Укус скорпиона

– Прицепите это к пиджаку, – сказала моя провожатая. – И постарайтесь как можно быстрее выучить личный номер. Это облегчит вам перемещение из блока в блок.

– Постараюсь, насколько позволят мои умственные способности, – улыбнулся я. – А впрочем, это легко. Число дьявола плюс чертова дюжина.

– Вы это о чем? – подозрительно посмотрела на меня милашка-«бортпроводница».

– Личный номер 66613, – отрекомендовался я. – Что вы делаете сегодня вечером?

– Посетитель? – угрюмо спросил охранник.

– Новичок.

– А-а, – протянул охранник, открывая турникет. – Не обломанный, значит, еще…

Я косо зыркнул на него, но промолчал, покуда мы не вошли в длинный коридор.

– Простите, мисс, – сказал я, сотворив на лице ангельскую мину. – Я даже не знаю вашего имени. А ведь я впервые в Лэнгли, здесь так много интересного и совершенно мне незнакомого, что я в полной растерянности. У меня столько вопросов, но, не зная, как к вам обратиться, я не решаюсь их задать.

– Я не уполномочена отвечать на вопросы, – отрезала девушка.

– Спасибо, что не ударили, – усмехнулся я, все же решив не сдаваться. – Неужели и ваше имя засекречено?

– Почему же. Мой личный номер 55955.

– Ага, – обрадовался я, – вот и познакомились. Отныне и навеки я буду называть вас «пятерочкой».

Она фыркнула и, даже не взглянув на меня, добавила:

– Через десять минут мы расстанемся и вряд ли когда-нибудь увидимся снова.

– О боже, – театрально прижав руку к груди, застонал я. – Вы разбили мне сердце.

– Лучше постарайтесь не разбить себе голову.

Она резко повернула в боковой коридор, менее освещенный, чем предыдущий, и мне действительно пришлось быть более внимательным. Однако через несколько мгновений я убедился, что пол здесь столь же гладок, а потолки также недосягаемы, и опасаться за свой лоб не имело никакого смысла. Но продолжать бесцельный треп почему-то уже не хотелось. Я нашел более достойное занятие и принялся пялиться по сторонам.

Оказалось, что этот коридор освещен не хуже прежнего, просто стены здесь были выкрашены в фиолетовый цвет. Оттого и возникало ощущение полумрака. Еще я заметил, что на нас все время нацелены телекамеры, закрепленные под потолком на специальных кронштейнах. Впрочем, едва ли все это предназначалось моей персоне – чем-чем, а манией величия я не страдаю. Просто по всему зданию, скорее всего, велось общее наблюдение, а так как мы с «пятерочкой» были единственными в этом коридоре, то следили камеры именно за нами, а не за пустым пространством.

Кроме того, я сделал еще одно интересное открытие. Сколько дверей не попадалось на моем пути, я так и не увидел ни одной, на которой была бы прикреплена хоть какая-то табличка, как это заведено в других правительственных учреждениях.

«Пора привыкать, – подумал я. – Работа в разведывательном управлении требует секретности. Теперь каждый день кто-то будет рыться в твоем грязном белье, просвечивать внутренности и промывать мозги. Ты будешь обязан научиться не болтать языком почем зря, даже если в тебя вколют сыворотку правды, ты должен будешь беспрекословно подчиняться, выполняя чьи-то приказы, при этом даже мысли не допуская о каком-то своем, личном мнении. Тебе предстоит заново научиться жить, видя в каждом заговорившем с тобою на улице или в баре потенциального врага. Тебе предстоит…»

Хотя, по правде говоря, ни хрена я не знал, что мне предстоит. В дешевых книжонках, из которых я мог сложить свое представление о ЦРУ, львиная доля написанного была беззастенчивой брехней, остальное – чистым вымыслом. Те же сведения, которые я мог почерпнуть из прессы, касались лишь скандалов и громких разоблачений…

«Пятерочка» замедлила шаг и остановилась у одной из дверей, ничем не отличавшихся от других. Как она только разобралась, что нам нужна именно эта дверь?

