Ю в состоянии аффекта от мерзости и безысходности бытия громко слушает "Гражданскую Оборону". Одноногий дед истошно звонит в дверь и, обнаружив приближение Ю, начинает бить костылем в глазок. Ю вызывает наряд милиции. Дед орет матом на весь подъезд, якобы ему запрещают жить. Через две недели ему отрежут еще одну ногу, и он станет более покладистым. А еще через некоторое время, направляясь от маршрутки к дому, Ю поймет, что привычная тропинка из еловых веточек ведет к нашему подъезду. "Опять кто-то сдох. Здесь каждый день кто-нибудь подыхает." Это просто непреодолимая сила. Магия природы. Высшая справедливость. Те, о ком больше всех заботятся, рано или поздно сдохнут. А мы будем жить вечно. Легко.
Металлические двери делать — одно мучение. И ни малейшего удовольствия. Конечно, бывают на свете люди. Но чаще всего попадаются мрази. Каждая дверь уникальна. Делается руками. И каждая мразь мечтает за уже готовое изделие или не заплатить вообще, или сильно уменьшить цену. Мы устанавливаем двери по всей области. Даже в райцентрах и заброшенных селах. Не совсем понятно бывает, от кого может защитить та самая дверь в глухих пердях, однако наше дело — терпеливо выслушать клиента, через дней 10 ему эту дверь быстро установить и, прихватив выручку, немедленно уехать, пока клиент ничего не понял. Как правило, всегда бывает мелкий, незначительный брак, и уже через пятнадцать-двадцать минут клиент жалеет, что не нагрел нас на треть суммы. Мы в это время уже далеко.
За 30 лет мне иногда везло, а иногда просто в нескромных дозах. Повезло и на этот раз, поскольку вдруг откуда ни возьмись началась избирательная кампания по выборам в Государственную Думу, и мне приходится уже не в первый раз временно превращаться в политтехнолога. Я работаю в чёрном избирательном штабе кандидата "руководителем отдела спецпроектов". В отделе кроме меня, абсолютно верно, никого нет. Это закрытая должность. Кандидит хочет победить Шандыбина. У меня в этом деле есть свои интересы — я хочу, чтоб лысый продул. Любой ценой. Здесь личное. Мне не нравится "парламентская оппозиция". Очень. Впрочем, большинство мне нравится ещё меньше. Я предпочитаю крайности. В результате Шандыбин, поджав хвост, с позором пролетает. Быть может, в этом частично есть и моя скромная заслуга. Там, где появляемся мы, никакой Шандыбин уже не катит.
У меня на этих выборах появился суровый, агрессивный и очень злобный начальник. Руководитель избирательного штаба Виктор Мамошин, командир трех сводных отрядов ОМОНа в первой чеченской войне. Маленькие глаза на фоне опаленной, изъеденной ветром почти монгольской физиономии. Крепыш. По каждой мелочи орет благим матом: "Коноплёв, опять ты меня провоцируешь на беззаконие. Я говорю тебе, НЕ НАДО, НЕ СМЕЙ! Что, тебе революция нужна? Мне она вот на хер не нужна. Я историей интересовался. В каждой революции участвуют идеалисты и придурки, а руководят и побеждают жулики и проходимцы. Вспомни Ленина. Он же Россию предал, и товарищей своих по партии многих предал, растоптал. Иуда. Брестский мир позорный. А вспомни 1991 год, как все радовались. А кто победил? Ельцин, еще один Иуда? Предал всех нас. Ты что, и вправду веришь, что там наверху можно найти хоть одного порядочного? И не будет этого никогда, запомни".
Как и положено, Мамошин от природы был человеком смелым и талантливым. И категорически не способным к кабинетным интригам. Поэтому его вечно бросали на самые тяжелые участки административной работы то тут, то там, и по её завершении немедленно задвигали, как пыльный тапок. В угол. Более подлые и продуманные интриганы. Так что не задержался он ни в армии, ни в УВД, ни в обладминистрации. И сам служил в общем-то живым примером своим же собственным воззрениям относительно того, кому достаются любые там победы.
