Тайное учение даосских воинов

Я спросил корейца, где он взял эти удивительные туфли и зачем ему туфли такого фасона, на что он гордо ответил со своим неповторимым акцентом, что такие туфли подчеркивают оригинальность человека и что в определенной среде (тут он сделал многозначительную паузу) это очень модный стиль.

Я молча проглотил это замечание, но был ужасно заинтригован, потому что никак не мог себе представить, что существуют круги, в которых одежда и обувь моего спутника могут быть модными.

Я и сам был одет, прямо скажем, не роскошно. На штанах у меня вечно были заплаты, потому что они быстро протирались от отработки ударов ногами на улице или в лесу.

Но вид корейца бил все рекорды.

Я снова бросил взгляд на его костюм, на залощенные затасканные рукава, на сальные пятна. Кореец выглядел чрезвычайно неопрятным человеком, явно не уделяющим своей одежде достаточного внимания. Тем более было странно слышать от него какие-то рассуждения о моде.

Я подумал, собрался с духом и спросил:

— Но если вы хотите быть модным, почему у вас такой костюм, явно не первой свежести. В чем же заключается мода? Он высокомерно посмотрел на меня и сказал:

— Это деловой костюм. В таком костюме я встречаюсь с людьми и делаю разные дела. В определенных кругах приняты определенные формы деловой одежды.

— И в каких же кругах приняты такие формы одежды? — поинтересовался я.

— Мы с вами еще достаточно шапочно знакомы, чтобы вас информировать по строго конфиденциальным вопросам мировой значимости, — заявил кореец с абсолютно серьезным выражением лица. Его акцент, казалось, еще усилился, он тщательно выговаривал каждую букву, произнося слова как будто по слогам с ударением на каждом слоге, словно желая подчеркнуть значительность того, что он говорит.

— В чем же заключается мировая значимость? — спросил я, прилагая большие усилия, чтобы не рассмеяться.

— Европейцы всегда проявляют излишний интерес к не своим делам, — по слогам произнес кореец.

Я не обиделся, так как просто не мог воспринимать всерьез все эти безапелляционные заявления. Посмотрев несколько секунд на своего собеседника, я рассмеялся.

Кореец на мою улыбку никак не отреагировал и неожиданно принялся с большой скоростью поглощать оставшиеся на тарелке пельмени.

Я спросил:

— Скажите, как вы все-таки относитесь к разным видам борьбы, или, как вы их называете, боевым искусствам?

— Ну, как вам сказать, — продекламировал он, — есть ритуал и есть форма. Есть также и искусство жизни.

— В каком смысле ритуал, в каком смысле форма и искусство жизни? — спросил я.

— Ну как вам сказать… Я в принципе не надеюсь, что вы поймете.

— Тогда постарайтесь объяснить.

— А стоит ли стараться объяснить, если человек не понимает?

— Ну а вдруг я пойму?

— Вдруг здесь не подходит. Либо я рассказываю и вы что-то понимаете, либо я просто сотрясаю воздух.

На все это я ответил:

— Воля ваша, конечно. Но дело в том, что мне действительно очень интересно узнать ваше мнение, и если я не смогу понять, то постараюсь хотя бы запомнить.

Кореец сказал на это:

— Сейчас вы говорите, как мудрец востока.

— Не понимаю, что здесь мудрого, — удивился я.

— А не взять ли нам еще и прелестных пончиков с повидлом, а также кофе? — вдруг, неожиданно оживившись, предложил он.

Я согласился, и мы взяли по три стакана кофе и по шесть пончиков с повидлом.

Мы ели пончики с повидлом, и беседа о возвышенном продолжалась.

— Дело в том, что ритуал, — говорил кореец, жестикулируя рукой с зажатым в ней пончиком и роняя капли повидла себе на рубашку, — дело в том, что ритуал — это тогда, когда два толстых человека встречаются и борются за приз — за женщину или быка. Тогда они должны делать все самое трудное, и при этом наименее эффективное. Если это форма, то один или два человека показывают хвост павлина. Они выглядят красиво, но их основная цель — выглядеть красиво. Если же это — искусство, то один человек живет в трудном мире, и живет при этом хорошо.

— Но вы говорите о жизни, а причем же здесь боевое искусство? — спросил я.

— Если кто-то мешает ему жить хорошо, он просто пробивает ему голову, — с выражением явного удовольствия заявил кореец.