Я встал за спиной девушки, наблюдая, как она вставляет пластиковую карточку электронного допуска в щель идентификатора. Щелкнул замок. Мой «поводырь» толкнула дверь и, не глядя на меня, тихо произнесла:

– Вам сюда.

– Только после вас, – галантно раскланялся я.

– Вам сюда, – повторила она, никак не отреагировав на мои кривляния.

Я вздохнул и переступил порог. Сразу же дверь бесшумно захлопнулась за моей спиной.

Я оказался в просторном кабинете, меблированном в сугубо канцелярском стиле: сейф в углу, несколько стульев, стол, компьютер со всей периферией. Только людей здесь не было.

Я на всякий случай заглянул под стол. Там тоже никого не оказалось. Я пожал плечами и только теперь заметил две двери справа и слева от окна. Одна из них отворилась. Несколько секунд я по-прежнему оставался в комнате один, затаив дыхание и ожидая явления нового персонажа трагедии, коя называлась «моя жизнь». И дождался!

В кабинет ввалился грузный джентльмен с мексиканскими усами и не менее мексиканским орлиным носом. В остальном же его физиономия могла послужить эталоном чистокровного янки, такой холеной и самодовольной она была. Я уже собрался сообщить пришельцу об этом, но он перебил меня радостным возгласом:

– Ага! Вы уже здесь!

– Собственно, а где мне еще быть? – спросил я.

Но он продолжал, не слушая меня:

– Личный номер – шестьдесят шесть шестьсот тринадцать?

– А вот и не угадали, – ответствовал я.

– Позвольте, – он подошел ко мне вплотную и, уставившись на пластиковую карточку, печально спросил: – А это что? Я же вижу, что у вас написано…

– Все правильно, – согласился я, не дав ему закончить фразу, – но здесь написано, что мой личный номер – шестьсот шестьдесят шесть плюс тринадцать, а не так, как вы изволили его прочесть.

– Какая разница?! – взревел янки с носом отъявленного мексиканца.

– Ну, вот, – обиделся я. – А где поэзия мистики, где зловещая окраска моего вновь приобретенного имени? Я имею на это право, черт возьми, раз вы мне его подсунули!

Янки изучающе посмотрел на меня, почти так же, как этим утром оценивал в камере мой нос Мактерри. Впрочем, я уже сильно сомневался, что это была настоящая фамилия моего вербовщика. Судя по тому, как они любили здесь секретничать, так оно и было на самом деле.

– Еще один шутник попался, – хмыкнул янки. – Зря вы это, шестьсот шестьдесят шесть, тринадцать, ох, зря.

– Вы так думаете, тридцать пять тысяч сорок восьмой? – усмехнулся я. – Разве в вашей конторе юмор запрещен?

– Гм, все зависит от обстоятельств, мой друг, и только от них, – он поскрипел стулом, усаживаясь, положил узловатые руки на крышку стола. – И вот еще что… В пределах этой комнаты вы можете называть меня… ну… скажем, Джеком. Так проще, чем каждый раз обращаться друг к другу по номерам.

– Замечательно, – сказал я. – А меня зовите милашкой Сью. По рукам?

И с этими словами я плюхнулся на один из стульев, чем вызвал явное неудовольствие «мексиканца» Джека, отразившееся на его лице. Впрочем, мне на это было глубоко наплевать. Я уже подготовил в голове достойные слова, чтобы ответить колкостью на его предстоящее замечание, но Джек промолчал. Мало того, он даже перестал расстреливать меня взглядом, а, включив компьютер, негромко, но внятно произнес:

– Файл – «Эндрю Хопкинс», раздел – «Новые поступления», код – шестьдесят шесть, шестьсот тринадцать.

Он зыркнул на меня из-за монитора, но я лишь улыбнулся ему уголками губ.