Мой уход значительно разрядил обстановку на фирме, поскольку не очень прибыльный для двоих хозяев бизнес я оставил своему другу, а сам погрузился в абсолютное творчество самого черного на свете пиара. Мой же друг Андрей тем самым временем повторил сюжет русской народной сказки про курочку Рябу, которую кто-то надоумил снести яичко. Не простое, а золотое. За каким-то хреном его били-били, а потом мышка бежала, хвостиком махнула, и пипец. Яичко разбили. И плачут. В ожидании теперь уже простого яйца. Всё, что русский человек получает как дар свыше, он обязательно начинает испытывать. И, как правило, безвозвратно теряет. Иногда подобные казусы случаются с целой страной, а тут Андрей, получив в наследство полностью готовый прибыльный бизнес мгновенно убил предприятие. Конечно, не специально. Такова его карма. Скоро он уедет в солнечную Италию, по крайней мере, если Италия не провалится под землю, или её вновь не зальет Везувий, у подножия которого теперь ворочает за 450 евро в месяц чужую полумёртвую бабку немолодая Андрюшина мама.
Мы с Ю переехали на целых две троллейбусные остановки ближе к центру города, в новый микрорайон с не менее экзотическим названием МЕЧТА. В отличие от ДРУЖБЫ здесь по дворам не бродили с самого раннего утра стаи неопохмелившихся хронов количеством от 20 и более лиц местной национальности. Достопримечательностью МЕЧТЫ была бабка. Бабку знали жители всех окрестных домов — она вставала рано, часов в 6. Выходила на улицу с пятью или шестью большими сумками, набитыми мусором, оголяла старческую, дряблую грудь, и начинала истошно грязно орать на весь белый свет. Когда мирные граждане начинали по одному и группами выползать на работу, она брала палку, и ко всему прочему, принималась ей махать под самым носом у прохожих. Не прекращая при этом хрипло и во все горло оглашать какие-то знамения наступающих повсеместно последних времен. Сложно сказать, смотрела ли бабка телевизор, однако больше всего население МЕЧТЫ шокировало проявление бесноватой бабкой вполне определенных политических пристрастий — бабка орала: "Кайтесь, свиньи, ибо скоро придет помазанник Божий, царь наш Владимир Путин, молитесь и поклоняйтесь ему!". Быть может, бабке щедро заплатили кремлевские политтехнологи. В любом случае, теперь я уверен уже абсолютно точно: мы будем жить вечно. Летов надрывается:
2. Мы из Днестровска
Лет десять назад, когда началось массовое бегство людей из республик бывшего СССР, народ сочинял анекдоты относительно мест своего предыдущего обитания. У жителей маленького поселка Днестровск был свой, про то, как днестровчанин-гастарбайтер приезжает в российский город, находит кабак, выпивает там все спиртное и выкуривает все сигареты (разумеется, коньяк назывался не иначе как "Белый Аист", а сигареты — "Дойна"), аргументируя официанту, что, значит, "ничего, мне не много, просто, чувак, я из Днестровска". Напоследок просит организовать девушек. Забирает всех и через полминуты выпрыгивает из «нумеров» на четвереньках со словами: "ты чё не сказал, падла, что они тоже из Днестровска!"…
В месте, где я вырос, было много мистики. В самом центре поселка и до сих пор стоит памятник Прометею — думаю, единственный в мире памятник. С учетом того, что ветвь «прометейцев» является второй после «люцифериан» в классическом сатанизме, и вообще, Прометей пошел супротив богов, дерзко украл священный огонь и раздал его простым смертным… Было в сем поступке что-то от Дубровского, Стеньки Разина и славного полевого командира Григория Котовского, дружина которого в здешних степях делала много шуму в начале прошлого века. Прометей возник по причине того, что градообразующее предприятие Днестровска, Молдавская ГРЭС, производила электроэнергию, и в советские времена экспортировала её в огромных объемах в разные стороны, даже на Балканы. Моего папашу, как примерного студента, отправили сюда, чему он был неслыханно рад, и от огромного количества недорогих алкогольных напитков типа там всякого вина, немедленно, за несколько лет допился до белой горячяки. Попасть в Молдавию после института мечтал любой среднестатистический советский студент — это вам не БАМ какой-нибудь, и не голодное, облезлое Подмосковье с колбасными поездами. В Днестровске во времена голодного совдепа было ВСЁ: колбасы, фирменные шмотки, дешевые фрукты, джинсы висели в магазине, а в студии звукозаписи была в ассортименте любая западная музыка… Все же час езды от славного портового города Одессы.