Мы доели пончики и начали пить кофе. Качество кофе явно оставляло желать лучшего, и на его поверхности плавали мерзкого вида пенки.

Кореец набирал кофе в рот и с отвращением сплевывал пенки на стол и на пол, отхлебывая кофе с таким шумом, что люди за соседними столиками поневоле оглядывались на него. Кореец не обращал ни малейшего внимания на окружающих и лишь время от времени менял положение ног, закидывая их одну на другую и демонстрируя всем замысловатый фасон своих туфель. Мысленно я возблагодарил небеса за то, что среди посетителей не было моих знакомых.

Под конец нашей беседы, когда кофе был почти допит, я задал вопрос:

— А чему же вы все-таки сами учились?

— Меня обучали секретному искусству, — сказал мой спутник, — но об этом искусстве не говорят с первым встречным, даже если он тебя отвел в заведение общественного питания и пожрал за твой счет.

На мгновение я онемел от возмущения и, стараясь казаться спокойным, возразил:

— Но я же не напрашивался, вы сами предложили угостить меня.

— Обидчивость — одна из уязвимых черт, препятствующих воинскому искусству, — с важностью заявил кореец. — Настоящий воин не должен обладать эмоциями.

— А вы — действительно настоящий воин? — спросил я.

— Вы знаете, зависит от того, с какой стороны посмотреть, — сказал он. — На земле я ноль, но в воздухе…

— Как понять «в воздухе»?

— Меня с детства учили воинскому искусству, но меня учили драться только в воздухе.

Это заявление меня окончательно заинтриговало. Мы немного помолчали. Затем, очевидно, заметив, что меня все-таки обидели его слова о том, что он не хочет разговаривать с первым встречным и о дармовом угощении, кореец выдал следующий перл:

— В принципе можно простить иностранцу за плохое владение языком. Мне трудно выражать гладко свои мысли.

Я ответил:

— Не так уж бугристо вы выражаете их. Вы же сами предложили угостить меня. Могли бы этого не делать. Кстати, у меня с собой все равно почти нет денег, поэтому считайте, что пропала ваша трешка или сколько вы там заплатили за обед.

— Я не волнуюсь за трешку, — сказал он, — я волнуюсь за твою душу.

— Вы случайно не миссионер какой-нибудь восточной церкви? — спросил я.

— Нет, — ответил азиат, — никакой я не миссионер восточной церкви, я — хранитель великого знания.

— Но это больше напоминает цирк, — заметил я. — И какое же знание вы храните?

— Придет время, и ты, презренный, узнаешь, — отрезал кореец.

— Вот я уже и презренный, — усмехнулся я.

— Я погорячился.

— А как насчет ваших эмоций?

— Какой ты наблюдательный, — азиат захлопал в ладоши. — Но это эмоции, которые внешние.

Некоторое время разговор продолжался в таком же ключе, как вдруг мой спутник неожиданно спросил:

— Тебя вообще интересует боевое искусство? Ты много говорил о нем, но сможешь ли ты непосредственно его воспринять? Немного раздраженно я поинтересовался:

— Куда же мы пойдем его воспринимать на полный желудок?

— Полный желудок — основа воина, — заявил кореец. — Чем полнее середина, тем она крепче.

— Но с полным желудком трудно передвигаться, — возразил я.

Кореец засмеялся, с шумом отодвинул стул, вышел из-за стола и направился в туалет. Я машинально последовал за ним. В туалете он принялся самым тщательным образом мыть руки. Я молча стоял рядом.

— После еды надо мыть руки, — безапелляционно заявил кореец.

— А почему вы не мыли руки перед едой, — спросил я, как-то механически начиная мыть руки.

— Раньше у меня руки были чистыми, они не были жирными. А теперь у меня жирные пальцы. В этой пельменной не моют тарелки. Когда я брался за тарелку, чтобы выпить бульон через край, у меня руки стали жирными, а я не люблю, когда у меня жирные руки.

Я нахально спросил:

— А после туалета руки моют?

— Моют руки перед туалетом, потому что ты можешь всякую гадость себе занести. Я спал с одной девушкой, перед туалетом руки не вымыл, и потом у меня жир с конца капал.

Я посмотрел на него.

— Это розыгрыш? — спросил я.

— Да, это шутка. Ха-ха-ха, — засмеялся он.

— Хорошо, что я знаю этот анекдот, — подумал я про себя.

Кореец вытер руки о штаны, и мы пошли к выходу из пельменной.