Едва слышно зашелестел винчестер, считывая информацию, и, пока на дисплей выводилась вся моя подноготная, я окончательно осознал себя товаром, который купили современные рабовладельцы.

Да, Мактерри объяснял мне все это, но готов ли я на самом деле отдать себя во власть чужой воле, ведь даже в тюрьме, пусть в самой малой мере, но я все же принадлежал сам себе? Теперь же я был обязан выполнять только приказы свыше, здесь любой самовольный поступок будет расцениваться, как неподчинение, и строго наказываться, пожалуй даже вплоть до водворения обратно в Стрэнк. А туда мне, ох, как не хотелось!

Честно говоря, я ненавижу военную службу. Мой сосед в Нью-Йорке был капитаном ВВС, служил, кажется, в вертолетном полку. Он редко бывал дома, а когда появлялся – всегда отключал телефон. Помню, когда мы еще гонялись за мисс Маргарет Тревор, я услышал, как его пятилетний сын спросил, зачем он это делает? Сосед улыбнулся, усадил пацана на колено и сказал:

– Запомни, сынок, страшнее всего в этой жизни три вещи: обман, предательство и приказ.

Видимо, плохо запомнив первые два слова, мальчишка спросил, что такое «приказ». Отец громко расхохотался, а потом, вмиг став серьезным, ответил:

– Приказ – это когда ты не хочешь что-нибудь делать, а тебя принуждают к этому.

– Почему?

– Потому что ты не имеешь права не подчиниться, иначе тебя сурово накажут.

– Но зачем тебе подчиняться? Ты ведь взрослый.

– Я дал клятву, сынок, и на службе не принадлежу себе.

– И я, когда вырасту, тоже должен буду делать то, что мне скажут другие?

– Надеюсь, что нет. Я не хочу, чтобы ты стал военным…

Почему-то этот разговор, невольным свидетелем которого я стал, врезался мне в память. И вот теперь… Теперь я был уверен в одном: что бы не ждало меня впереди, я не должен поступаться своими принципами. Я освободился из одной клетки, очутившись в другой, пусть более просторной и светлой, но почему я не могу попытаться вырваться и из этой?..

– О чем это вы задумались, Хопкинс?

Я покосился на Джека, успевшего нацепить на переносицу тяжеловесные очки с толстыми линзами, и пожал плечами:

– Да так, ничего. Не каждый день на твоей трассе попадается столько крутых поворотов.

– А-а… Ну-ну, – хмыкнул Джек, вновь обращая свой взор к монитору. – Что ж, у вас не такое обширное досье, чтобы потратить на него кучу времени. Посему, перейдем к формальностям.

Он извлек из ящика стола лист бумаги и положил его передо мной. Это был стандартный бланк, в котором уведомлялось, что отныне такой-то (вместо фамилии значилось пустое место) принят на государственную службу в Центральное разведывательное управление Соединенных Штатов Америки в качестве штатного агента со всеми вытекающими отсюда последствиями. Признаться, последствия мне эти не понравились, но я благоразумно промолчал, внимательно дочитав бумагу до конца.

– Все понятно? – спросил Джек.

Я кивнул.

– Тогда распишитесь внизу и поставьте дату.

Он сунул мне под нос ручку, и я вывел на бумаге свою незамысловатую закорючку.

– Теперь подойдите сюда.

Я покорно встал и, обойдя стол, приблизился к Джеку почти вплотную. Его мясистый загривок так и призывал вцепиться в него зубами, но я вынужден был отказать себе в этом удовольствии. Пришлось ограничиться тем, что я просто заглянул Джеку через плечо и увидел, как он каллиграфическим почерком вносит в бланк мое имя.

«Канцелярская крыса, – подумал я. – Крыса и есть. Интересно, кто он таков? Начальник отдела по работе с кадрами? Хотя, какой там к черту начальник. Рядовой инспекторишко – не больше».

Джек тем временем кончил выводить буковки и, с удовлетворением оценив результат своей работы, крякнул от удовольствия. А может, у него просто в горле запершило, кто знает?