В Одесский Политех поступало почти 50 % выпускников обоих поселковых школ. При советской власти национальные окраины финансировались гораздо лучше, нежели сама "тюрьма народов" — Россия. В окрестных с Днестровском селах асфальт лежал к каждому свинарнику и курятнику, в то время, как на Брянщине мой дед ездил 7 километров на велике за хлебом с двумя большими мешками. В сравнении с Днестровском, вообще, любой город в России, кроме разве что Москвы, казался полнейшей дырой, где квадратные тетки все, как одна, ходили в серых пальто, панталонах и жуткой отечественной обуви. Как персонажи какого-нибудь антисоветского низкобюджетного боевика. Так и казалось, что любая из этих тёток запросто окликнет: "Стой, кто идёт!". В Днестровске таких теток было явное меньшинство — во все времена тут был культ модной одежды, еды и чтения толстых журналов. В молодой посёлок съехались умники и жулики из разных ВУЗов страны. Все были жутко образованны, начитаны и жизнерадостны.
А потом вдруг, откуда ни возьмись, началась перестройка. В Кишиневе ни с того, ни с сего молдаване тут же возомнили себя румынами, и в деликатной сфере межнациональных отношений вдруг в конце восьмидесятых все стало совсем напряжно. Я учил в школе молдавский, преподавали его чуть получше, чем немецкий — учили его те, кто учил и всё остальное. И в 1987 году положили меня в Кишиневскую детскую больницу. Началось мое лечение с того, что молодые санитарки местной национальности предложили всю еду, приготовленную маменькой, определить в общий холодильник у них в кабинете — ну и, как, наверное, было заведено задолго до моего там появления, сожрали вафельные трубочки с кремом и унесли голодным молдавским детям банку мёда. А еще спустя час меня пригласил в свой кабинет лор-врач, и опустив на рожу круглое зеркало с дыркой посередине, обратился ко мне на румынском.
— А можно на русском? — попросил наивный я.
— Ну я же знаю твой русский, почему ты не знаешь мой язык? — интеллигентно улыбнувшись желтыми зубами, поинтересовался местный Айболит.
Через каких — то три дня я уже свободно общался с соседями по палате — дикими селянами, как оказалось, не знавшими как моего русского, так толком и литературного молдавского, который преподавали нам в школе. По крайней мере, ни один из детин 12-15-летнего возраста не мог толком написать хоть пару предложений ни на кириллице, ни на латинице, принятие которой послужило в скором времени одной из множества причин начала войны между их Молдовой и нашим Приднестровьем.