Выйдя на улицу, он взглянул на меня и сказал:

— Ты говорил, что на полный желудок трудно передвигаться. Для передвижения, если воину не нужна твердая середина, а нужна легкость, делают вот так…

Тут он засунул даже не два пальца, а практически всю кисть руки себе в рот, отведя большой палец на 90° в сторону, откинулся немножечко назад, нажал второй рукой себе на солнечное сплетение, и его вырвало невероятно длинной струей. Как говорят в таких случаях в Крыму: «блеванул дальше, чем видел».

Рвота, вылившись ему на руку, запачкала рукав рубашки и пиджака и даже затекла внутрь рукава. Кореец выпрямился так, словно ничего особенного не произошло, отряхнул руку, засунул ее в карман и начал демонстративно вытирать о внутреннюю часть кармана.

Я почувствовал себя не совсем хорошо.

Заметив мою кислую гримасу, он протянул эту испачканную руку ко мне и взял меня за рукав, да так цепко, что я не мог ни вырваться, ни отстраниться, после чего произнес:

— Пойдемте, мы побеседуем на эту тему.

Я ощутил непреодолимое желание убежать, но что-то заставило меня остаться. Надо сказать, что я был законченным фанатиком рукопашного боя. В поисках новых систем и интересных приемов я встречался с массой людей, ездил по другим городам, разыскивал специалистов по единоборствам и все, что узнавал, записывал в многочисленные дневники.

В процессе поисков я сталкивался с разными людьми. Среди них встречались и эксцентричные и, мягко говоря, не совсем нормальные, так что я приучился не реагировать на какие-то странные слова или поступки, упорно выясняя то, что меня интересовало.

Человек, который держал меня за рукав, побил все рекорды эксцентричности. Но я не представлял, как дерутся в воздухе. И если кореец не врал, я должен был все увидеть собственными глазами. Я глубоко вздохнул и остался стоять на месте, не делая никаких попыток освободиться, и только подумал о том, что мою одежду нужно будет хорошо постирать.

Продолжая держать меня за рукав, кореец повел меня вниз по улице, за рынок, рассказывая мне по дороге о том, что когда он жил в Корее, у него были братья — воины, обучавшие его фамильному бою, и был друг семьи — старик-китаец, который обучал его древнему искусству и завещал ему свои секреты.

Все это время я чувствовал определенную неловкость, потому что брезгливость боролась во мне с растущим интересом к его рассказу. Эти переживания были ясно написаны у меня на лице. Было совершенно невозможно вырваться, потому что мой спутник очень цепко держал меня своей грязной рукой. Я думал о том, что просто обязан с честью пройти все это до конца.

Я был одет в голубой китель с якорями, под ним была фланелевая рубашка китайского производства фирмы «Дружба». Вероятно, кореец сумел разглядеть эту нижнюю рубашку, когда я нагибался или еще в какой-нибудь момент, потому что, заговорив о старике-китайце, он перевел тему на китайцев вообще и сказал:

— Вот, у тебя китайская рубашка. Ты должен знать, насколько китайцы хорошие люди. Тот старик-китаец и вообще некоторые китайцы бывают такими же хорошими людьми, как та рубашка, которая надета на тебя.

— Я бы не сказал, что это очень хорошая рубашка, — заметил я.

— Не смотрят на вид, а смотрят на суть, — сказал он. — Она мягкая и ласковая. И, кроме того, теплая. Вот и тот старик был такой же хороший человек, как эта рубашка. Он не имел вид, но внутри он был хорошим человеком. Я вид не имею, но внутри я лучший человек. Лучший человек, какого ты вообще в жизни встречал, кроме, конечно, твоих родителей.

— Откуда вы знаете про моих родителей? — спросил я.

— Это большой секрет. Ты узнаешь об этом позже, — сказал он. — Сейчас очень многое для тебя решается. Сейчас очень важный момент в твоей жизни. Ты понимаешь?

— Ничего не понимаю, — искренне ответил я.

Некоторое время мы шли молча, потом он сказал:

— Если человек такой, как ты увлеченный, он должен понять, откуда приходит настоящее знание.

— Мы с вами даже еще не познакомились, — сказал я. — Может быть, вы скажете, как вас зовут?

— Какая разница, какое имя ты дашь цветку? От этого смысл не изменится. Ты можешь называть меня Грозовая туча на твоем безупречно голубом небосклоне.

— Хорошо, Грозовая туча, — сказал я. — Что же все-таки вы мне хотите сказать и почему я вас так заинтересовал?