– Так. А теперь давайте сюда свои ладони, – сказал он, глядя на меня поверх очков.

Я повиновался, приложив ладони к электронному дактилосканеру. Через секунду мои отпечатки появились на экране дисплея. Вновь зашуршало считывающее устройство, а потом приятный женский голос произнес:

– Идентифицирован.

«Да, хороший здесь комп, – отметил я. – Восьмой „пентиум“, а, может, и повыше. И блок звукового диалога есть. Вещь не такая уж и распространенная, хотя и не столь редкая. Что ж, компьютерная техника развивается стремительно и, похоже, пределов этому развитию не существует. Взять, хотя бы, тот же виртал…»

Память щелчком выкинула из своих глубин образ Маргарет Тревор, и я поспешил отогнать от себя ненужные мысли.

Джек тем временем производил сканирование подписанного мною документа. Теперь он осядет в электронном архиве ЦРУ, и мне не изъять его оттуда при всем желании.

Что ж, доктор Фауст, ты продал свою душу за услады земные… Так возрадуйся!

Кажется, последнюю мысль я пробормотал вслух. Джек, косо глянув на меня, отключил сканер и сухо сказал, поднимаясь из-за стола:

– Вы знали, на что шли. Теперь возврата нет, и потому вам следует уяснить для себя одну вещь: вы не должны совершать необдуманных поступков, – помолчал и добавил: – Это в ваших же интересах.

А между строк я прочитал: «За тобой, парень, постоянно будут приглядывать, и не дай Бог, ты попытаешься взбрыкнуть».

– Я не пугаю, – продолжал Джек, – и даже не предупреждаю. Просто советую.

– Спасибо, – я шаркнул ножкой. – Премного благодарен, так сказать, за отеческую заботу.

– Ну-ну, – растянул рот в улыбке янки-мексиканец, – сейчас вам будет не до шуток.

Он подошел к той же двери, из которой появился сам двадцать минут назад, и, распахнув ее настежь, бросил:

– Теперь он ваш. Можете приниматься за дело.

– Даже так? – вздохнул я.

– И только так.

«Ну и ладно, – смирился я, – хорошая разминка еще никому не повредила. Тем более, что Стрэнк научил меня работать не только головой, но и кулаками».

Но я ошибся. В комнате, в которую я попал через несколько секунд, явно не собирались проверять прочность моих костей. Тем более, что молодая худосочная девчушка, облаченная в белоснежный халат, и убеленный сединами старик, хотя и выглядевший довольно бодро, при всем желании не смогли бы научить меня хорошим манерам при помощи манер нехороших. Да и, собственно, отчего я решил, что мне собираются вправлять мозги зуботычинами?..

Меня усадили в мягкое, удобное кресло, нацепили на голову какой-то шутовской колпак с множеством разноцветных проводов, а затем девчушка принялась лепить на мое бренное тело кучу всяческой дребедени, из которой, благодаря моей скромной эрудиции, я узнал лишь пневмограф, фиксирующий частоту дыхания; тонометр, измеряющий кровяное давление и потограф, определяющий степень потливости пальцев и ладоней. Кроме того, мою грудь опоясали какими-то трубками и, в довершение, прилепили где только можно добрую дюжину датчиков. Все это было подключено к компьютеру, при помощи которого собирались заглянуть в мою душу, ибо я, наконец, осознал, что передо мной находится полиграф или, как его принято называть в широких кругах, «детектор лжи».

И тогда я занервничал. Не знаю почему, но я занервничал. Мне нечего было скрывать, я и так был весь, как на ладони – рядовой эксперт-убийца без психических отклонений, но, в общем-то, по большому счету, чудак, возомнивший, что в его силах спасти мир…

– Меня готовят для запуска в космос? – неуклюже сострил я, стараясь отвлечься от предстоящей процедуры.

– Здесь вопросы задаю я, – сотворил постную мину на лице старик.

– За сегодняшний день не многовато ли этих самых вопросов? – все же поинтересовался я.