В Днестровске молдаван было не очень много, тут жили люди более тридцати национальностей, но про происходящие в Кишиневе страсти в скором времени начали говорить все. Сначала началась языковая лихорадка, из Кишинева шли новости о том, что скоро все должны будут общаться только на молдавском. И нельзя будет нигде работать — даже продавцы в магазинах должны будут выучить молдавский, и общаться на нём с покупателями. А покупатели должны будут его выучить, чтоб общаться с продавцами. Всё это обсуждалось, как новости из жизни инопланетян. Было очевидно, что общественность столкнулась с чем-то абсолютно новым. Сначала возникло спотнанное любопытство, и даже мой папик прикупил пару разговорников и учебников. Тупо полистав их пару дней, стало ясно, что выучить его в зрелом возрасте не представляется возможным. Националисты появились, однако, и в Приднестровье. Гордиться тем, что ты молдаванин, никто не запрещал. Возникло и отделение Народного Фронта, на базе которого с началом войны будут сформированы террористические отряды. А пока эти странные злые люди, высокомерно задирая голову, шагали с румынскими знаменами даже по Тирасполю. Однако, в Приднестровье, действительно, оказалось слишком много мистического в сравнении с событиями, происходившими в других регионах бывшего СССР, откуда русские бежали, побросав дома и близких. В воздухе витал дух сопротивления. Во всех ларьках открыто продавалась кишиневская националистическая пресса, причем, на удивление, на великолепном русском языке. И каждый житель Приднестровья мог поближе познакомиться с рассуждениями кишиневских публицистов о "русских оккупантах" и том, что великая румынская империя включает в себя Брянскую область и Ставропольский край.
Приднестровье к свежему ветру перемен отнеслось по-разгильдяйски. Попытки вывесить на сельсоветах румынские триколоры заканчивалась раз за разом полным фиаско. Флаги снимали ночью народные герои. В Приднестровье было очень много приезжих из разных уголков СССР — люди после института по распределению попадали сюда, быстро получали квартиры, все переженились, родились дети. Дух всепобеждающей свободы, это, я скажу вам, уже далеко не "тюрьма народов". Ни по настроению, ни по нравам.
Рядом был самый, наверное, свободный в союзе город — Одесса. Город каштанов и веселых куплетистов. Город моря и знаменитой барахолки, где было ВСЁ. В этих краях не слишком-то доверяли вообще какой бы то ни было идеологии. Слишком далеко от Москвы — раньше это называлось «малороссией».
Поэтому никто особо не испугался в Приднестровье, когда при выходе из здания парламента Молдовы в центре Кишинева националистически настроенная толпа попыталась избить депутатов от Приднестровья. Больше наши депутаты в Кишинев не ездили. А когда на центральной площади Кишинева толпа интеллигенции зацепила проходящего мимо с девушками русского студента Дмитрия Матюшина, говорившего по-русски, и забила его ногами до смерти, в Приднестровье все поняли, что ситуация зашла слишком далеко — дальше некуда. На кишиневских молдаван долго смотрели, как на говорящего попугайчика — надо же, умеет ругаться! Какое умиление! И как-то сразу всем стало понятно, что войны будет уже не избежать. Что придется свернуть глупой птичке шею, а, возможно, и отрубить голову.
В Тирасполе начались многотысячные митинги, забастовка, и все это закончилось провозглашением Приднестровской Молдавской Республики. В считанные месяцы была переподчинена милиция, создана своя армия, в воздухе веяло свободой и общей радостью. Немедленно были отменены все новые порядки, принятые парламентом Молдовы. На своих местах остались вывески на русском языке, никто не стал вводить никаких экзаменов на знание молдавского, а у властей Молдовы вскоре появилось очень много поводов начать войну.
А всего лишь несколько лет назад ни о чем похожем никто и не думал. Все нормальные дети ходили в школу, все нормальные взрослые ходили на работу. Ходили на демонстрации 1 мая и 7 ноября, святили куличи и били друг другу яйца на пасху. Красили повсеместно, и традицией было красить яйца коню Суворова на главной площади Тирасполя. Яйца были большие, удивительно, что умудрялись их красить даже под зоркой охраной.
Первым моим рабочим местом стала барахолка в городе Одессе. Тогда еще все это было не совсем законно, еще это было немножко стыдно, и папик наш — коммунист еще тот, подвозил нас метров за двести, и багровел от злобы, пока мы с мамой пополняли семейный бюджет. Первое, что мне доверили продать — это большую куклу, размером с моего младшего брата. Куклу звали Вася, она была вполовину моего роста и имела на носу маленькое черное пятнышко. Мне тогда было 14 лет. Барахолка представляла собой ряды людей, перед которыми на газете был разложен товар, а между рядами непрерывным потоком ломились потенциальные покупатели. Некоторые из них кричали:
— Мальчик, почём мальчик?
— Мальчик, почём человек? — вопрошали другие.
Однако, покупать пока никто не спешил. И я сам решил пойти по рядам, понимая, что покупательная способность населения, возможно, ниже, чем самих одесских спекулянтов. Я оказался прав, не пройдя и половину своего ряда. Мальчика у меня купила толстая, и самая настоящая одесситка, с бородой и усами, торговка тапочками. Одесситка упрямо вымогала скидку в 10 рублей за пятно на носу у мальчика. Я не сдавался:
— Вы дома его резинкой потрите.
Короче, судьба Васи была решена. Вася стал одесситом, правда нос я и дома безрезультатно тёр целый вечер. Быть может, одесситка справилась с носом лучше меня. В любом случае, это был первый в моей жизни покупатель, и, как и положено в Одессе, я его самым наглым образом, бессовестно надул.
Мою маму вечно одолевали неуемные одесситы. Абсолютно точно, их сводили с ума её огромные сиськи. Поэтому все евреи, оказавшиеся со своим товаром вблизи моей бесценной маменьки, тут же сально лезли своими всевозможными знаками внимания:
— Женщина, ну я ж по Вам вижу, шо Вы — одесситка. Ну только не ешьте, я ж Вас умоляю, эту серую колбасу! Вы шо? Как? Вы разве не знаете? Она ж из одних крыс!
— Женщина, я на Вас давно обратил внимание, Вы ведь чистокровная еврейка, Ваш мальчик обязательно должен после школы поступить учиться на зуботэхника. У меня есть блат, я говорю Вам — он будет там учиться! Женщина, как Вас зовут?
В это время «мальчик» уже пробегал четвертый длинющий ряд, и двадцать пар отличных фирменных носков из далёкой Сирии уже обрели своего клиента. Мама, вечно стеснялась ухаживаний. Она хранила верность папику. Папик злобно ожидал в семейном Москвиче, трогательно прижимая к груди свой партбилет.
Одесская барахолка открыла передо мной целый мир, абсолютно для меня новый и восхитительный. В сравнении с великолепием этого огромного потока людей, наш Днестровск был песчинкой. Здесь можно было купить всё — начиная с продуктов питания и презервативов, заканчивая огнестрельным оружием и наркотиками. Это первое свободное государство в государстве — Одесская барахолка — имела свои законы, менты ее охраняли только снаружи. Было время, от греха подальше какие-то коммунистические идиоты решили ее закрыть. Стало еще романтичнее — барахолка стихийно рождалась в районе Староконного рынка, прямо в черте города, заполонив собой целую улицу. По барахолке то тут, то там проходили одесские блатные — могли отнять кожаную куртку, или достать нож. Иногда здесь звучали выстрелы, и перепуганные насмерть бородатые одесситки давили друг дружку, прижимаясь к подворотням. Так что теперь я не учился в субботу, и оба выходных мы организованно семьёй выезжали в Одессу. После барахолки мы, как правило, ехали на Привоз, где закупалось всё то, что голодная Россия никогда не имела в лучших обкомовских столовых. По количеству адреналина с выходными на барахолке не могло сравниться ничто — поэтому вечером я редко ходил на танцы — валился с ног и спал, как убитый.
Товар на продажу появлялся разными путями. Самый романтичный из них — это полет на самолете в город Днепропетровск за тыквенными семечками. Из Кишинева летишь туда, в пригороде закупаешь пару мешков семечек, поездом едешь в Одессу, затем в Тирасполе сдаешь семечки в магазин «Стимул». Там вместо семечек можно было почти даром брать фирменные шмотки. Все это везлось на барахолку. Двухдневная прибыль с оборота в несколько раз превышала ежемесячную зарплату всех членов семьи. Конечно, в школе распространяться на подобные темы было запрещено. Там я занимался другими вещами. Помимо дурацкой учёбы, результаты которой так толком и не пригодились в моей повседневной деятельности, мы с моим приятелем имели хобби — прослушивание зарубежных радиостанций, вещающих на русском языке. На моей памяти, радиостанций было около 35. Мы составляли расписание. Я слушал новости. Это было захватывающе, и уже не походило на детские развлечения. Это была политика. Я делал политинформации сначала для класса, а затем для школьного радио. Вряд ли формат моих передач устраивал руководство школы — просто кроме меня делать их было все равно некому, никто не хотел. И по школьным динамикам, думаю, как очень мало где на всей территории СССР, звучали новости о забастовках польской «Солидарности» и коротких акциях прямого действия в центре Москвы малочисленной группы членов Демсоюза во главе с Новодворской. Она была героиней большинства моих передач. В школьных коридорах часть преподавателей подавали мне руку. Другая их часть относилась с нескрываемой иронией.
Летом, в период школьных каникул, я поехал в Румынию. Мама собрала в квартире все сломанные будильники, старые убитые брюки, школьные штаны без пуговиц, платья деятилетней давности, хорошо поношенные трусы и рубашки с вытертыми до дыр воротниками. Одновременно с этим было куплено немного батареек, ложек, лампочек и бритв, и еще нашли маленький газовый баллон, сто лет как минимум провалявшийся в нашем гараже. Очень помогло знание языка. Я неплохо сделал бизнес — все барахло пришлось продать, и вместо него были куплены какие-то очень ценные вещи, часть из которых потом мы очень удачно продали в Одессе. В одном из провинциальных городков мы долго, несколько часов, беседовали с ветераном Секуритатя — тайной полиции Чаушеску. Дед, качая головой, пытался меня убедить в необходимости немедленного воссоединения Бессарабии с матерью — родиной Румынией, и недоумевал, зачем Молдове сдалось это самое Приднестровье, если самой Румынии оно на фиг не упиралось? Конечно же, румыны были даже в самых провинциальных городках победнее, но гораздо интеллигентней молдаван. И с удовольствием скупили все мои сломанные будильники. А все мелочи я сложил в железный рыболовный садок, и дикие цыгане и румыны смотрели на садок, и трогали железную чешую. Товар доставался из садка только при даче денег. Потеха была ещё та. Газовый баллон купила цыганка, потом прибежала взволнованная, и начала кричать на румынском, что я ее обманул, и там сверху должен быть редуктор — я долго отбивался, пока баллон не перекупил у нее тут же, пожилой цыган. Стихия рынка. Румыния мне запомнилась в первую очередь тем, что это все ж совсем не Молдова. Да, у них общий язык. Но молдаване — более трудолюбивый народ. Вот едешь на автобусе — просто через границу. И отличается всё — молдавские поля убраны, там кукуруза уже с человеческий рост, а на румынских полях почти везде пусто, и если есть кукуруза, то она по колено. В основном же, кругом ходят кони и ползают крестьяне в рванье с пустыми глазами. Однако, в городах было очень красиво. В Молдове таких красивых городов нету. Яссы, Пятра-Нямц, Тыргу-Нямц, Бакэу, цыганский город Роман… Очень много ездили по горам, как раз в тех краях, где жил граф Влад Дракула, леса, горы, маленькие населенные пункты в окружении кольца гор и сосновых макушек — это совсем не запылённая степная Молдова. Это другое.
Поделиться книгой: